«Крепость можно взять штурмом. Город приходится брать каждый день заново — камнем, хлебом, деньгами и терпением. Последнего мне всегда недоставало больше всего.»
Из «Записок Анселя де Нантеса»
Другие части цикла
К осени Акра перестала напоминать город, который только что взяли штурмом. На западной стене ещё белели новые камни, в сгоревшем квартале между домами оставались пустые места, и после дождя там пахло мокрой золой. Несколько домов возле гавани так и стояли без крыш, потому что их владельцы всё ещё спорили с королевскими чиновниками, церковью, генуэзцами или друг с другом о том, кому именно они принадлежат. Но на рынках снова кричали торговцы, мастерские открывались ещё до рассвета, корабли разгружались у причалов, а городские ворота по утрам приходилось открывать раньше, чем хотелось Хакону. Генуэзцы продолжали делать то, что генуэзцы делали лучше всего: пользоваться каждой строкой полученных от короля грамот так, словно Господь лично продиктовал её нотариусу. За несколько месяцев я узнал, что склад может одновременно принадлежать одному человеку, стоять на земле другого, быть заложенным третьему и использоваться четвёртым; что право разгружать корабль не обязательно означает право хранить выгруженное, а право хранить — продавать; что два человека могут совершенно искренне считать себя владельцами одного дома и оба предъявить грамоты, подтверждающие это. Ланфранко ди Вольта появлялся у меня нечасто. В этом не было необходимости. Иногда достаточно было его имени на пергаменте.
Арно за то же время успел рассказать о Каркасоне стольким людям, что слово «Каркасон» стало почти боевым сигналом. Пьетро и Марко научились исчезать раньше, чем он произносил второй слог. Георгий однажды выпрыгнул через окно первого этажа. Сам Арно этого не заметил и закончил историю перед двумя стражниками, которые не могли уйти с поста. Бенедикт тем временем превратил отчётность в разновидность наказания. Однажды он потребовал от меня объяснить, почему за неделю на восточных воротах израсходовали на три факела больше положенного. Я ответил, что не знаю. Он сказал, что именно поэтому и спрашивает. Я предложил спросить начальника ворот. Он объяснил, что уже спросил и теперь хочет знать, почему я не спросил раньше. После этого я начал понимать, почему некоторые люди уходят в пустыню.
Лейла, напротив, освоилась в Акре быстрее меня. Дом она нашла через девять дней после приезда. Он стоял достаточно близко к центру, чтобы до цитадели можно было добраться пешком, и достаточно далеко от гавани, чтобы ночью не слышать каждого пьяного моряка: большой каменный дом с внутренним двором, небольшой конюшней, верхней галереей и плоской террасой, с которой за крышами было видно море. По утрам над ними поднимались мачты, а вечером солнце садилось прямо за кораблями. Мне дом понравился. Лейла сообщила, что это хорошо, потому что она уже договорилась о цене. Я решил не спрашивать, зачем тогда меня вообще привели его смотреть. Через месяц Жоффруа знал соседние улицы лучше меня. Ему исполнилось три, и он окончательно пришёл к выводу, что должность отца существует главным образом для того, чтобы стражники позволяли его сыну трогать вещи, которые другим детям трогать запрещено. Мария росла значительно спокойнее брата, что мы поначалу приняли за добрый знак. Позднее выяснилось, что она просто ещё не научилась ходить.
С Лейлой оказалось сложнее. Не для меня — для Акры. Я довольно быстро обнаружил, что жена королевского бейлифа представляет для некоторых людей почти такой же интерес, как сам бейлиф, а временами даже больший. Рыцари приводили к ней жён, купцы — сестёр, вдовы вспоминали о дальнем родстве с людьми, которых я никогда не встречал. Женщины из франкских семей приглашали её в гости, после чего совершенно случайно выяснялось, что чей-нибудь брат ищет службу, муж спорит из-за дома, сын хочет попасть в гарнизон, а кузен уже третий месяц ожидает решения по складу. Сначала Лейла рассказывала мне об этом вечером. Потом перестала.
— Почему? — спросил я.
— Потому что ты начинаешь злиться.
— Они используют тебя, чтобы добраться до меня.
— Конечно.
— Тебя это не беспокоит?
Она посмотрела на меня с искренним удивлением.
— Я дочь торговца, Ансель.
После этого я тоже перестал спрашивать.
Так прошло лето, а за ним начало осени. Город понемногу собирался обратно, и однажды утром мы собрались в моём кабинете: Арно стоял у окна, Пьетро сидел на сундуке у стены, Хакон занял единственный стул кроме моего и вытянул больную ногу, которая после дождя снова начала беспокоить его, хотя сам он утверждал, что просто так удобнее. Марко принёс три списка. Увидев их, Бенедикт наверняка испытал бы счастье, но, к счастью, его с нами не было.
— Начинай, — сказал я.
Марко развернул первый лист.
— В постоянном королевском гарнизоне девяносто восемь человек.
— Было сто.
— Один сломал руку.
— А второй?
— Женился.
Я посмотрел на него.
— Это мешает служить?
— Его жена считает, что да.
Арно хмыкнул.
— Значит, девяносто восемь, — продолжил Марко. — Из людей, которых привёл сир Арно, осталось сто сорок три.
— Остальные?
— Часть вернулась к королю. Семнадцать ушли в другие отряды. Девять нашли службу у рыцарей. Четверо решили, что станут купцами.
— Получилось?
— Один уже просится обратно.
— Умный человек, — сказал Хакон.
Марко перевернул лист.
— За четыре месяца к нам пришли сто семьдесят шесть человек.
Я поднял брови.
— Столько?
— Пришли — не значит остались.
— Сколько осталось?
— Восемьдесят один.
— Остальные?
— Двадцать три не подошли сразу. Четырнадцать ушли сами. Один украл сапоги у товарища. Трое подрались с людьми из Пизы. Двое с генуэзцами.
— Этих надо было оставить, — сказал я.
Марко поднял глаза.
— Я так и сказал.
Хакон посмотрел на меня неодобрительно.
— Продолжай.
— Ещё шестеро оказались слишком старыми.
Арно повернулся от окна.
— Кто это решил?
— Ты.
— Тогда правильно.
Система, которую мы придумали несколько месяцев назад почти на ходу, неожиданно начала работать. Людей, уже служивших раньше, забирали Пьетро и Арно, проверяли и распределяли по стенам, воротам и гарнизону. Тех, кто приезжал с Запада с крепкими руками, хорошими намерениями и полным отсутствием представления о строевой службе, получал Хакон. Поначалу он проклинал меня за это почти ежедневно. Потом перестал. Это беспокоило меня гораздо больше.
— В страже шестьдесят четыре, — сказал Марко. — Из них пятьдесят два уже можно ставить самостоятельно.
— Пятьдесят, — поправил Хакон.
— Вчера ты сказал пятьдесят два.
— Вчера Жиль и Этьен были трезвые.
Марко зачеркнул что-то.
— Пятьдесят.
— А остальные четырнадцать? — спросил я.
— Учатся.
— Чему?
— В основном не бить людей без команды.
Арно одобрительно кивнул.
— Полезный навык.
— Особенно для стражи, — сказал Пьетро.
Я откинулся на спинку кресла. Восемьдесят один человек за несколько месяцев не казались большой цифрой для города размером с Акру, но ещё весной у нас не было и этого. Теперь у ворот стояли люди, которых мы сами отобрали, по ночам ходили патрули, на рынке знали, кого звать при драке, а на причалах появились постоянные посты. После двух пожаров Хакон заставил держать бочки с водой в нескольких местах, и торговцы перестали спорить с ним после того, как он предложил следующему недовольному самому тушить собственную лавку.
— Значит, всё хорошо, — сказал я.
Никто не ответил.
Я посмотрел на них.
— Что?
Хакон почесал бороду.
— Есть ещё одно.
— Конечно.
— Твой отряд.
— Что с ним?
— Маленький.
— У меня почти пятьдесят человек.
— Именно.
— Ещё есть гарнизон.
— Королевский.
— Стража.
— Акрийская.
— Люди Арно.
— Пока.
Арно кивнул.
— Король их заберёт.
— Когда? — спросил я.
— Когда понадобятся.
Это было достаточно точное описание королевской службы. Хакон наклонился вперёд и посмотрел на меня уже без всякой усмешки.
— Я говорю о твоих людях.
Я понял.
— Мне не нужны сто рыцарей.
— Мне тоже.
— Тогда что ты предлагаешь?
— Сержантов.
Он произнёс это так, словно ответ был очевиден.
— Пеших. Хороших. Не этих, которых мы ловим на пристани и учим держать щит правильной стороной. Людей, которые могут пройти двадцать миль, встать строем и не побежать, когда перед ними появится конница.
— Сколько?
— Двести.
Я рассмеялся. Хакон нет.
— Ты серьёзно?
— Да.
— Двести человек?
— Лучше двести.
— А хуже?
— Сто.
Арно оторвался от окна.
— Сто.
Хакон посмотрел на него.
— Двести.
— Сто для начала.
— Потому что ты старый.
— Ты тоже.
— Ты старше.
— Поэтому я говорю сто.
Пьетро улыбнулся. Марко сделал вид, что занят списками.
— Зачем мне двести пехотинцев? — спросил я.
Хакон посмотрел на меня так, как когда-то смотрел в Антиохии, когда я задавал особенно глупый вопрос.
— Чтобы они у тебя были.
— Великолепное объяснение.
— Ты бейлиф Акры.
— Именно поэтому у меня есть гарнизон.
— Пока ты в Акре.
Я перестал улыбаться.
— А когда Балдуин позовёт тебя?
— Куда?
— Откуда я знаю? В Египет. К Дамаску. Под какой-нибудь город, о котором мы сегодня ещё не слышали. Он король. Найдёт.
Арно усмехнулся.
— В этом он хорош.
— И что ты поведёшь? — спросил Хакон. — Сорок человек?
— Сорок восемь хватило под Акрой.
— Нет.
В комнате стало тихо. Хакон не повышал голоса и не пытался спорить со мной как командир с командиром. Он просто говорил то, что считал очевидным, и именно поэтому его слова прозвучали тяжелее.
— Под Акрой тебе повезло. Нам всем повезло. Не строй войско так, будто это будет происходить каждый раз. Конницы тебе пока хватает. Рыцари дорогие. Лошади ещё дороже. Нужна пехота. Сержанты. Копья. Щиты. Два десятка арбалетчиков, если найдём хороших. Люди, которые будут твоими независимо от того, где ты находишься.
— Их надо кормить.
— Да.
— Платить.
— Да.
— Вооружать.
— Именно.
Я посмотрел на Пьетро.
— Что думаешь?
— Сто.
— Марко?
Он поднял листы.
— Сколько денег?
— Предатель.
— Я веду списки.
Арно пожал плечами.
— Начни со ста. Если окажется мало, Хакон получит удовольствие сказать, что предупреждал.
— Я и так скажу, — ответил Хакон.
Я встал.
— Хорошо. Посчитаем.
Хакон кивнул.
— Сто?
— Я сказал: посчитаем.
— Значит, сто.
— Хакон.
— Господин.
В дверь постучали. Вошёл один из стражников и сообщил, что в гавани снова спор. Когда выяснилось, что спорят генуэзцы с пизанцами, я уже шёл к двери.
— Господин, — окликнул Марко.
— Что?
— Вы даже не спросили, кто виноват.
— Именно это я и собираюсь выяснить.
Хакон поднялся.
— Я с тобой.
— Зачем?
Он посмотрел на меня.
— Потому что ты слишком рад.
По дороге я успел убедить себя, что наконец поймал генуэзцев. Это было приятно. За последние месяцы они успели выиграть у меня спор о складе, спор о двух домах, спор о месте разгрузки леса и ещё один спор, суть которого я так до конца и не понял, но Бенедикт сообщил, что мы проиграли его на двенадцать безантов. Теперь пизанцы обвиняли их в незаконном сборе денег с кораблей, и я шёл быстро, а Хакон хромал рядом. За нами следовали шестеро городских стражников, и я поймал себя на том, что смотрю на них с некоторой гордостью: все были в одинаковых простых акетонах, у каждого копьё, короткий меч или дубинка, у троих круглые щиты. Они ещё не походили на людей моего конруа, но уже не походили и на тех растерянных ремесленников, которых Хакон получил летом.
— Неплохо, — сказал я.
— Кто?
— Твои.
— Один вчера уснул на посту.
— Какой?
— Тот, которым ты сейчас любуешься.
Я перестал любоваться.
У генуэзского причала нас ждали человек пятнадцать. Пизанский купец кричал. Генуэзец не кричал. Уже одно это заставило меня насторожиться.
— Господин бейлиф! — увидев меня, пизанец двинулся навстречу. — Наконец-то.
— Что произошло?
— Они требуют деньги.
Я посмотрел на генуэзца.
— Пошлину?
— Нет, — спокойно ответил тот.
— Сбор?
— Нет.
Пизанец всплеснул руками.
— Он называет это платой!
— За что?
Генуэзец указал на причал.
— За причал.
Я посмотрел на доски под ногами.
— Объясни.
— С удовольствием. Наши люди содержат этот причал. Мы меняем настил. Ремонтируем сваи. Держим швартовщиков. Очищаем место у стенки. Если требуется новый канат, он есть. Если ломается доска, её меняют.
— И берёте деньги с кораблей.
— Если корабль пользуется нашим причалом.
— Корабль входит в королевскую гавань.
— За вход мы ничего не берём.
— Но он платит вам.
— Если пользуется нашим причалом.
— А если не хочет?
— Не платит.
— И куда ему идти?
Генуэзец указал рукой.
Я проследил взглядом и впервые, кажется, увидел королевский и генуэзский причалы не как части одной гавани, а как две совершенно разные вещи. Генуэзский настил был ровным, швартовные столбы целыми, возле сложенных канатов находились рабочие, а у нас часть настила была новой, остальная — нет, один столб наклонился к воде так, словно собирался в неё лечь, у дальнего края не хватало нескольких досок, между камнями у берега скопился мусор, а более крупному судну было проще остановиться дальше и разгружаться через лодки. Всё это я видел и прежде. Просто раньше смотрел на гавань как человек, которому принадлежит гавань. Теперь впервые посмотрел как капитан корабля, которому нужно выбрать, куда пристать.
— Есть королевский причал, — сказал я.
Пизанец посмотрел на меня.
— Вы там были?
— Конечно.
— На причале?
Я помолчал.
— Недавно.
— Тогда вы понимаете, почему я здесь.
Мне это не понравилось.
— Значит, ты признаёшь право генуэзцев брать деньги?
— Нет.
— Но пользуешься их причалом.
— Потому что вашим пользоваться невозможно.
— Не невозможно.
— У меня корабль, господин бейлиф, а не телега.
Хакон кашлянул. Я посмотрел на него. Он с большим интересом изучал море.
— Что?
— Ничего.
— Ты смеёшься?
— Нет.
— Врёшь.
— Да.
Генуэзец терпеливо ждал. Я потребовал грамоту, и она, конечно, у него была. Не на сбор пошлины, не на налог и не на право требовать деньги с каждого входящего судна. Генуэзцам было предоставлено право содержать собственные причальные сооружения и распоряжаться ими в пределах пожалованной части гавани. Я прочёл соответствующую строку дважды, потом третий раз, хотя от этого она не изменилась.
— Здесь не написано, что вы можете брать плату.
— Здесь также не написано, что мы обязаны бесплатно ремонтировать причал для пизанцев.
Пизанец выругался. Генуэзец улыбнулся, совсем немного. Мне захотелось арестовать его, но причины я не нашёл.
— Сколько вы требуете?
Он назвал сумму.
Я посмотрел на пизанца.
— Это много?
— Да.
— А сколько стоит разгрузить корабль лодками у королевского причала?
Он помолчал, и я понял всё раньше, чем услышал ответ.
— Больше.
Хакон снова кашлянул.
— Значит, вы построили хороший причал и теперь берёте деньги с тех, кто им пользуется, — сказал я генуэзцу.
— Мы не строили его с нуля.
— Неважно.
— Тогда да.
— И это не пошлина.
— Нет.
— Не сбор.
— Нет.
— А плата за услугу.
— Именно.
Я ненавидел слово «именно». Его слишком любили люди, которые только что доказали мне, что имеют право забрать мои деньги.
— Платите, — сказал я пизанцу.
Он побагровел.
— Господин бейлиф!
— Или разгружайтесь у королевского причала.
Пизанец посмотрел туда, потом на меня.
— Я заплачу.
— Я так и думал.
Он ушёл ругаться с генуэзцами о размере платы, а я остался у воды вместе с Хаконом. Перед нами лежал город, ради которого весной погибли люди: каменные стены, башни, крыши, склады, рынки. В гавани стояли корабли из Италии, Сирии, Египта, Кипра и тех мест, названия которых я не всегда мог правильно произнести. Каждая мачта означала товар, каждый товар — деньги. Но корабли подходили к генуэзскому причалу, потому что там были хорошие доски. Это было почти оскорбительно просто.
— Ну? — спросил Хакон.
— Что?
— Ты очень спешил.
— Я надеялся, что они нарушили закон.
— А они?
— Нет.
— Жаль.
— Очень.
Некоторое время мы смотрели на гавань.
— Хакон.
— Да?
— Сколько стоит починить причал?
Он посмотрел на меня.
— Я похож на плотника?
— Нет.
— Тогда спроси Бенедикта.
— Он скажет, что денег нет.
— Значит, ты уже знаешь ответ.
Я снова посмотрел на покосившийся столб. Взять Акру оказалось легче.
Домой я вернулся после заката. Само это слово появилось незаметно: ещё летом я возвращался из цитадели «к Лейле», потом — «в дом», а к осени уже возвращался домой. На верхней галерее горела лампа, Лейла сидела там с Марией на руках, и дочь сосредоточенно пыталась оторвать украшение от материнского платья. Отсюда снова была видна гавань, что после сегодняшнего дня казалось почти издевательством.
— Где Жоффруа?
— Спит.
— Уже?
— Хакон показывал ему, как держать щит.
Я остановился.
— Что?
— Деревянный.
— Это ничего не меняет.
— Жоффруа думает иначе.
Я сел рядом. Лейла посмотрела на меня внимательнее.
— Что случилось?
— Генуэзцы.
— Что они сделали?
— Починили причал.
Она ждала.
— И?
— Теперь берут за него деньги.
— С кого?
— Со всех, кто хочет им пользоваться.
— Много?
— Достаточно.
— Причал хороший?
Я повернулся к ней.
— Лейла.
— Что?
— Ты должна быть на моей стороне.
— Я на твоей стороне.
— Не похоже.
— Причал хороший?
— Хороший.
— А твой?
— Он не мой. Королевский.
— Я спросила не это.
Я посмотрел на гавань.
— Плохой.
— Тогда почини.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
— На что?
Она улыбнулась.
— Вот теперь понимаю.
Я рассказал ей про доски, сваи, швартовщиков, рабочих, про то, что королевский причал требует ремонта, часть складов тоже, подход к нему нужно расчистить, а если мы хотим принимать больше кораблей, придётся думать не только о стенах. Всё это стоило денег, которых, по словам Бенедикта, у нас не было. Вернее, деньги у него всегда были, но каждый раз, когда я хотел их потратить, выяснялось, что они уже кому-то принадлежат.
— Значит, нужны новые, — сказала Лейла.
— Именно.
Я замолчал.
— Ненавижу это слово.
Она засмеялась. Мария тоже издала какой-то звук, который я решил считать поддержкой матери.
— Мне нужен человек, который понимает торговлю, — сказал я. — Не просто считает деньги. Бенедикт считает лучше всех, кого я знаю. Но если спросить его, как заработать десять безантов, он сначала объяснит, почему нельзя потратить пять.
Лейла задумалась.
— Позови отца.
Я посмотрел на неё.
— Тарика?
— У меня только один отец.
— Зачем?
— Ты только что объяснил.
— Он торговец.
— Да.
— Он будет думать о собственной выгоде.
Лейла посмотрела на меня так, словно я сообщил ей, что море мокрое.
— Конечно.
— Это тебя не беспокоит?
— Если отец перестанет думать о собственной выгоде, я первая позову лекаря.
Я рассмеялся.
— Я серьёзно.
— Я тоже.
Она передала мне Марию, и дочь немедленно ухватила меня за палец.
— Отец давно хочет закрепиться в Акре.
— Вот именно.
— Что?
— Он хочет закрепиться в Акре.
— Да.
— Значит, попросит что-нибудь взамен.
— Конечно.
— Ты опять это говоришь.
— Потому что ты каждый раз удивляешься одному и тому же.
Я посмотрел на море. Где-то внизу горели огни генуэзской части гавани.
— Что ему нужно?
— Склад. Возможно, контора. Люди здесь. Место для караванов. Не знаю. Спроси его.
— И после этого он будет советовать мне, как бороться с генуэзцами?
— Не бороться.
— А что?
— Зарабатывать.
Это прозвучало почти неприлично.
— Бенедикт его возненавидит.
— Возможно.
— Тарик возненавидит Бенедикта.
— Нет.
— Почему?
— Потому что отец любит людей, которых трудно обмануть.
Я посмотрел на неё.
— А Бенедикт?
Лейла немного подумала.
— Бенедикт любит деньги.
— Он монах.
— Поэтому ему приходится делать вид, что не любит.
Я засмеялся так громко, что Мария испугалась и едва не заплакала. Пришлось некоторое время ходить с ней по галерее, а когда она успокоилась, я снова посмотрел на гавань.
— Значит, Тарик.
— Тарик.
— Он возьмёт с меня дорого.
— Обязательно.
— Ты ужасная дочь.
— Зато хорошая жена.
С этим я спорить не стал.
Тарик приехал через двенадцать дней и, как обычно, не один. За ним следовали два сына, четверо слуг, писец, трое вооружённых людей, шесть мулов и столько тюков, что я сначала решил, будто он уже переезжает в Акру. Тарик объяснил, что это товар, обнял Лейлу, затем Жоффруа, потребовал показать Марию и только после этого вспомнил обо мне.
— Сир Ансель.
— Тарик.
Он улыбнулся.
— Говорят, вы теперь управляете Акрой.
— Кто говорит?
— Все.
— Они преувеличивают.
— Тогда городом управляет кто-то другой?
Я подумал.
— Нет.
— Значит, не преувеличивают.
На следующее утро я привёл его к Бенедикту. Казначей уже знал, зачем я его позвал, и это не улучшило его настроение.
— Что он получит? — спросил Бенедикт прежде, чем Тарик успел сесть.
— Доброе утро, — сказал Тарик.
— Доброе. Что вы получите?
Тарик посмотрел на меня.
— Он всегда такой?
— Сегодня он вежливый.
— Понятно.
Тарик сел.
— Я хочу арендовать склад.
Бенедикт даже не моргнул.
— Какой?
— Пока не знаю.
— Тогда откуда знаете, что хотите?
— Потому что мне нужен склад.
— В королевской части гавани?
— Желательно.
— По обычной цене?
Тарик улыбнулся.
— По хорошей.
— Для кого?
— Для меня.
Бенедикт впервые посмотрел на него с интересом. Я сел между ними. Мне показалось, что это самое безопасное место.
— Ещё? — спросил Бенедикт.
— Дом для людей. Небольшой двор. Возможность держать там товары, приходящие караваном.
— Возможность есть у всех.
— Тогда мне ничего не нужно.
— Кроме хорошей цены.
— Конечно.
Бенедикт посмотрел на меня.
— Я говорил.
— Что?
— Он ничего не делает бесплатно.
Тарик развёл руками.
— Я торговец.
— Именно.
— Не говори так, — попросил я.
Они оба посмотрели на меня.
— Почему? — спросил Бенедикт.
— Неважно.
Я рассказал Тарику о причале. Он слушал молча, потом попросил повторить размер платы и, услышав сумму, сообщил, что она невелика.
— Пизанец считал иначе.
— Пизанцы всегда считают иначе, когда платят генуэзцам.
— Ты на чьей стороне?
— На своей.
Бенедикт неожиданно кивнул. Я посмотрел на него, но он сделал вид, что ничего не произошло. Тарик тем временем подошёл к окну и попросил показать гавань. Мы показали. Королевский причал было видно отсюда хуже, чем генуэзский, но достаточно. Тарик долго смотрел на него, потом начал задавать вопросы: сколько кораблей приходит в месяц, сколько пользуется королевским причалом, сколько генуэзским. Бенедикт отвечал, сначала приблизительно, потом всё точнее.
— Вот ваши деньги, — наконец сказал Тарик.
— Где?
— Там.
Он указал на гавань.
Я посмотрел.
— Я вижу корабли.
— Именно.
Я вздохнул.
— Что?
— Ничего. Продолжай.
Тарик вернулся к столу.
— Вы думаете неправильно.
Бенедикт нахмурился.
— Объясните.
— Вы спрашиваете, сколько стоит починить причал.
— Естественно.
— Спросите, сколько стоит его не чинить.
В комнате стало тихо. Бенедикт перестал хмуриться. Тарик взял чистый лист и начал перечислять то, чего я раньше почти не замечал: если корабль приходит к генуэзцам, они получают деньги за разгрузку; затем кораблю нужен склад, рабочие, телеги, вода, иногда охрана. Один хороший причал тянул за собой десяток других услуг, и каждая оставляла в чьих-то руках несколько монет.
— Если королевский причал будет пригоден, часть кораблей пойдёт туда, — продолжил Тарик. — Не потому, что любит короля. Потому что будет дешевле или удобнее. С них можно брать плату за причал.
— Не пошлину, — сказал я.
Тарик посмотрел на меня.
— Конечно не пошлину.
— Просто уточняю.
— Потом им понадобится склад. Рабочие. Телеги. Возможно, охрана.
Бенедикт поднял руку.
— Охрана оплачивается казной.
— Почему?
Бенедикт замер.
— Потому что…
Он не договорил. Тарик улыбнулся, совсем немного. Я впервые увидел, как кто-то заставил брата Бенедикта задуматься посреди возражения. Мне понравилось.
— Продолжайте, — сказал казначей.
Через четверть часа стол был завален цифрами, через половину они спорили о стоимости дерева, через час — о том, должен ли город сам нанимать грузчиков или сдавать право отдельным артелям, а через два я перестал понимать половину разговора. Это напомнило мне встречу Бенедикта с Масулом, но только отчасти. С Масулом они соглашались. С Тариком они спорили. Постоянно.
— Нет, — говорил Бенедикт.
— Почему?
— Дорого.
— Зато принесёт деньги.
— Когда?
— Через год.
— Значит, год денег не будет.
— Если ничего не сделать, их не будет и через два.
— Дерево дешевле купить зимой.
— Зимой ремонтировать хуже.
— Тогда весной.
— Весной корабли уже придут.
— Пусть ждут.
Тарик посмотрел на меня.
— Вот поэтому у вас плохой причал.
— У меня?
— У короля.
— Так лучше.
Бенедикт постучал пальцем по листу.
— Если мы сделаем это, сколько получим?
Тарик назвал сумму.
— Слишком много.
— Вы спросили, сколько можно получить.
— Я спрашивал правду.
— Тогда отнимите четверть.
— Почему четверть?
— Потому что люди воруют, ошибаются и ленятся.
Бенедикт впервые за весь разговор улыбнулся.
— Половину.
— У вас плохие люди.
— У меня реальные.
Они сошлись на трети. Я понял, что начинаю любить эту пару. Потом Тарик напомнил о складе. Я перестал.
— Хорошо, — сказал я. — Допустим, мы даём тебе склад.
— Сдаёте.
— Сдаём.
— По хорошей цене.
— По обычной.
— Тогда зачем мне помогать вам?
Бенедикт ответил раньше меня:
— Потому что хороший королевский причал увеличит торговлю в той части гавани, где будет стоять ваш склад.
Тарик посмотрел на него. Бенедикт посмотрел на Тарика. Я молчал.
— Сколько? — спросил Тарик.
Бенедикт назвал цену аренды.
— Много.
— Мало.
— На четверть меньше.
— На десятую часть.
— Пятую.
— Восьмую.
— Шестую.
— Согласен.
Они пожали руки.
Я смотрел на них.
— Подождите.
Оба повернулись.
— Что?
— Вы только что договорились?
— Да, — сказал Тарик.
— Без меня?
Бенедикт пожал плечами.
— Вы бейлиф. Можете запретить.
Я подумал.
— Не буду.
— Тогда договорились.
Тарик снова повернулся к бумагам.
— Теперь о причале.
Я поднял руку.
— Нет.
Они посмотрели на меня.
— Обед.
— Мы не закончили, — сказал Бенедикт.
— Поэтому и обед.
— Это займёт ещё немного времени.
Я вспомнил Масула.
— Нет. Я уже слышал эту ложь.
Тарик рассмеялся. Бенедикт нет, но бумаги всё-таки собрал. На выходе он задержался возле меня.
— Сир Ансель.
— Что?
— Соглашайтесь.
— На что?
— На его помощь.
Я посмотрел вслед Тарику.
— Даже с учётом склада?
— Особенно с учётом склада.
— Почему?
Бенедикт поправил связку бумаг под мышкой.
— Потому что теперь я знаю, чего он хочет.
И ушёл.
Я остался у окна. Внизу лежала гавань: хороший генуэзский причал, плохой королевский и корабли между ними, каждый из которых привёз в Акру что-нибудь, что кто-то хотел купить. Весной я смотрел на этот город и думал о стенах. Осенью впервые начал смотреть на него и видеть деньги. В тот день мы ещё не починили ни одной доски, но, как позднее выяснилось, именно тогда начался настоящий ремонт Акры.
