«Деньги отличаются от воинов тем, что их никогда не бывает достаточно. Но если воинов можно позвать, собрать или нанять, то деньги сначала приходится у кого-нибудь найти.»
Из «Записок Анселя де Нантеса»
Другие части цикла
План восстановления Акры занял у Бенедикта и Тарика восемь дней. Первые два они спорили о гавани, следующие три — о складах, потом неожиданно обнаружили, что дорога от королевского причала к рынку тоже относится к торговле, потому что телега, сломавшая колесо в грязи, приносит казне меньше пользы, чем телега, доехавшая до склада. После этого появились водостоки, площадка для разгрузки, ремонт двух ворот, навесы для грузчиков, новые весы, очистка части гавани и ещё несколько вещей, о необходимости которых я прежде даже не подозревал. Тарик хотел делать всё сразу, Бенедикт хотел сначала узнать, сколько это стоит, а я совершил ошибку, поддержав Бенедикта.
На девятый день они пришли ко мне вместе.
Это уже было плохим знаком.
Бенедикт принёс бумаги. Тарик — ещё больше бумаг. Они разложили их на моём столе, некоторое время переставляли листы, пока наконец не остались довольны порядком, после чего Бенедикт положил передо мной последний.
— Это что?
— Итог.
Я посмотрел на цифру.
Потом ещё раз.
— Нет.
— Да.
— Бенедикт.
— Сир Ансель.
— Здесь ошибка.
— Нет.
Я повернулся к Тарику.
— Он ошибся.
— Нет.
— Вы проверяли?
— Трижды.
Я снова посмотрел на сумму. Она не стала меньше.
— За эти деньги можно содержать войско.
— Можно, — согласился Бенедикт.
— Хорошее.
— Зависит от войска.
— Очень хорошее.
— Недолго.
Тарик сел напротив меня и подвинул один из листов ближе.
— Причал дешевле, чем кажется. Склады тоже. Дороже всего всё остальное.
— Какое ещё всё остальное?
— То, без чего причал и склады не имеют смысла.
Он начал загибать пальцы: расчистить подход, заменить часть настила, укрепить каменную набережную, поставить новые швартовные столбы, привести в порядок королевские склады, обеспечить воду, расчистить проезд для телег, отремонтировать весы, нанять людей, которые будут за всем этим следить. Бенедикт время от времени поправлял стоимость, и каждый раз почему-то в большую сторону. К концу перечисления я уже понимал, откуда взялась цифра, но от этого она нравилась мне не больше.
— Хорошо, — сказал я. — Уберём половину.
— Какую? — спросил Тарик.
— Дешёвую.
— Такой нет.
— Тогда ту, которая не нужна.
— Такой тоже нет.
Я посмотрел на Бенедикта.
— Ты специально привёл его?
— Да.
— Зачем?
— Чтобы вы не приказали мне убрать половину.
Тарик улыбнулся. Мне всё меньше нравилось, насколько быстро они научились действовать вместе.
— Сколько есть у нас?
Бенедикт назвал сумму.
Я некоторое время смотрел на него.
— Это шутка?
— Нет.
— Тогда почему ты выглядишь довольным?
— Потому что месяц назад было меньше.
До необходимой суммы нам не хватало настолько много, что слово «не хватало» казалось слишком мягким. Даже если остановить почти все остальные работы, выгрести свободные деньги из казны и надеяться, что до весны не произойдёт ничего неожиданного, мы могли оплатить только начало. А неожиданности в Иерусалимском королевстве имели дурную привычку происходить чаще, чем мне хотелось.
— Я не хочу брать королевские деньги, — сказал я.
Бенедикт посмотрел на меня.
— Это и есть королевские деньги.
— Ты понимаешь, что я имею в виду. Я не хочу писать Балдуину и просить прислать серебро из Иерусалима.
— Тогда остаётся долг.
— Нет.
— Тогда остаётся письмо королю.
— Нет.
Тарик пожал плечами.
— Тогда остаётся плохой причал.
— Это всё ваши предложения?
— Есть ещё чудо, — сказал Бенедикт. — Но я не включал его в расчёты.
Я прошёлся по комнате и остановился у окна. В гавани снова стояли корабли. За последние недели королевский причал немного подлатали, но генуэзский всё равно работал быстрее, и это раздражало меня каждый раз, когда я на него смотрел.
— Если долг, то у кого?
Тарик и Бенедикт переглянулись.
— В таком размере? — переспросил Тарик.
— Да.
— Генуэзцы.
Я повернулся.
— Нет.
— Тогда письмо королю, — сказал Бенедикт.
— Нет.
— Мы уже проходили эту часть разговора.
— Я не стану брать у генуэзцев деньги, чтобы построить причал, который должен с ними конкурировать.
— Почему? — спросил Тарик.
Я посмотрел на него.
Он выдержал несколько мгновений и рассмеялся.
— Хорошо. Это была шутка.
— Очень смешная.
— Мне понравилась.
Бенедикт собрал бумаги.
— Значит, либо король, либо кредиторы.
— Я найду другой способ.
Он посмотрел на меня почти сочувственно.
— Конечно.
Я знал этот тон.
— Уходи.
— С удовольствием.
Тарик поднялся следом.
— Если найдёшь деньги без короля и кредиторов, скажи мне.
— Зачем?
— Хочу посмотреть, где они лежали.
На следующий день я нашёл Бенедикта около полудня. Он сидел в казначействе над какими-то счетами и не выразил никакой радости, когда увидел меня.
— У меня есть идея.
— Сочувствую.
— Где взять деньги.
Он отложил перо.
— Говорите.
— Не здесь.
Бенедикт посмотрел на меня внимательнее.
— Почему?
— Потому что ты сначала скажешь, что я идиот.
— Для этого не обязательно закрываться.
— А потом мы будем считать.
Это его заинтересовало.
Через четверть часа мы сидели в моём кабинете. Я велел принести хлеб, сыр, воду, кувшин вина и две дополнительные свечи. Бенедикт посмотрел на всё это и спросил, сколько времени, по моему мнению, займёт разговор.
— Не знаю.
— Тогда зачем вторая свеча?
— На всякий случай.
Как выяснилось позднее, свечей понадобилось гораздо больше.
Я начал с того, что запретил ему перебивать меня, и уже через несколько минут пожалел об этом, потому что без его возражений моя идея звучала значительно лучше, чем была на самом деле. Мы не могли увеличить плату за вход в гавань: это сделало бы Акру менее привлекательной. Не могли без конца придумывать новые портовые пошлины: часть из них упиралась в старые королевские пожалования, часть ударила бы по торговле, которую мы сами пытались увеличить. Не имело смысла брать больше с товара, который просто прошёл через Акру и отправился дальше в Иерусалим, Дамаск или Египет. Нам было выгодно, чтобы через город проходило как можно больше товара, а значит, наказывать купца за то, что он выбрал нашу гавань, было глупостью.
— Закончили? — спросил Бенедикт.
— Пока да.
— Тогда где деньги?
— В продаже.
Он помолчал.
— Какой?
— В самой Акре.
Бенедикт откинулся назад.
— Продолжайте.
Я объяснил. Если корабль привёз шёлк, разгрузил его в Акре, положил на склад, а через неделю тот же шёлк отправился караваном в Иерусалим, нас это почти не интересовало. Пусть идёт. Пусть корабли приходят, склады наполняются, грузчики получают работу, а караваны уходят через наши ворота. Но если этот шёлк купил человек в Акре и товар остался здесь, произошла уже не перевозка, а продажа внутри города. Королевская власть обеспечивала рынок, стражу, весы, улицы, гавань и порядок. Почему же сама сделка не могла дать городу небольшую долю?
Бенедикт молчал довольно долго.
— Скажите что-нибудь.
— Думаю.
— Это хороший знак?
— Пока нет.
Он встал, подошёл к шкафу и достал несколько свитков. Среди них были копии королевских пожалований генуэзцам. Потом принёс ещё бумаги, записи о старых городских сборах и несколько торговых договоров, существовавших ещё до нашего прихода. Примерно через час мой стол снова выглядел так, будто на нём подрались писцы.
— Если брать со всякой продажи, — наконец сказал он, — вы убьёте рынок.
— Значит, не со всякой.
— С какой?
— С дорогой.
— Что такое дорогая продажа?
Я задумался.
— Большая.
— Что такое большая?
— Бенедикт.
— Именно это будет спрашивать сборщик.
— Тогда с дорогих товаров.
— Каких?
Так началась ночь.
Первым погибло зерно. Я даже не успел предложить его всерьёз: Бенедикт посмотрел на меня так, что я сам вычеркнул слово. За зерном ушли хлеб, мясо, рыба, простое масло, овощи, обычная ткань, железо, дерево и всё, без чего город либо не мог жить, либо не мог строиться. Мы спорили о вине почти час. Бенедикт утверждал, что вино — обычный товар. Я утверждал, что некоторые вина стоят столько, что человек, способный их покупать, переживёт ещё одну монету. Тогда он потребовал объяснить сборщику разницу между обычным и дорогим вином. Я предложил цену. Он нашёл пять способов её обойти за несколько минут. В конце концов мы оставили только привозные дорогие вина выше определённой стоимости сделки и оба были недовольны.
С шёлком оказалось проще. С тонкими привозными тканями — сложнее. Пряности попали в список быстро, но затем мы полчаса выясняли, считать ли пряностью то, что используется лекарями. Благовония остались. Дорогие украшения остались. Некоторые виды стекла появились, исчезли и появились снова. Я попытался добавить дорогие мечи. Бенедикт спросил, хочу ли я обложить налогом вооружение людей, которые защищают город. Мечи исчезли. Потом он попытался вычеркнуть привозные ковры, и уже я спросил, сколько бедняков в Акре покупают привозные ковры. Ковры вернулись.
К полуночи список насчитывал семнадцать пунктов. К часу — двенадцать. К третьему часу после полуночи — девять. Бенедикт настаивал, что хороший сбор должен помещаться на одном листе и быть понятен человеку, который умеет считать, но не обязан каждый раз бегать к казначею за толкованием. Я постепенно начал подозревать, что самая трудная часть управления государством заключается не в том, чтобы придумать правило, а в том, чтобы придумать правило, которое переживёт встречу с людьми.
— Название, — сказал Бенедикт.
Я поднял голову.
— Что?
— Как это будет называться?
— Налог.
— Нет.
— Почему?
— Потому что вы хотите, чтобы его платили.
Я некоторое время смотрел на него.
— Ты монах.
— Да.
— Иногда я забываю.
— Городской сбор.
— Это налог.
— Конечно.
— Но назовём его городским сбором.
— Именно.
Я закрыл глаза.
— Когда-нибудь я запрещу тебе это слово.
К рассвету у нас осталось семь групп товаров. Главное правило оказалось ещё проще списка: сбор возникал не тогда, когда товар входил в гавань, и не тогда, когда покидал её. Он возникал при продаже внутри Акры. Товар мог лежать на складе, менять корабль на телегу, отправляться дальше, возвращаться — всё это нас не касалось. Но если продавец и покупатель заключали сделку в городе и товар предназначался для местного рынка, город получал свою долю. Размер мы сделали достаточно небольшим, чтобы купцу было дешевле заплатить, чем строить вокруг него целую систему обмана, хотя Бенедикт предупредил, что последнее всё равно произойдёт.
Самое интересное обнаружилось под утро.
Перед нами лежала генуэзская грамота.
— Ввоз, — сказал я.
— Свободен.
— Вывоз.
— Свободен.
— Транзит.
— Защищён.
— Земля.
— Их права сохраняются.
— Склады.
— В пределах пожалования.
Я провёл пальцем по строкам.
— А продажа?
Бенедикт ничего не ответил.
Он взял грамоту и прочитал сначала один раз, потом второй. После этого поднялся, достал другую копию, сравнил их и снова сел.
— Бенедикт?
— Молчите.
Я замолчал.
Он читал ещё некоторое время.
— Ну?
— Я просил молчать.
За окном начинало светать. Где-то на улице закричал первый торговец. Я уже почти не чувствовал спины, в кувшине давно закончилось вино, хлеб исчез, хотя ни один из нас не помнил, когда именно мы его съели. Бенедикт наконец положил грамоту на стол.
— Продажа внутри города отдельно не оговорена.
Я почувствовал, как сон проходит.
— Значит?
— Значит, если сбор относится к сделке, а не к ввозу товара…
— Генуэзцы платят.
— Если товар из списка продаётся внутри Акры.
Я улыбнулся.
Бенедикт посмотрел на меня.
— Не улыбайтесь так.
— Почему?
— Потому что именно сейчас вы перестали думать о городской казне.
— Неправда.
— Вы думаете о мессире Ланфранко.
— Немного.
— Сир Ансель.
— Совсем немного.
Он вздохнул и потянул к себе чистый лист.
— Тогда хотя бы сделаем это правильно.
Мы закончили после восхода солнца.
Когда дверь наконец открылась, один из стражников, сидевших снаружи, посмотрел на нас так, словно не был уверен, что выйдут оба. Бенедикт нёс окончательный текст городского сбора. Я нёс копию списка товаров. На столе остались огарки свечей, пустой кувшин и столько испорченного пергамента, что один его вид мог заставить хорошего писца заплакать.
Через три дня распоряжение вывесили у рынка, гавани, городских ворот и королевских складов.
А потом начался шум.
Тарик пришёл ко мне вечером.
Он не кричал.
Лучше бы кричал.
— Ты ввёл налог.
— Городской сбор.
— Ты ввёл налог.
— Небольшой.
— Все налоги небольшие, когда их вводят.
— Он не касается зерна.
— Знаю.
— Масла.
— Знаю.
— Обычной ткани, железа, дерева, мяса, рыбы…
— Ансель.
— Что?
— Я умею читать.
Я решил замолчать.
Тарик сел напротив меня.
— Мои товары он почти не трогает.
— Вот видишь.
— Зато трогает товары людей, которым я продаю свои товары, у которых покупаю другие товары и с которыми собираюсь торговать в этом городе следующие двадцать лет.
— А.
— Да. «А».
Он сообщил мне, что за последние три дня пять человек уже рассказали ему, какой замечательный у него зять. Двое сделали это подробно. Один — почти час. Другой предложил Тарику лично возместить городской сбор, поскольку именно его дочь вышла за человека, который этот сбор придумал.
— И что ты ответил?
— Что у меня одиннадцать детей и я не отвечаю за ошибки каждого из них.
— Я не твой ребёнок.
— Я это тоже объяснил.
Лейла потом рассказала, что в течение следующего месяца отец дважды отказывался признавать меня зятем. В первый раз перед купцами из Иерусалима, во второй — перед каким-то торговцем из Тира. Во второй раз ему напомнили, что Жоффруа называет его дедом, и Тарик ответил, что ребёнок ещё маленький и может ошибаться.
Генуэзцы, напротив, молчали.
Сначала я ждал Ланфранко на следующий день. Потом через день. Через неделю начал беспокоиться. Через две спросил Бенедикта, не пропустили ли мы чего-нибудь. Он ответил, что генуэзские торговые записи поступают исправно и торговля у них идёт даже лучше прежнего. К концу месяца стало понятно, что произошло: они решили, будто городской сбор их не касается.
В некотором смысле я даже понимал почему.
За годы в Святой земле генуэзцы привыкли к тому, что королевские грамоты защищают их от большинства вещей, которыми местные правители пытались обложить торговлю. Они свободно ввозили товар, пользовались своей землёй и складами, отправляли груз дальше и прекрасно знали собственные права. Новый городской сбор осложнил жизнь сирийским торговцам, пизанцам, провансальцам, местным лавочникам и всем остальным, кто продавал товары из нашего списка внутри Акры. Генуэзцы же продолжали торговать так, словно ничего не произошло.
Я не мешал.
Бенедикт тоже.
Каждый вечер его люди записывали сделки.
Через месяц я пришёл в казначейство.
— Сколько?
Он назвал сумму.
Я присвистнул.
— Точно?
— К сожалению для них — да.
— Все записаны?
Бенедикт положил ладонь на толстую связку листов.
— Каждая известная нам продажа.
— Хорошо.
Он посмотрел на меня.
— Сегодня?
— Сегодня.
Бенедикт улыбнулся.
Я редко видел, как он улыбается подобным образом. Это было почти тревожно.
— Спускай псов.
— С радостью.
К концу дня Ланфранко ди Вольта сидел в моей приёмной.
Он пришёл не один. С ним были нотариус, двое генуэзских купцов и три свитка, один из которых я узнал ещё издалека. Королевская грамота. Ланфранко выглядел превосходно. Спокойный, аккуратно одетый, совершенно уверенный в себе. Когда его пригласили войти, он положил документы передо мной с той осторожностью, с какой священник кладёт на алтарь реликвию.
Бенедикт сидел справа от меня.
— Господин бейлиф, — сказал Ланфранко.
— Мессир Ланфранко.
— Полагаю, произошло недоразумение.
— Возможно.
Он слегка улыбнулся. Кажется, мой ответ его обрадовал.
— Ваши люди сегодня потребовали от нескольких генуэзских торговцев уплаты так называемого городского сбора.
— Не так называемого. Городского.
— Разумеется.
Он развернул грамоту.
Я уже знал, где именно он остановит палец.
— Его величество король подтвердил свободу генуэзской торговли в Акре. Наши товары освобождены от королевских пошлин при ввозе. Наши корабли имеют право свободно пользоваться пожалованной частью гавани. Наши люди владеют складами и землёй на условиях, закреплённых этим универсалом. Товары, следующие через Акру дальше, также не могут облагаться дополнительной пошлиной.
— Всё верно.
Ланфранко на мгновение замолчал.
Вероятно, он ожидал спора.
— Рад, что мы понимаем друг друга.
— Полностью.
— Тогда я предполагаю, что распоряжение вашим сборщикам будет отменено.
— Нет.
В комнате стало тихо.
Ланфранко посмотрел на меня.
— Простите?
— Ваши права сохраняются полностью.
— Но…
— Вы не платите за ввоз.
— Да.
— Не платите городской сбор за товар, который вошёл в Акру и отправился дальше.
— Да.
— Мы не берём с вас денег за то, что товар лежит на вашем складе.
— Разумеется.
— Не берём ничего за его вывоз.
— Именно.
Я выдержал небольшую паузу.
— Но вы его продали.
Ланфранко перестал улыбаться.
— Простите?
Бенедикт подвинул к нему копию распоряжения.
— Городской сбор взимается не с товара, мессир Ланфранко. Он взимается с продажи определённых товаров на городском рынке Акры.
— Это пошлина.
— Нет, — сказал Бенедикт.
— Вы просто назвали пошлину другим словом.
— Нет. Если бы вы привезли сто тюков шёлка, оставили их на складе и завтра отправили в Иерусалим, вы не заплатили бы ничего.
— Это не имеет значения.
— Имеет. Потому что двадцать три тюка вы продали здесь.
Ланфранко посмотрел на него.
Потом на меня.
Потом снова на грамоту.
Я видел тот самый момент.
Он понял.
Не согласился. Не смирился. Не перестал искать выход.
Просто понял.
Ланфранко быстро перечитал нужную часть универсала. Потом другую. Его нотариус наклонился к нему и что-то тихо сказал. Ланфранко ответил так же тихо. Они открыли второй документ. Затем третий.
Мы с Бенедиктом ждали.
Мне очень хотелось улыбнуться.
Я не улыбался.
Это было трудно.
— В универсале ничего не сказано о внутренней продаже, — наконец произнёс Ланфранко.
— Мы тоже заметили, — сказал Бенедикт.
Он посмотрел на казначея.
— Это придумали вы?
Бенедикт повернул голову ко мне.
Ланфранко тоже.
— Вместе, — сказал я.
Несколько мгновений он молчал. Я ожидал гнева, угрозы обратиться к королю, длинной речи о заслугах Генуи перед королевством. Возможно, всё это ещё должно было последовать. Но Ланфранко был слишком хорошим торговцем, чтобы продолжать торг после того, как понял, что именно сегодня продавать ему нечего.
Он аккуратно свернул королевскую грамоту.
— Я изучу этот вопрос.
— Разумеется.
— И, если потребуется, обращусь к его величеству.
— Это ваше право.
— Генуя очень серьёзно относится к данным ей обещаниям.
— Я тоже.
Он поднялся.
— Тогда, полагаю, мы ещё вернёмся к этому разговору.
— Не сомневаюсь.
Ланфранко уже повернулся к двери, когда я посмотрел на Бенедикта.
— Брат Бенедикт.
— Сир Ансель?
— Мы ведь кое-что забыли.
Казначей несколько мгновений смотрел на меня.
Потом понял.
На этот раз он улыбнулся первым.
— Разумеется.
Ланфранко остановился.
Бенедикт достал из лежавшей рядом связки один лист.
Толстый.
Очень аккуратный.
— Мессир Ланфранко.
Генуэзец медленно повернулся.
— Да?
— Ваш счёт.
Он посмотрел на лист.
Потом на Бенедикта.
— За что?
— За последний месяц.
Бенедикт протянул ему бумагу.
— Торговля у вас шла очень бойко.
Я всё-таки улыбнулся.
В тот вечер брат Бенедикт впервые за всё время нашей совместной работы не сказал мне, что денег нет.
У нас появились деньги.
