I. Утро после победы
«Одни люди исполняют обет и возвращаются домой. Другие, исполнив его, вдруг понимают, что домой им возвращаться уже некуда.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.другие части цикла
Я проснулся еще до рассвета.
Несколько мгновений лежал неподвижно, вслушиваясь в непривычную тишину лагеря. После трех лет непрерывных походов и сражений человек невольно начинал искать опасность даже во сне. Казалось, вот-вот прозвучит тревожный рог, где-то заржут встревоженные кони, а сержанты снова побегут вдоль палаток, поднимая людей в строй. Но ничего этого не происходило. Лишь потрескивали угли в догорающих кострах да негромко переговаривались часовые, сменявшие ночной дозор.
Я выбрался из палатки и невольно вдохнул полной грудью прохладный утренний воздух. Вчерашнее поле битвы еще скрывалось в легкой дымке, а над покинутым лагерем фатимидов кое-где продолжали подниматься тонкие струйки дыма. Несмотря на победу, никто не позволял себе расслабляться. Люди спокойно надевали кольчуги, проверяли оружие и седлали коней. Все ожидали одного — что визирь аль-Афдал попробует взять реванш.
Ведь, несмотря на поражение, его армия еще существовала. Тысячи воинов успели укрыться за стенами Аскалона, сам визирь остался жив, а город считался одной из сильнейших крепостей всего побережья. Никто не сомневался, что сегодняшний день может оказаться не менее тяжелым, чем вчерашний.
Я нашел Роберта возле небольшого костра. Герцог уже облачился в кольчугу и, сидя на складном походном стуле, неторопливо пил разбавленное водой вино, глядя куда-то в сторону крепости. Рядом молча стоял Хакон, который, вопреки своему обыкновению, даже не пытался шутить.
— Доброе утро, господин, — произнес я, подходя ближе.
Роберт кивнул, не отрывая взгляда от горизонта.
— Доброе, Ансель.
Некоторое время мы молчали. В такие минуты слова были совершенно не нужны. Каждый думал об одном и том же.
— Как думаете… выйдут? — наконец спросил я.
Герцог не ответил сразу.
— Если бы я был на месте аль-Афдала, — медленно произнес он, — я бы попытался выиграть время. За стенами крепости численное превосходство уже ничего не значит.
Он сделал еще один глоток вина и поставил кубок на землю.
— Но визирь вчера оказался умнее, чем многие ожидали.
Не успел он договорить, как со стороны передовых дозоров донесся звук рога. Через несколько мгновений на ближайшем холме показались всадники. Разведчики возвращались галопом, и по тому, как их встречали дозорные, стало ясно — они привезли важные вести.
Лагерь мгновенно ожил.
Сержанты начали строить десятки, оруженосцы подвели коней, рыцари привычным движением опустили забрала. Все происходило настолько быстро и слаженно, словно вчерашняя битва вовсе не стоила нам сил. За годы похода армия научилась собираться за считанные минуты.
Однако вместо приказа выступать прозвучало совсем другое распоряжение.
— Всем старшим — на холм.
Вместе с Робертом и Хаконом я поднялся вслед за князьями. Отсюда открывался широкий вид на равнину, уходившую далеко к югу. Несколько мгновений я всматривался вдаль, пытаясь понять, что именно увидели разведчики.
Потом заметил.
Там, где вчера стояла египетская армия, теперь медленно двигалась длинная полоса пыли.
Она уходила прочь.
Не к нам.
От нас.
Сначала мне показалось, что противник просто меняет лагерь. Но вскоре один из разведчиков подтвердил то, о чем уже начали догадываться все присутствующие.
— Египтяне отступают.
Он перевел дыхание.
— Ночью визирь аль-Афдал покинул Аскалон и отплыл морем в Египет. Остатки армии отходят вслед за ним.
На вершине холма воцарилось молчание.
Никто не кричал от радости.
Никто не бросал вверх шлемы.
Мы просто стояли и смотрели вслед уходящей армии.
И именно тогда, наблюдая, как последние колонны фатимидов медленно исчезают в утренней дымке, я впервые по-настоящему почувствовал, что Первый крестовый поход завершился.
Не в тот день, когда мы поднялись на стены Иерусалима.
Не тогда, когда пал последний защитник Святого города.
И даже не вчера, когда под Аскалоном была разбита армия визиря.
Он закончился именно сейчас.
В то тихое августовское утро, когда наш последний противник без боя уходил обратно в Египет, а мы впервые за долгие годы поняли, что впереди нас ждет не очередное сражение, а неизвестное будущее, к которому никто из нас не был готов.
II. Что остается после победы
«После каждой войны остаются две добычи. Одну можно унести в седельной сумке. Другую — только в собственной голове.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
Едва разведчики подтвердили, что египетская армия окончательно отступает, лагерь вновь пришел в движение. Но теперь это была уже совсем другая суета. Никто не спешил строиться в боевые порядки, не проверял копья и не подтягивал подпруги перед атакой. Вместо этого повсюду раздавались голоса писцов, интендантов и десятников. Казалось, за одну ночь войско крестоносцев превратилось из армии в огромную мастерскую, где каждый получил новое дело.
Роберт собрал своих маршалов возле шатра визиря, который теперь служил ему временным штабом. На грубо сколоченном столе лежали восковые таблички, несколько пергаментов и карта окрестностей. Я уже привычно занял место рядом с писцами, готовясь записывать распоряжения.
— Господа, — спокойно начал герцог, — вчера мы выиграли битву. Сегодня нужно сделать так, чтобы эта победа кормила нас не одну неделю, а многие месяцы.
Он обвел взглядом собравшихся и, как всегда, сразу перешел к делу.
— Продовольствие — переписать полностью. Каждый мешок зерна, каждую бочку масла, каждый бурдюк с вином. Все, что годится для хранения, отправить в обоз.
Он сделал короткую паузу.
— Затем животные. Лошади отдельно. Рабочие волы отдельно. Верблюды тоже забираем. Не для красоты.
По лагерю пробежали легкие смешки.
Роберт и сам улыбнулся.
— Поверьте, через год хороший верблюд будет полезнее дорогого кубка.
Затем герцог указал рукой на кузницу, устроенную египтянами прямо под открытым небом.
— Кузнечные мехи, наковальни, молоты, клещи, запас железа. Забирайте все. Если кузнец сможет подковать лошадь или выковать новый наконечник копья, значит, вещь стоит того, чтобы везти ее в Иерусалим.
Я быстро заносил распоряжения на табличку и невольно поймал себя на мысли, что разговор совсем не походил на обычный раздел добычи. За три года похода мне довелось видеть, как после побед люди прежде всего бросались искать золото, драгоценности или дорогие ткани. Роберт же ни разу не произнес ни слова о серебре.
Словно угадав мои мысли, он подошел к стоявшей неподалеку повозке, достал из нее тяжелый кузнечный молот и положил его на стол.
— Вот настоящее богатство.
Следом рядом оказался мешок зерна.
— И вот еще одно.
Потом герцог поднял обычную железную лопату.
— А этим, господа, можно построить новую деревню.
Несколько молодых рыцарей переглянулись. Один из них, совсем еще юный бургундец, осторожно спросил:
— Господин… а что делать с коврами? С серебряной посудой? С дорогими тканями?
Роберт спокойно посмотрел на него.
— Если после зерна, инструментов и оружия останется место в обозе — забирайте.
Он пожал плечами.
— Если нет — оставьте.
Рыцарь явно ожидал другого ответа.
— Но ведь это огромное богатство…
— Нет.
Герцог покачал головой.
— Богатство — это то, без чего нельзя пережить зиму.
Он положил ладонь на мешок с зерном.
— Хлеб.
Затем коснулся молота.
— Ремесло.
После этого взял в руки подкову.
— И хорошие дороги.
Он оглядел каждого из нас.
— Все остальное лишь делает жизнь приятнее.
На несколько секунд в шатре стало совсем тихо.
Первым эту тишину нарушил Хакон.
— Знаешь, Роберт…
Он усмехнулся.
— Иногда ты говоришь так, будто всю жизнь был не герцогом, а старостой какой-нибудь деревни.
Роберт громко рассмеялся.
— Возможно.
Потом его улыбка исчезла.
— Но если мы действительно собираемся остаться на этой земле, нам придется научиться думать именно как старосты.
Не как завоеватели.
А как люди, которым здесь жить.
Эти слова тогда почти никто не оценил.
Большинство рыцарей уже мечтали о возвращении домой, в Нормандию, Фландрию, Лотарингию или Прованс. Им казалось, что самое трудное осталось позади. Лишь спустя годы я понял, что именно в то утро Роберт произнес, пожалуй, самую важную фразу за весь поход.
Завоевать страну было трудно.
Но построить ее оказалось неизмеримо труднее.
III. Послы Аскалона
«Иногда белое знамя приносит больше тревоги, чем красное. После долгой войны человек успевает привыкнуть к врагу. К миру — гораздо труднее.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
Работа в лагере продолжалась почти до полудня. Телеги одна за другой наполнялись зерном, инструментами и оружием, писцы сверяли записи, а десятники следили, чтобы среди общей суеты никто не пытался присвоить добычу раньше времени. Войско уже жило не ожиданием нового сражения, а предстоящим возвращением в Иерусалим. Казалось, поход действительно подошел к своему завершению.
Именно в это время со стороны Аскалона появились всадники.
Их было пятеро. Они ехали медленно, не скрываясь и не пытаясь приблизиться неожиданно. Над одним из них развевалось большое белое полотнище. Увидев его, часовые не стали натягивать луки. Каждый понимал, что так идут не на бой.
Так идут на переговоры.
Весть быстро дошла до князей. Уже через несколько минут возле шатра Готфрида вновь собрались почти все предводители похода. Роберт жестом приказал мне следовать за ним, и вскоре я, как и многие другие младшие рыцари, занял место чуть позади своих господ. Мы не участвовали в переговорах, но могли видеть лица людей, от решений которых зависела судьба Святой земли.
Послы остановились в нескольких шагах от собравшихся. Их старший оказался уже немолодым человеком с аккуратно подстриженной седой бородой. На нем не было ни кольчуги, ни меча — только длинная светлая одежда, поверх которой был наброшен простой темный плащ. Рядом стоял сирийский христианин, согласившийся переводить разговор.
После взаимных приветствий старший посол заговорил спокойно, без страха и без высокомерия. Его слова переводчик передавал медленно, чтобы никто не усомнился в их смысле.
— Старейшины и жители Аскалона не желают продолжения войны.
По рядам князей пробежал едва заметный шум.
Посол продолжил.
— Они видели поражение армии визиря. Египет ушел. Помощи больше не будет.
Он ненадолго замолчал.
— Поэтому город готов открыть ворота.
Несколько рыцарей невольно переглянулись. Даже самые осторожные из нас понимали, что подобное предложение означало почти невозможное. Одна из сильнейших крепостей Палестины могла перейти в руки крестоносцев без новой осады и без тысяч погибших.
Я заметил, как Роберт едва заметно кивнул самому себе. Для любого полководца это был лучший исход из всех возможных.
Но затем переводчик произнес следующую фразу.
— Однако…
Он поднял взгляд на собравшихся.
— Есть одно условие.
Тишина стала почти осязаемой.
— Жители Аскалона откроют ворота только графу Раймунду Тулузскому.
На этот раз никто не произнес ни слова.
Я посмотрел сначала на Раймунда, затем на Готфрида. Оба сохраняли спокойствие, хотя было видно, что подобного поворота событий они не ожидали.
Переводчик, чувствуя возникшее напряжение, поспешил объяснить причину.
— Жители города знают, что граф Раймунд пытался удержать своих людей от излишнего кровопролития во время взятия Иерусалима. Они надеются, что под его властью смогут избежать участи, которая постигла Святой город месяц назад.
Я невольно отвел взгляд.
За последние недели мне уже приходилось слышать подобные разговоры от сирийских христиан. Для нас Иерусалим стал величайшей победой, исполнением данного Богу обета. Для многих жителей Востока он превратился в страшное предупреждение. Война редко оставляет одинаковую память победителю и побежденному.
Несколько долгих мгновений никто не нарушал тишину.
Каждый понимал, что сейчас решается судьба не только Аскалона.
Решалось нечто гораздо большее.
IV. Раскол
«Враг редко замечает мгновение своей победы. Союзники почти всегда замечают мгновение своего разлада.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
Несколько долгих секунд никто не произносил ни слова. Послы терпеливо ждали ответа, а князья словно заново оценивали положение, в котором неожиданно оказались. Еще вчера все было просто. Перед нами стояла армия врага, и каждый прекрасно понимал, что нужно делать. Сегодня враг исчез, оставив после себя город, готовый добровольно открыть ворота. Казалось бы, победа была полной. Но именно теперь выяснилось, что самое трудное начинается после окончания битвы.
Первым нарушил молчание Раймунд Тулузский.
— Передайте старейшинам, — спокойно произнес он, — что я принимаю их предложение. Если жители откроют ворота добровольно, я гарантирую безопасность городу и его людям.
Переводчик уже хотел передать его слова, но в этот момент вперед выступил Готфрид.
Он не повышал голоса и не пытался говорить громче остальных. Напротив, его спокойствие заставило всех присутствующих насторожиться еще сильнее.
— Прежде чем давать подобные обещания, — сказал он, — следует помнить одну простую вещь. Аскалон — земля Иерусалима.
Он посмотрел прямо на Раймунда.
— Следовательно, если город открывает ворота франкам, он должен перейти под власть Защитника Гроба Господня.
Раймунд выдержал его взгляд.
— Нет.
Ответ прозвучал спокойно, почти буднично.
— Они открывают ворота не франкам.
Он сделал небольшую паузу.
— Они открывают их мне.
Никто не вмешался.
Даже ветер, казалось, стих над лагерем.
Готфрид сделал еще один шаг вперед.
— После падения Иерусалима каждый город этой земли становится частью нового государства.
— Возможно.
Раймунд слегка кивнул.
— Но жители Аскалона сами выбрали, кому готовы доверить свою судьбу.
Он говорил без вызова, скорее как человек, убежденный в собственной правоте.
— Если мы нарушим данное им слово, завтра нам уже не откроет ворота ни один город Святой земли.
Это был сильный довод.
Я заметил, как несколько князей едва заметно переглянулись.
Но Готфрид остался непреклонен.
— Если сегодня каждый князь станет принимать капитуляцию от собственного имени, завтра никакого Иерусалимского государства уже не будет.
Он произнес эти слова спокойно, без раздражения.
— Будет лишь союз нескольких владетелей, каждый из которых считает себя хозяином своей добычи.
Именно тогда я впервые понял, что спорят они вовсе не об Аскалоне.
Раймунд говорил о данном слове.
Готфрид — о будущем государства.
И что хуже всего…
Оба были правы.
Я украдкой посмотрел на Роберта.
За весь разговор он не произнес ни единого слова.
Стоя немного в стороне, герцог внимательно слушал обоих, словно пытался найти решение, которое устроило бы всех. Но чем дольше продолжался разговор, тем отчетливее становилось видно: такого решения не существует.
Наконец я тихо наклонился к нему.
— Господин…
Он перевел на меня взгляд.
— Почему вы молчите?
Роберт еще несколько секунд наблюдал за спорящими князьями.
Потом так же тихо ответил:
— Потому что оба говорят правду.
Я удивленно посмотрел на него.
Герцог тяжело вздохнул.
— И именно поэтому договориться будет почти невозможно.
Эти слова я запомнил на всю жизнь.
До того дня мне казалось, что люди спорят потому, что один из них ошибается.
Лишь много позже я понял, что самые тяжелые споры рождаются тогда, когда правы оба. Именно такие разногласия почти никогда не заканчиваются настоящей победой одной из сторон.
V. Город, который так и не сдался
«Иногда осада заканчивается раньше, чем начинается. Не потому, что стены оказались неприступными, а потому, что люди по обе стороны ворот перестали понимать друг друга.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
Переговоры продолжались еще почти час. Послы несколько раз уходили к своим людям, затем возвращались обратно, пытаясь найти решение, которое устроило бы обе стороны. Но с каждой новой беседой становилось все очевиднее: уступать никто не собирался.
Со стен Аскалона внимательно наблюдали за происходящим. Горожане прекрасно видели, что среди победителей возник спор. Для людей, переживших падение Иерусалима лишь по рассказам беженцев, это был тревожный знак. Они надеялись договориться с одним человеком, а вместо этого оказались свидетелями разногласий между всеми главными князьями похода.
Наконец послы вернулись в последний раз.
Старший из них выглядел заметно более усталым, чем несколькими часами раньше. Он поклонился собравшимся и спокойно произнес через переводчика:
— Старейшины благодарят вас за ответ.
Он сделал небольшую паузу.
— Но открыть ворота они готовы только графу Раймунду.
Вновь наступило молчание.
Готфрид ответил почти сразу.
— Тогда город не будет принят.
Никакой злости.
Никаких угроз.
Лишь твердая уверенность человека, считавшего, что уступить сейчас — значит с самого начала ослабить власть нового государства.
Раймунд тоже не изменил своего решения.
— Я не нарушу слова, которое уже дал этим людям.
Послы переглянулись.
Кажется, именно в этот момент они окончательно поняли, что соглашения не будет.
Они молча поклонились и, не произнеся больше ни слова, направились обратно к городу.
Мы долго смотрели им вслед.
Когда всадники приблизились к воротам, над стенами Аскалона еще несколько мгновений развевалось белое полотнище переговорщиков. Затем тяжелые створки медленно закрылись.
Глухой удар дерева о камень отчетливо разнесся по всей долине.
Не знаю почему, но этот звук запомнился мне гораздо сильнее, чем грохот вчерашнего сражения.
Потому что вчера мы потеряли людей.
А сегодня…
Мы потеряли целый город.
Я повернулся к Роберту.
Герцог долго смотрел на стены Аскалона, словно все еще надеялся, что ворота вновь откроются.
Но этого не произошло.
— Господин…
Он медленно покачал головой.
— Поздно.
Несколько минут спустя Раймунд приказал своим людям сворачивать лагерь.
Он не повышал голос и никого не обвинял. Просто понял, что продолжать переговоры больше бессмысленно. Почти одновременно похожий приказ отдал Роберт Фландрский. Вскоре вслед за ними начали собираться и нормандцы.
Я удивленно посмотрел на своего господина.
— Мы тоже уходим?
— Да.
— Но ведь город…
Роберт тяжело вздохнул.
— Если князья не могут говорить одним голосом, осада не имеет смысла.
Он еще раз взглянул на стены крепости.
— Готфрид не сможет взять Аскалон теми силами, что останутся у него.
И оказался прав.
Когда войска Раймунда, Роберта Куртгёза и Роберта Фландрского начали отходить от города, Готфрид еще некоторое время оставался под стенами, надеясь изменить решение союзников или заставить гарнизон капитулировать. Но жители Аскалона уже сделали свой выбор. Теперь они никому не доверяли.
Через несколько часов лагерь у стен крепости окончательно опустел.
Аскалон так и остался непокоренным.
Позже историки будут много спорить, кто оказался прав в тот день — Раймунд или Готфрид. Одни скажут, что граф Тулузский упустил редкую возможность, поставив личную честь выше интересов государства. Другие обвинят Готфрида в излишнем упрямстве и нежелании искать компромисс.
Я прожил достаточно долгую жизнь, чтобы перестать искать виноватых.
Но одно понял наверняка.
В тот августовский день под стенами Аскалона мы потеряли не крепость.
Мы потеряли единство, которое три долгих года вело нас через половину мира к Иерусалиму. И вернуть его уже не удалось.
VI. Выполненные обеты
«Каждый человек приходит к Святому Гробу со своим обетом. Но далеко не каждый понимает, что делать после того, как этот обет исполнен.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
На следующее утро армия снялась с лагеря. Никто больше не смотрел в сторону стен Аскалона. Город остался позади, вместе со спором, который уже невозможно было разрешить. Колонны крестоносцев одна за другой потянулись к Иерусалиму той же дорогой, по которой всего несколько дней назад шли навстречу последней битве.
Дорога оказалась удивительно тихой. Не слышно было ни привычных разговоров о предстоящем сражении, ни споров о том, где искать воду или где удобнее разбить следующий лагерь. Люди ехали молча, словно каждый размышлял о чем-то своем. За три года похода мы привыкли жить ожиданием новой цели. Теперь же впереди не было ни осады, ни битвы, ни далекого города, который еще предстояло освободить.
Где-то в середине пути я поравнялся с Робертом. Герцог ехал спокойно, время от времени поправляя поводья. Рядом, как всегда, держался Хакон, который в этот день тоже был необычайно молчалив.
— Господин, — наконец спросил я, — что теперь?
Роберт посмотрел на меня и слегка улыбнулся.
— Теперь?
Он перевел взгляд на дорогу.
— Для большинства людей поход закончился.
Я не сразу понял, что он имеет в виду.
— Многие скоро отправятся домой, — продолжил он. — Кто-то вернется в Нормандию, кто-то во Фландрию, кто-то в Прованс. Они дали обет прийти к Святому Гробу. Они его исполнили.
Некоторое время мы ехали молча.
Потом Роберт неожиданно спросил:
— А ты, Ансель?
Я растерялся.
— Я…
Ответа у меня не было.
Я никогда всерьез не думал о том, что будет после Иерусалима. Все эти годы моя жизнь состояла из дорог, лагерей, осад и битв. Мне казалось, что так будет всегда.
Герцог, словно угадав мои мысли, негромко рассмеялся.
— Вот видишь.
Он указал рукой вперед.
— Остальные уже смотрят на запад.
Я машинально обернулся. Где-то далеко за морем лежали Нормандия, Франция, Англия, дома тех людей, что пережили поход.
— А ты…
Роберт снова посмотрел на меня.
— Ты все время смотришь на восток.
Я удивленно поднял голову.
Только теперь понял, что он прав.
Мои мысли были вовсе не о доме. Я думал о дорогах Палестины, о небольших деревнях, которые мы проезжали, о людях, оставшихся жить на этой земле, о караванах, которые еще совсем недавно вел Тарик, о складах, которые предстояло наполнить, о колодцах, которые нужно будет очистить, и о крепостях, которым еще только предстояло стать опорой нового королевства.
Я сам не заметил, когда Святая земля перестала быть для меня далекой целью.
Она стала домом.
Во второй половине дня впереди показались стены Иерусалима. На башнях уже развевались латинские знамена, а колокола начали звонить еще до того, как наша колонна подошла к воротам. Горожане выходили навстречу победителям. Сирийские христиане, армяне, франки, паломники — все смешались в одной шумной толпе. Кто-то благодарил Бога, кто-то искал глазами родных, кто-то просто радовался тому, что война наконец закончилась.
Я остановил коня перед городскими воротами и поднял взгляд на стены.
Всего месяц назад мы шли к ним с лестницами и таранами.
Теперь возвращались домой.
Тогда, летом тысяча девяносто девятого года, никто из нас еще не знал, что впереди Святую землю ждут новые войны, новые осады и новые крестовые походы. Не знали мы и того, что многим нашим товарищам вскоре предстоит отплыть обратно в Европу, а другим — навсегда остаться здесь.
Но одно стало ясно уже тогда.
Первый крестовый поход завершился.
Обеты были исполнены.
И именно в тот день для меня началась совсем другая жизнь. Не жизнь паломника и не жизнь завоевателя.
Жизнь человека, которому предстояло стать одним из первых слуг нового Иерусалимского королевства.
