«В молодости мне казалось, что жизнь измеряется битвами. Теперь я знаю: самые важные перемены обычно происходят между ними.»
Из «Записок Анселя де Нантеса»
Другие части цикла
После истории с двумя безантами и семью дирхамами я почти три недели не покидал Бейт-Ралиф.
Для человека, который за предыдущий год успел дважды побывать под Рамлой, защищать Яффу, увидеть короля бегущим с поля боя, а потом возвращающимся во главе армии, три недели показались мне удивительно долгим сроком. Первые дни я просыпался с ощущением, что кого-нибудь обязательно убивают без меня. Потом обнаружил, что люди прекрасно умеют делать это и без моей помощи, а большая часть мира вообще занята вещами куда более важными.
В Бейт-Ралифе собирали урожай.
Масул приходил ко мне почти каждое утро. Он рассказывал о воде, зерне, людях, двух сломанных колёсах, споре из-за границы поля, быке, который каким-то образом оказался собственностью сразу двух семей, и канаве, которую три деревни считали обязанностью четвёртой. Иногда я ловил себя на мысли, что ещё год назад счёл бы всё это незначительными мелочами. После Рамлы они казались мне прекрасными.
Жофруа учился ходить.
Он уже умел вставать, держась за всё, что попадалось под руку, но ещё не понимал, что две ноги сами по себе не являются достаточной причиной, чтобы человек оставался вертикальным. Поэтому большую часть пути от одного предмета мебели к другому он преодолевал с выражением крайней решимости, после чего падал и смотрел на окружающих так, словно виноваты были они.
Однажды он добрался от Лейлы до меня через всю комнату.
Я сидел за столом и разбирал счета. Лейла сидела возле окна и что-то шила. Жофруа отпустил её колено, сделал шаг, второй, третий, остановился, пошатнулся, но удержался.
— Ансель.
— Вижу.
— Тогда убери бумаги.
— Зачем?
Жофруа сделал ещё два шага.
Я понял зачем.
Он добрался до стола, схватился обеими руками за край и одним движением отправил на пол два дня работы Масула.
Лейла засмеялась.
Я посмотрел на сына.
Он посмотрел на меня.
— Это были важные бумаги.
Жофруа ударил ладонью по столу.
— Очень важные.
Он ударил снова.
— Похоже, ему всё равно, — сказала Лейла.
Так начался тот короткий период моей жизни, когда главным врагом порядка в Бейт-Ралифе был человек ростом мне по колено.
Хакон в это время уже ходил без палки по дому, но во дворе ещё иногда брал её. Мариам следила за этим строже, чем любой лекарь, которого я знал. Если он пытался пройти слишком далеко, она каким-то образом появлялась рядом. Если он говорил, что устал не больше обычного, она говорила, что он врёт. Если он тянулся к топору, она просто смотрела.
Обычно этого хватало.
— Я двадцать лет служил императорам, — пожаловался он мне однажды.
— И?
— Никто из них не смотрел на меня так.
Мариам находилась в другом конце двора.
— Она тебя слышит.
Хакон посмотрел туда.
— Вот именно.
Осенью он впервые снова сел на коня.
Мы не устраивали из этого события. Я просто увидел утром во дворе осёдланную лошадь, Хакона рядом и Мариам, стоявшую у стены со сложенными на груди руками.
— Куда?
— До нижней деревни.
— Зачем?
— Проверить людей.
— Каких?
— Твоих.
— Пьетро уже проверяет.
— Пьетро молодой.
— Ему за тридцать.
— Молодой.
Он поставил ногу в стремя.
Я заметил, как изменилось его лицо, когда пришлось перенести вес на повреждённую ногу.
— Хакон.
— Не начинай.
— Я ничего не сказал.
— Поэтому и не начинай.
Он всё-таки поднялся в седло.
Вернулся через два часа злой, мокрый от пота и совершенно счастливый.
На следующий день снова ходил с палкой.
Никто ничего не сказал.
Зима пришла дождями. Хакон начал узнавать их раньше облаков. Иногда утром выходил во двор, несколько шагов проходил молча и говорил:
— После полудня польёт.
Небо оставалось чистым.
Масул смотрел на него, потом на небо.
После полудня лил дождь.
Сначала мы считали это случайностью. После четвёртого раза Масул начал спрашивать Хакона раньше, чем отправлять людей в дальние поля.
— Нога, — объяснил тот.
— Болит?
— Ноет.
— Сильно?
— Достаточно.
Я спросил, почему раньше он не умел предсказывать погоду.
Хакон посмотрел на меня.
— Раньше у меня была хорошая нога.
Весной следующего года я впервые понял, что мой конруа изменился.
После Рамлы я собирал его почти заново. Одни люди пришли потому, что платил король. Другие — потому, что слышали о Яффе. Третьи просто искали господина, который вовремя кормит людей и не забывает имена погибших. Последних оказалось больше, чем я ожидал.
Я не набирал сотню. Мне не нужна была сотня людей, половины которых я не знал и которые исчезнут после первого месяца без добычи. К весне у меня было чуть больше сорока человек, которых я мог посадить в седло, и ещё несколько, которых Пьетро считал перспективными, а Хакон — бесполезными.
Их споры стали одним из моих любимых развлечений.
— Хороший всадник, — говорил Пьетро.
— Плохие руки.
— Научится.
— Голова высоко.
— Опустит.
— Боится удара.
— Перестанет.
— Когда?
— Когда получит.
Хакон думал.
— Тогда посмотрим.
Пьетро постепенно перестал спрашивать меня о каждом решении. Сначала я этого не заметил. Потом однажды обнаружил, что он отправил пятерых людей сопровождать сборщиков в одну из деревень, поменял караул и отпустил двух сержантов на три дня домой.
— Почему ты меня не спросил?
Пьетро насторожился.
— Надо было?
Я хотел сказать «да».
Потом подумал.
— Нет.
С этого дня он спрашивал ещё реже.
Марко, напротив, любил рассказывать мне всё. Иногда значительно больше, чем требовалось. Но если надо было отправить человека на два дня по плохой дороге, найти пропавшую телегу, собрать людей в трёх деревнях или выяснить, почему караван задержался на переправе, я всё чаще посылал его и больше не думал об этом.
Георгий взрослел рядом с ними.
После Яффы я ещё видел в нём мальчика Матфея, которого когда-то взял к себе. К концу 1103 года мне приходилось напоминать себе, что когда-то он был именно таким. Он раздался в плечах, научился молчать, когда говорить не требовалось, и уже мог получить поручение, уехать утром с четырьмя людьми и вернуться через три дня с ответом, а не с новой проблемой.
Правда, после Иерусалима я некоторое время следил за его кулаками.
Без необходимости.
Он тоже сделал выводы.
Не уверен, что именно те, которые хотел я.
Моя собственная служба постепенно приобрела странный характер. Если дело можно было решить мечом, король находил людей получше меня. Если же никто не понимал, кому принадлежит мельница, кто должен чинить дорогу, почему гарнизон берёт хлеб у двух деревень и платит только одной или куда исчезла треть королевского сбора, Сент-Омер почему-то вспоминал обо мне.
Я ездил.
Сначала раздражался.
Потом привык.
За эти два года я видел больше межевых камней, амбаров, колодцев, долговых записей и разгневанных старост, чем за всю предыдущую жизнь. Однажды три дня разбирался, кому принадлежит мельница, и на четвёртый обнаружил, что сама мельница уже полгода не работает. В другой раз два рыцаря спорили о праве собирать плату с дороги, по которой никто не ездил, потому что мост смыло ещё прошлой зимой. Я приказал сначала восстановить мост. Оба остались недовольны.
Сент-Омер, узнав, засмеялся.
— Значит, правильно решил.
— Почему?
— Оба недовольны.
Я тогда ещё не знал, шутил он или действительно считал это способом управления.
Наверное, и то и другое.
Я уезжал из дома на три дня и возвращался через пять. Обещал Лейле вернуться к воскресенью и приезжал во вторник. Иногда возвращался ночью, когда весь дом уже спал. Иногда Жофруа встречал меня во дворе. Сначала он просто бежал навстречу. Потом научился кричать «отец», и это оказалось опаснее любого приказа короля: после этого уезжать стало труднее.
Летом 1103 года Лейла сказала, что снова беременна.
Она сообщила мне об этом вечером, когда я вернулся после очередной поездки. Я ел, она сидела напротив и ждала, пока я закончу рассказывать о двух деревнях, которые три месяца спорили из-за воды.
— Я беременна.
Я перестал жевать.
— Что?
— Я беременна.
— Ты уверена?
Она посмотрела на меня.
— Нет, Ансель. Решила посмотреть, как ты подавишься.
Я отложил хлеб.
— Когда?
— Если всё будет хорошо — зимой.
Я почему-то сразу посмотрел на Жофруа. Он сидел на полу и пытался разобрать деревянную лошадь, которую ему привёз дед.
— Он ещё маленький.
— Это не мешает.
— Я знаю.
— Судя по твоему лицу, не знаешь.
Я встал, обошёл стол и поцеловал её.
Лейла улыбнулась.
— Вот теперь лучше.
Тарик узнал через несколько недель.
Не от нас.
Он приехал с караваном, остановился в Иерусалиме, потом свернул с дороги и появился в Бейт-Ралифе с двумя слугами, тремя тюками товара, подарком Жофруа и видом человека, который ничего особенного не слышал.
— Ты могла сказать отцу.
— Ты был в Дамаске.
— Из Дамаска люди возвращаются.
— Ты вернулся.
— И узнал от торговца маслом.
Лейла посмотрела на меня.
Я поднял руки.
— Я вообще не знаю торговцев маслом.
Тарик пробыл у нас четыре дня, успел поссориться с Масулом из-за цены зерна, помириться с ним из-за цены масла, подарить Жофруа деревянного верблюда и уехать дальше по своим делам. Через два месяца появился снова, на этот раз всего на ночь. Потом мы не видели его до зимы.
Так было правильнее.
У Тарика было одиннадцать детей, караван-сарай, торговые партнёры, должники, кредиторы и дороги, по которым он ездил задолго до того, как я появился в жизни его дочери. Мы были частью его большой семьи, но не её центром.
Лейла переносила вторую беременность спокойнее меня.
Я же после рождения Жофруа слишком хорошо знал, сколько всего может пойти не так.
К осени я начал спрашивать её, как она себя чувствует, настолько часто, что однажды она ответила:
— До твоего вопроса хорошо.
После этого я старался спрашивать реже.
Не всегда получалось.
Живот рос. Жофруа сначала не замечал ничего, потом однажды положил на него ладонь и спросил, что там.
— Ребёнок, — сказала Лейла.
Он задумался.
— Где?
— Внутри.
Жофруа посмотрел на меня.
Я сразу понял, что отвечать придётся мне.
— Пока внутри.
— Почему?
— Потому что маленький.
— Почему?
Я посмотрел на Лейлу.
Она отвернулась, чтобы скрыть улыбку.
— Потому что ещё не вырос.
— Почему?
Так я обнаружил, что войны действительно бывают проще детей.
К зиме Хакон почти перестал пользоваться палкой. Хромота осталась. После долгой езды он берёг левую ногу, а перед дождём становился раздражительнее обычного. Однажды я увидел его во дворе с топором.
Он работал медленно.
Не так, как раньше.
Я остановился посмотреть.
Хакон заметил.
— Что?
— Ничего.
— Тогда иди.
Я ушёл.
В то время я решил, что он просто бережёт ногу.
Позже понял, что дело было не только в ней.
Но это я увидел уже под Акрой.
Мария родилась в январе 1104 года.
Ночь была холодной и дождливой. Меня выставили из комнаты ещё вечером. Я пытался спорить, но Лейла сама велела мне уйти, после чего спор потерял смысл.
Я сидел внизу.
Хакон сидел напротив.
Масул стоял у стола и рассказывал мне о зерне.
— Масул.
— Господин?
— Сейчас?
— Вы всё равно ничего не можете сделать.
Это было настолько разумно, что мне захотелось его ударить.
— Продолжай.
Он продолжил.
Я не запомнил ни слова.
В какой-то момент появился Георгий, постоял у двери, понял, что ничем не поможет, и исчез. Потом пришёл Пьетро. Потом Марко. Через некоторое время я обнаружил, что половина моих людей знает о происходящем и почему-то считает необходимым проходить через двор особенно тихо.
Хакон сидел неподвижно.
— Ты можешь сказать что-нибудь?
— Могу.
— Скажи.
— Дождь к утру закончится.
Я посмотрел на него.
— Спасибо.
— Ты попросил.
Наверху закричала Лейла.
Я встал.
Хакон даже не шевельнулся.
— Сядь.
— Я…
— Сядь.
— Откуда ты знаешь?
— Не знаю. Но если понадобишься, позовут.
Я сел.
Не знаю, сколько прошло времени. Возможно, час. Возможно, несколько минут.
Потом сверху донёсся другой крик.
Очень маленький.
Я замер.
Хакон поднял глаза.
Дверь открылась.
На лестнице появилась повитуха.
— Девочка.
Я встал.
— Лейла?
Повитуха посмотрела на меня.
— Ваша жена тоже девочкой не стала, господин. С ней всё хорошо.
Хакон фыркнул.
Я даже не обернулся.
Лейла лежала уставшая, бледная и совершенно довольная. Рядом с ней находился свёрток, из которого было видно маленькое красное лицо.
Я подошёл.
— Она сердитая.
— Только родилась, а ты уже недоволен характером?
— Я не недоволен.
— Тогда возьми.
— Сейчас?
Лейла посмотрела на меня тем самым взглядом, после которого спорить обычно не имело смысла.
Я взял дочь.
Она оказалась легче, чем я ожидал.
— Мария, — сказала Лейла.
Мы обсуждали имена раньше. Но именно тогда имя впервые стало принадлежать человеку.
— Мария де Нантес, — сказал я.
Лейла улыбнулась.
— Звучит серьёзно.
Мария открыла рот и закричала.
— Очень серьёзно.
Утром к ней привели Жофруа.
Он долго смотрел на сестру.
— Маленькая.
— Да, — сказала Лейла.
— Она останется?
— Останется.
Жофруа подумал.
— Играть будет?
— Потом.
— Когда?
— Когда подрастёт.
Он ещё немного посмотрел на Марию, очевидно оценил предложенные сроки как неудовлетворительные и ушёл искать деревянного верблюда.
Так в доме де Нантес нас стало четверо.
Весна пришла рано.
Мария росла. Жофруа научился говорить почти без остановки. Лейла снова начала выходить во двор и постепенно возвращалась к своим делам. Масул однажды сообщил мне, что одна из деревень второй год подряд заплатила всё положенное вовремя, и произнёс это таким тоном, словно именно это было главным чудом Господним.
Возможно, для него так и было.
Наши восемь деревень уже не казались мне восемью отдельными проблемами. Люди возвращались. Поля обрабатывались. Канавы чистили. Старосты приходили спорить не о том, можно ли им остаться, а о том, кто должен чинить плотину. Мустарибы, возвращение которых когда-то казалось событием, теперь просто жили в своих домах, выращивали урожай, женили детей и ругались с соседями.
Это было лучшим результатом, которого я мог желать.
Конруа приближался к пятидесяти людям. Пьетро и Марко могли увести половину и выполнить приказ без меня. Георгий всё чаще ездил с собственными поручениями. Хакон снова садился в седло и уже не спрашивал разрешения у Мариам, хотя, насколько я видел, всё ещё сообщал ей, куда едет.
Я служил королю.
Возвращался домой.
Снова уезжал.
Возвращался опять.
В какой-то момент я начал думать, что именно так и выглядит жизнь взрослого человека.
Мне было двадцать четыре года.
Я был женат.
У меня было двое детей.
Восемь деревень.
Почти пятьдесят вооружённых людей.
Дом в Иерусалиме.
Человек в нём, который знал о моих расходах больше меня.
Управляющий, который знал о моих землях больше меня.
Жена, которая знала обо мне больше, чем мне хотелось.
И старый варяг, который знал, когда пойдёт дождь.
Наверное, именно тогда я впервые решил, что моя жизнь наконец устроилась.
Весной 1104 года Гуго де Сент-Омер снова приехал в Бейт-Ралиф.
Я увидел его из окна.
Сначала всадников на дороге.
Потом знакомую фигуру впереди.
За Гуго ехало около десятка людей. На этот раз телеги не было.
Я вышел во двор.
Хакон уже стоял там.
— Дождя не будет, — сказал он.
— Очень полезно.
— Я стараюсь.
Гуго въехал в ворота.
Я дождался, пока он остановит коня.
— Нет.
Гуго посмотрел на меня сверху.
— На этот раз — да.
— Я ещё ничего не спросил.
— Поэтому отвечаю заранее.
Он спешился.
Из дома вышла Лейла с Марией на руках. Жофруа бежал следом и остановился, увидев незнакомых лошадей.
Гуго поклонился Лейле.
— Госпожа де Нантес.
— Господин де Сент-Омер.
Он посмотрел на ребёнка.
— Я многое пропустил.
— Вам следовало приезжать отдыхать чаще, — сказала Лейла.
Гуго посмотрел на меня.
— Я предлагал.
— Не слушайте его, — сказал я. — Что случилось?
— Ничего.
— Тогда зачем ты здесь?
Он посмотрел на Хакона, потом на моих людей во дворе, на дом, на Лейлу с дочерью и Жофруа, который уже пытался подобраться к его коню.
Мне почему-то запомнилось, что Гуго на мгновение задержал взгляд на всём этом.
Будто понимал, что именно собирается нарушить.
Потом посмотрел на меня.
— Акра.
