I. Прошел месяц
«В молодости мне казалось, что дом — это место, откуда человек пришел. Понадобилось пройти половину мира, чтобы понять: иногда дом находится там, куда ты еще только решаешь остаться.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
Другие части цикла
На заставу я вернулся на следующий день после полудня. Ночь мы провели в Иерихоне, где раненых приняли люди Тарика, а утром я передал караванщиков местным христианам и отправился обратно с теми же десятью всадниками. Лейла осталась в городе. Перед отъездом мы поговорили всего несколько минут, причем почти исключительно о потерянных товарах, погибших людях и следующем караване. После нашей вчерашней поездки вдвоем это показалось мне даже немного странным, но тогда я решил, что так и должно быть. В девятнадцать лет мужчина способен довольно уверенно рассуждать о войне, политике и воле Господа, оставаясь совершенно беспомощным перед куда более простыми вещами.
Первый столб я увидел примерно за полмили до заставы.
Сначала мне показалось, что Дрого выставил новый дорожный знак. Потом ветер качнул висевшее на перекладине тело, и я все понял. Еще через сотню шагов стоял второй столб. Дальше — третий. Дрого не устроил общей виселицы возле крепости. Он растянул их вдоль дороги, чтобы любой человек, приближавшийся к заставе с востока, успел хорошо рассмотреть предупреждение еще до того, как увидит наши стены. На одном из столбов сидели вороны. Они лениво поднялись при нашем приближении, сделали круг над дорогой и вернулись обратно, едва мы проехали мимо.
Надписей рядом не было. Они были не нужны. На Востоке говорили на десятках языков, но смысл виселицы понимали все.
Дрого встретил меня у ворот так, словно ничего особенного не произошло. Остатки разграбленного каравана уже стояли во дворе, уцелевших мулов отвели в загон, товары пересчитали и сложили под навесом. Погибших похоронили утром неподалеку от крепости. Из пленных не осталось никого.
— Быстро ты, — сказал я, спешиваясь.
Дрого пожал плечами.
— А чего ждать?
— Хотя бы меня.
— Зачем?
Я посмотрел в сторону дороги.
Он проследил за моим взглядом и понял.
— Они убили людей на дороге, которую нам приказали охранять.
— Знаю.
— Значит, разбойники.
— Знаю.
— А разбойникам один удел.
Спорить мне было не с чем. Я сам произнес эти слова вечером на месте нападения. Наверное, просто впервые почувствовал их настоящий вес.
Дрого некоторое время смотрел на меня, затем вдруг спросил:
— Девушку доставил?
— Доставил.
— Живая?
— Как видишь.
Он усмехнулся.
— Ее я как раз не вижу.
Я толкнул его в плечо и пошел к крепости.
На этом история с разбойниками для нас закончилась.
Для дороги — только началась.
За следующий месяц на ней больше не напали ни на один караван.
Прошел месяц.
Потом еще несколько дней.
Работа продолжалась, и крепость менялась теперь почти ежедневно. Башню подняли еще на один ярус и накрыли деревянной кровлей. На верхней площадке установили железную корзину для сигнального огня. Ворота обили полосами железа, над ними появился небольшой помост для стражи. Стены уже полностью замыкали внутренний двор, а в тех местах, где восстановить древнюю кладку оказалось невозможно, Михаил приказал сложить новую. Она отличалась от старой и цветом, и размером камней, но меня это почему-то радовало. Крепость не притворялась древней. По ее стенам легко можно было увидеть, где заканчивались люди, жившие здесь столетия назад, и начинались мы.
Казарма могла принять двадцать человек постоянно, а если постелить солому прямо на полу и потесниться — гораздо больше. Конюшню закончили почти одновременно с амбаром. Старую цистерну очистили и заново обмазали известью, а рядом наконец довели до воды колодец. В первый день, когда из него подняли полное ведро холодной прозрачной воды, половина сотни собралась вокруг, словно мы обнаружили золото. Старый Михаил попробовал воду первым, подержал ее во рту, серьезно кивнул и только после этого разрешил пить остальным.
Дрого утверждал, что за два месяца его сотня окончательно испорчена.
— Вчера Жильбер объяснял мне, почему этот камень нельзя ставить в угол.
— И?
— Он был прав.
— Ужасно.
— Именно. Еще месяц — и придется распускать людей. Они начнут требовать плату как мастера.
Но я видел, что он гордился ими не меньше моего. Воины, которые в первые дни не умели правильно замесить раствор, теперь сами поправляли новичков. Один из сержантов настолько хорошо освоил плотницкое дело, что сирийский мастер предложил ему после службы остаться работать с ним. Сержант ответил, что лучше снова пойдет на сельджуков. Потом подумал и спросил, сколько платят плотникам.
Самой надежной частью нашей жизни стали караваны Тарика. Они приходили каждые несколько дней, и после нападения купец увеличил охрану, хотя необходимость в этом постепенно исчезала. Слух о виселицах распространился по округе быстрее любого гонца. Пастухи снова начали пользоваться дорогой, небольшие торговцы присоединялись к крупным обозам, а возле источника почти каждый вечер останавливались путники. То, ради чего Роберт приказал построить заставу, происходило прямо у нас на глазах: дорога оживала.
Вместе с караванами продолжала приезжать Лейла.
Не всегда. Иногда обоз приводил один из приказчиков Тарика, иногда его старший сын, чье имя я так и не научился правильно произносить. Но если на башне замечали знакомую фигуру впереди колонны, я почему-то почти всегда оказывался возле ворот раньше, чем караван успевал подняться к крепости.
Поначалу я объяснял это необходимостью проверять грузы.
Потом тем, что Лейла привозила письма от Тарика.
Затем тем, что она лучше приказчиков знала, какие материалы нам нужны.
Все эти объяснения были совершенно разумными.
И совершенно лживыми.
Я ждал ее.
Это понимал Дрого. Это понимал Георгий. Это, судя по его неизменной улыбке, понимал даже старый Михаил. Вероятно, последним человеком в крепости, который понял происходящее, был я сам.
Лейла тоже изменилась. Вернее, изменилось мое отношение к ней. Я уже не видел в ней только дочь Тарика, которой отец доверяет караваны. Я узнал, что она великолепно считает, немного читает по-гречески, знает арабский и сирийский, разбирается в ценах на зерно лучше любого нашего интенданта и способна полчаса торговаться из-за стоимости одного мула, а потом без раздумий отдать бедной семье мешок муки. Она могла быть веселой, язвительной, невероятно упрямой и совершенно не умела признавать, что ошиблась.
Последнее особенно раздражало.
Главным образом потому, что ошибалась она редко.
Однажды мы почти целый вечер спорили из-за навеса над зерновым складом. Я считал, что его достаточно вынести на локоть от стены. Лейла требовала два.
— Зачем?
— Солнце.
— Зерно лежит внутри.
— Стена нагревается.
— Она каменная.
— Именно поэтому нагревается.
— Лейла, мы уже построили половину крыши.
— Значит, половину придется переделать.
Я посмотрел на Дрого, надеясь найти поддержку.
Он поднял обе руки.
— Меня здесь нет.
Навес переделали.
Через неделю я признал, что она была права.
— Что ты сказал? — спросила Лейла.
— Ничего.
— Нет, повтори.
— Я сказал, что так действительно лучше.
Она улыбнулась с таким удовлетворением, что мне немедленно захотелось разобрать навес обратно.
Иногда она оставалась на заставе до следующего утра. Тогда после ужина мы поднимались на башню, где ветер немного спасал от дневной жары, и разговаривали обо всем, что не имело отношения к строительству. Я рассказывал ей о Нормандии — о дождях, зеленых полях, холодном море и монастыре, в котором вырос. Она рассказывала о Дамаске, караванах своего отца, детстве среди бесконечных братьев и сестер и о том, как впервые поехала с торговцами, когда была еще ребенком. Иногда мы спорили о вещах, в которых ни один из нас ничего не понимал. Иногда просто молчали.
Мне нравилось это молчание.
Наверное, именно тогда все и произошло.
Не в тот вечер, когда я нашел ее связанной возле разграбленного каравана. Не на дороге в Иерихон, когда она сидела позади меня на лошади. И уж точно не в нашу первую встречу у ворот крепости.
Чувство пришло незаметно, между мешками зерна, строительными лесами, счетными табличками и бесконечными караванами.
Я убеждал себя, что жду извести.
Потом — железа.
Потом — писем Тарика.
Лишь много позже признался самому себе, что ни известь, ни железо не заставляют человека по пять раз за утро подниматься на башню и смотреть на дорогу.
И вот однажды утром часовой наверху действительно увидел всадников.
Только на этот раз это был не караван.
— Из Иерусалима!
Я поднялся на стену и прикрыл глаза ладонью от солнца. По дороге двигался небольшой конный отряд. Впереди развевались два знамени.
Одно я узнал сразу.
Нормандские львы.
Второе принадлежало человеку, которому теперь служила эта земля.
Рядом со мной появился Дрого.
Он несколько мгновений смотрел на приближавшуюся процессию, потом тихо выругался.
— Что?
— Роберт.
Я кивнул.
— Вижу.
— И Готфрид.
— Тоже вижу.
Дрого посмотрел на двор, где валялись инструменты, стояли недоделанные козлы, сушились рубахи, а двое наших людей как раз пытались поймать вырвавшуюся из загона козу.
Потом снова посмотрел на знамена.
— Ансель…
— Что?
— Кажется, пора сделать вид, что мы все это время работали.
II. Крепость
«Есть особенное удовольствие в том, чтобы показать человеку выполненную работу. Особенно если два месяца назад этот человек оставил тебя посреди груды камней и приказал построить крепость.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
К тому времени, когда всадники поднялись к заставе, двор удалось привести хотя бы в относительный порядок. Инструменты исчезли под навесами, козу поймали, людей Дрого построил возле ворот, а я успел сменить пропыленную рубаху на чистую и надеть пояс с мечом. Впрочем, вся наша спешка оказалась напрасной: Роберт едва ли обратил внимание на то, насколько ровно стояли люди. Едва въехав во двор, он остановил коня и несколько секунд просто смотрел вокруг.
Я хорошо помнил, каким он видел это место в последний раз — на карте в Иерусалиме. Самих развалин герцог прежде не посещал. Тарик описывал ему полуразрушенную башню, заваленный источник и остатки стен, но одно дело слушать рассказ купца и совсем другое — увидеть небольшую крепость, уже поднявшуюся над дорогой.
Роберт медленно улыбнулся.
— А я был уверен, что вы потратите половину денег на вино.
Дрого поклонился.
— Потратили, господин.
Герцог посмотрел на него.
— Тогда почему крепость все-таки стоит?
— Тарик давал вино в долг.
Позади раздался знакомый хохот.
— Вот поэтому я и соскучился по вам.
Хакон спрыгнул с коня и прежде всего обнял Дрого, затем подошел ко мне и хлопнул по плечу так, что я едва удержался на ногах.
— Живой.
— Как видишь.
— И крепость не развалилась.
— Пока нет.
— Значит, без меня вы все-таки способны существовать.
— С трудом.
Только после этого я смог как следует рассмотреть остальных гостей. Вместе с Робертом и Хаконом прибыл Тарик, окруженный несколькими своими людьми, а рядом с герцогом ехал Готфрид Бульонский. Правитель Иерусалима был одет гораздо проще, чем я ожидал: кольчуга, светлый плащ, меч у пояса. Никакой короны, никакой особенной роскоши. Впрочем, после совета в Иерусалиме это уже не удивляло. Человек, отказавшийся называться королем в городе, где Христос носил терновый венец, едва ли нуждался в золоте, чтобы напоминать окружающим о своей власти.
Мы приветствовали его, и Готфрид почти сразу оглядел стены.
— Покажете?
Роберт усмехнулся.
— Видишь, Ансель? Даже не накормил людей, а уже требует отчет.
— Сначала крепость, — ответил Готфрид. — Потом еда.
— Поэтому ты никогда не станешь хорошим нормандцем.
Осмотр занял почти два часа. Я шел впереди вместе с Дрого и объяснял, что именно было сделано. Начали с ворот. Новые дубовые створки усилили железными полосами, над проходом устроили деревянную площадку для стражи, а внутри оставили место, где в случае опасности можно было дополнительно подпереть ворота тяжелой балкой. Готфрид несколько раз останавливался, проверял толщину кладки и задавал такие вопросы, что довольно быстро стало ясно: он приехал не из вежливости.
Потом мы поднялись на башню. Отсюда дорога была видна на много миль в обе стороны. На востоке земля постепенно спускалась к долине Иордана, на западе уходила к Иерусалиму. В ясную погоду с верхней площадки можно было заметить караван задолго до того, как он приблизится к заставе.
Готфрид подошел к железной корзине.
— Сигнальный огонь?
— Да, господин.
— Проверяли?
Дрого кивнул.
— Несколько раз.
— Из Иерусалима видно?
— Нет. Но ближайший разъезд увидит. Если поставить еще один пост западнее, сигнал можно передать дальше.
Готфрид посмотрел на Роберта.
— Потом.
Одного этого слова оказалось достаточно, чтобы я понял: он уже думает не о нашей крепости, а о целой цепи подобных постов.
С башни мы спустились в казарму. Там стояли деревянные нары в два яруса, вдоль стены висели полки для оружия, а в дальнем углу находилась небольшая печь. Двадцать человек могли жить здесь вполне сносно. Если требовалось принять сотню, остальные размещались бы во дворе, хозяйственных помещениях и палатках.
— Сколько людей удержит крепость? — спросил Готфрид.
— Постоянный гарнизон — двадцать. При необходимости можно разместить сотню.
— Запасов?
Я посмотрел на Дрого.
Тот ответил без раздумий:
— Для двадцати — больше месяца. Если заранее заполнить амбар, значительно дольше. Для сотни запасов хватит на несколько недель.
— Лошади?
— Двадцать постоянно. До сотни на несколько дней, если часть держать во дворе.
Готфрид кивнул.
Но больше всего его заинтересовала вода.
Мы показали восстановленный источник у подножия холма, затем вернулись во двор и спустились к старой цистерне. Михаил уже ждал нас там и с таким видом демонстрировал свою работу, словно именно он собирался передать крепость правителю Иерусалима. В каком-то смысле он имел на это больше прав, чем мы.
Готфрид провел рукой по новой известковой обмазке.
— Сколько?
Михаил ответил по-арабски. Георгий перевел.
— Если заполнить полностью — достаточно для гарнизона и животных даже в сухой сезон. Кроме того, есть колодец.
Готфрид поднял голову.
— Колодец?
Я повел его в дальнюю часть двора.
Там стоял простой деревянный ворот. Один из людей опустил ведро, некоторое время разматывая веревку, затем снизу донесся негромкий плеск. Ведро подняли наполненным почти до краев.
Готфрид взял ковш, попробовал воду и передал его Роберту.
Тот сделал глоток.
— Могли хотя бы вино найти.
Хакон немедленно вмешался:
— Я говорил то же самое про Константинополь.
— Ты говорил это про каждый город от Диррахия до Иерусалима.
— И ни разу не ошибся.
Даже Готфрид улыбнулся.
Когда мы снова поднялись наверх, солнце уже клонилось к западу. На дороге внизу двигался караван — небольшой, всего несколько повозок и десяток мулов. Теперь он шел без спешки. Люди знали, что до ночи успеют добраться до заставы и смогут остановиться у источника.
Готфрид долго смотрел на него с башни.
— Много проходит?
— Теперь почти каждый день, — ответил я. — Иногда по два.
— Нападения?
Мы с Дрого переглянулись.
— Было одно.
Роберт уже слышал эту историю. Судя по тому, как дернулся уголок его рта, он также знал, чем она закончилась.
Готфрид посмотрел вдоль дороги. Отсюда один из столбов был едва различим.
— И после?
— Ни одного.
Он ничего не сказал.
Наверное, и не требовалось.
Мы спустились во двор, где люди уже начинали готовиться к вечеру. Именно там произошла вещь, которая почему-то запомнилась мне не хуже многих сражений.
Роберт подозвал Дрого и меня.
— Ну что, господа строители.
Он оглядел стены.
— Кажется, мое поручение выполнено.
Дрого улыбнулся.
— Мы тоже так думаем.
— Поэтому можете перестать портить камень и снова стать солдатами.
Затем герцог повернулся к Готфриду.
Никаких грамот у нас тогда не было. Никаких писцов, печатей и длинных речей. Возможно, позднее все это оформили как полагается, но я этого уже не видел.
Роберт просто положил ладонь на стену.
— Люди мои. Камень ваш.
Готфрид посмотрел на него.
— Земля Божья.
Роберт усмехнулся.
— Вот поэтому я и сказал — ваша.
Они пожали друг другу руки.
Вот так крепость, которую мы два месяца вытаскивали из земли собственными руками, перестала быть нормандской заставой и стала заставой Иерусалима.
Я неожиданно почувствовал странную гордость. Не ту, что испытывал после боя. Там радость всегда смешивалась с усталостью, кровью и воспоминаниями о тех, кто не вернулся. Здесь было иначе. Передо мной стояло нечто, чего два месяца назад просто не существовало.
Мы не захватили это место.
Мы его построили.
— Хорошая крепость, — наконец произнес Готфрид.
Всего два слова.
Дрого наклонился ко мне.
— Два месяца таскали камни ради этого.
— Тебе мало?
Он посмотрел на башню, стены, ворота и проходивший внизу караван.
— Нет.
Немного подумав, добавил:
— Вполне достаточно.
К вечеру во дворе начали ставить длинные столы.
Официальная часть закончилась.
И, как вскоре выяснилось, именно за этими столами Роберт собирался сообщить нам куда более важную новость.
III. Выполненные обеты
«Мы столько лет говорили о дороге в Иерусалим, что почти забыли: у всякой дороги есть и обратный путь.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
К закату двор крепости изменился еще раз. У стены поставили несколько длинных столов, которые днем служили мастерам верстаками, притащили скамьи, бочки и все, что хотя бы отдаленно могло заменить стулья. Тарик, словно заранее знал, чем закончится осмотр, привез достаточно еды для небольшой армии: хлеб, сыр, оливки, финики, несколько кувшинов вина и две туши баранов, которые уже жарились над углями. Откуда-то появилась свирель, потом небольшой барабан, и вскоре крепость, еще утром готовившаяся к приезду правителя Иерусалима, больше напоминала большую деревенскую свадьбу. За одними столами сидели нормандцы, за другими люди Готфрида, между ними устроились сирийские мастера, караванщики Тарика и несколько местных жителей, успевших присоединиться к празднику. Старый Михаил впервые на моей памяти позволил себе выпить больше одного кубка и теперь доказывал одному из наших сержантов, что башня простоит двести лет, если франки не решат что-нибудь в ней «улучшить».
Лейла приехала вместе с отцом и теперь сидела через несколько человек от меня. За последний месяц я видел ее столько раз, что уже перестал считать наши встречи, но именно в тот вечер почему-то постоянно ловил себя на том, что смотрю в ее сторону. Иногда наши взгляды встречались, и она улыбалась. Иногда делала вид, что вообще меня не заметила. Однажды, когда я слишком долго слушал рассказ Хакона и совершенно забыл про лежавший передо мной кусок мяса, она молча протянула руку через стол, забрала его себе и начала есть. Я возмущенно посмотрел на нее.
— Это было мое.
— Было.
— Я собирался его съесть.
— Ты собирался слушать Хакона.
Варяг немедленно вмешался:
— Девушка права. Мои истории стоят гораздо дороже баранины.
— Тогда отдай ему свою, — сказал я.
Хакон мгновенно придвинул тарелку к себе.
— Я же не говорил, что настолько дороже.
Лейла рассмеялась, а я решил, что когда-нибудь обязательно одержу над ней хотя бы одну победу в споре. Как показала дальнейшая жизнь, это намерение оказалось значительно более трудным, чем взятие Иерусалима.
Праздник продолжался уже больше часа, когда Роберт поднялся из-за стола. Сначала этого почти никто не заметил. Герцог постучал кубком по доске, потом еще раз, и постепенно разговоры начали стихать. Хакон последним закончил рассказывать что-то человеку Готфрида и повернулся к своему господину.
Роберт некоторое время молча смотрел на собравшихся.
Перед ним сидели уже совсем не те люди, которые три года назад вышли из Нормандии. Многие остались лежать на дорогах Европы и Азии. Кого-то мы похоронили под Никеей, кого-то у Дорилея, кого-то возле стен Антиохии. Другие не пережили голод, болезни или штурм Иерусалима. Даже среди тех, кто сидел сейчас во дворе, трудно было найти человека без шрама.
Роберт поднял кубок.
— Ну что, господа…
Он усмехнулся.
— Мы дошли.
Несколько человек засмеялись. Кто-то сразу поднял кубок в ответ.
— Когда мы уходили из Нормандии, — продолжил герцог, — каждый из нас дал обет. Добраться до Гроба Господня. Освободить Иерусалим. Поклониться святыням.
Он оглянулся на Готфрида.
— И, как выяснилось, по дороге еще приходится строить крепости.
Дрого громко произнес:
— Об этом в обете ничего не было!
По двору прокатился смех.
Роберт указал на него кубком.
— Именно поэтому тебе за это не простят грехи.
Смеялись уже все.
Но затем лицо герцога стало серьезнее.
— Наши обеты выполнены.
Эти три слова изменили вечер.
Я почувствовал это почти физически. Люди перестали улыбаться. Кто-то опустил кубок. Даже музыканты возле стены замолчали, хотя никто не просил их об этом.
Роберт продолжил:
— Мы сделали то, ради чего покинули свои дома. Иерусалим взят. Армия Египта разбита. Дороги вокруг города постепенно становятся безопаснее. Теперь здесь есть правитель, есть войско и, как вы сами видите, появляются крепости.
Он положил ладонь на стол.
— Значит, пришло время подумать о возвращении.
Я почему-то сразу посмотрел на Лейлу.
Она больше не улыбалась.
Роберт тем временем говорил дальше. Он не собирался уходить завтра или даже через неделю. Нужно было собрать людей, подготовить обоз, договориться о дороге и кораблях, решить десятки вопросов. Но решение было принято: Роберт Куртгёз возвращался в Нормандию.
И вместе с ним могли вернуться его люди.
— Никого я здесь не оставлю против воли, — сказал герцог. — Кто вышел со мной из Нормандии и хочет вернуться домой, вернется со мной. Вы исполнили свой долг перед Богом. Больше я от вас ничего требовать не вправе.
Несколько человек кивнули.
Наверное, многие уже представляли зеленые поля, дома, жен, детей и родителей, которых не видели три года.
Но Роберт еще не закончил.
— Есть другое.
Он посмотрел на Готфрида.
Тот едва заметно кивнул.
— Иерусалим взяли быстрее, чем успели построить государство, способное его удержать. Земли здесь много. Людей мало. А людей, умеющих держать меч, еще меньше.
Теперь я понял, зачем Готфрид присутствовал при этом разговоре.
— Поэтому тот, кто пожелает остаться, — продолжил Роберт, — сможет перейти на службу Иерусалиму. Я говорил об этом с Готфридом. Воинам понадобится жалование. Сержантам — служба. Тем из рыцарей, кто решит связать свою судьбу с этой землей, можно будет подобрать наделы.
По столам прошел негромкий гул.
Это уже было не возвращение домой.
Это был выбор.
Роберт поднял руку, заставляя людей снова замолчать.
— Я никого не уговариваю. И не стану спрашивать сегодня. Подумайте. У вас будет время.
Он немного улыбнулся.
— Только не слишком долго. Я не собираюсь зимовать здесь из-за того, что кто-то из вас не способен решить, в какую сторону ему ехать.
Снова раздался смех, но на этот раз значительно тише.
Роберт поднял кубок.
— За тех, кто дошел.
Все встали.
— За тех, кто не дошел, — добавил Дрого.
На несколько мгновений стало совершенно тихо.
Мы выпили стоя.
После этого музыка постепенно вернулась, снова появились разговоры, кто-то потребовал еще вина, и со стороны могло показаться, что ничего не произошло. Но праздник уже был другим. Люди собирались небольшими группами и разговаривали вполголоса. Я слышал знакомые названия: Руан, Кан, Байё, Сена, Ла-Манш. Один человек говорил, что его сыну теперь должно быть семь. Другой пытался вспомнить, сколько земли осталось у брата. Кто-то уже спрашивал людей Готфрида, где именно раздают наделы и сколько воинов придется выставлять с такого владения.
Я молчал.
Еще утром все казалось удивительно простым.
Нужно было закончить крепость.
Передать ее Готфриду.
Получить похвалу Роберта.
А завтра продолжить жить так же, как вчера.
Теперь впервые за три года передо мной не было приказа.
Никто не говорил, куда идти.
Роберт возвращался в Нормандию.
Я был его человеком. Он забрал меня из монастыря почти мальчишкой, сделал своим оруженосцем, привел через половину мира, а под Антиохией дал мне шпоры. Где-то далеко на севере оставалась Нормандия — земля моего отца, могила матери, монастырь, в котором я вырос. Там говорили на моем языке. Там были леса, холодное море и дождь, запах которого я иногда до сих пор вспоминал среди палестинской жары.
Но я посмотрел вокруг.
За столом сидел Дрого.
Хакон спорил с каким-то лотарингцем.
Тарик о чем-то разговаривал с Готфридом.
За стеной проходила дорога, которую мы сделали безопасной.
Под ногами лежали камни крепости, которую мы построили своими руками.
А через несколько мест от меня сидела Лейла.
Она поймала мой взгляд.
На этот раз не улыбнулась.
Просто посмотрела.
И вдруг я понял, что впервые в жизни совершенно не знаю, где находится мой дом.
IV. Где твой дом
«В тот вечер мне пришлось сделать выбор, к которому не готовили ни монастырь, ни война. Оказалось, решить, ради чего жить, гораздо труднее, чем решить, ради чего умереть.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
Я просидел за столом еще некоторое время, почти не участвуя в разговорах. Вокруг снова шумели, смеялись, спорили о дороге домой, Хакон уже успел раздобыть где-то второй кувшин вина, а Дрого пытался доказать одному из людей Готфрида, что нормандская лошадь способна пройти больше миль за день, чем любая сирийская. Мне же внезапно стало тесно среди всего этого веселья. Я поднялся, прихватил кубок и вышел к стене, надеясь хотя бы ненадолго остаться один.
Разумеется, именно там стояла Лейла.
Она опиралась локтями на камень и смотрела на дорогу. Внизу еще виднелись несколько огней последнего каравана, остановившегося возле источника на ночь. Услышав мои шаги, Лейла обернулась, но ничего не сказала. Я подошел и встал рядом.
— Хороший праздник.
— Хороший.
— Твой отец привез отличное вино.
— Передам ему.
Разговор явно не складывался.
Я сделал глоток и тоже посмотрел на дорогу.
— Роберт возвращается в Нормандию.
— Я слышала.
— Наверное, через несколько недель.
— Это я тоже слышала.
В ее голосе появилось что-то непривычное. Не злость. Скорее холодность, которой прежде между нами никогда не было.
Я повернулся к ней.
— Ты сердишься?
— Нет.
Даже в девятнадцать лет я уже знал, что такой ответ почти всегда означает обратное.
— Лейла.
— Что?
— Ты сердишься.
Она наконец посмотрела на меня.
— Ты уезжаешь?
Вот теперь настала моя очередь замолчать.
— Я еще не решил.
Она несколько мгновений просто смотрела мне в глаза.
Потом кивнула.
— Понятно.
И отвернулась.
— Что понятно?
— Что ты еще не решил.
— А что я должен был решить? Роберт сказал об этом только сегодня.
— Разумеется.
— Что значит «разумеется»?
Она вздохнула и повернулась ко мне всем телом.
— Ансель, ты три месяца говорил мне о том, что здесь нужно сделать. Где поставить заставу. Как защитить дорогу. Где должны ходить разъезды. Ты едва не погиб, спасая мой караван. Ты собственными руками построил эту крепость.
Она указала на стену под нами.
— А теперь человек говорит тебе, что можно уехать, и ты вдруг не знаешь, где хочешь жить.
— Все не настолько просто.
— Я знаю.
— В Нормандии моя земля.
— Знаю.
— Там монастырь, где я вырос. Там похоронена моя мать. Там жил мой отец.
— Я знаю, Ансель.
Она говорила уже значительно тише.
— Поэтому я и не прошу тебя остаться.
Эти слова почему-то задели сильнее всего остального.
— А если бы попросила?
Лейла на мгновение отвела глаза.
— Не просила бы.
— Почему?
— Потому что не имею права.
Она помолчала.
— Я тебе не жена. Даже не невеста. Ты ничего мне не обещал. И я ничего не могу от тебя требовать.
Теперь в ее голосе уже не было раздражения.
Только обида.
— Но и ты не требуй от меня радоваться тому, что ты думаешь, не уехать ли тебе за море.
Она развернулась и пошла прочь.
Я сделал шаг следом.
— Лейла…
Она остановилась, но не обернулась.
— Если останешься только потому, что я попросила, однажды ты можешь пожалеть об этом. А я не хочу всю жизнь думать, что отняла у тебя дом.
После этого она ушла.
Я остался возле стены один.
Наверное, именно тогда мне впервые пришло в голову, что сражаться с сорока вооруженными людьми действительно значительно проще.
— Плохо?
Я вздрогнул.
Тарик стоял в нескольких шагах от меня с двумя кубками в руках.
Я не слышал, как он подошел.
— Вы давно здесь?
— Достаточно.
— Значит, слышали?
— Нет.
Он протянул мне один из кубков.
— Но у меня тринадцать детей. Мне не обязательно слышать разговор, чтобы понимать, чем он закончился.
Я невольно рассмеялся.
Тарик встал рядом и посмотрел вслед дочери.
— Она сердится?
— Кажется.
— Тогда сердится.
— Откуда вы знаете?
Он пожал плечами.
— Когда Лейла просто недовольна, об этом знают все вокруг. Когда она молчит — дело серьезное.
Я снова рассмеялся.
Некоторое время мы стояли молча. Из двора доносилась музыка. Кто-то начал петь нормандскую песню, причем настолько плохо, что даже Хакон требовал прекратить.
Тарик отпил вина.
— Ты хочешь вернуться?
Я задумался.
— Не знаю.
— Плохой ответ.
— Другого у меня нет.
— Есть.
Я посмотрел на него.
Тарик поставил кубок на стену.
— Тогда скажи мне, что тебя ждет в Нормандии.
— Земля моего отца. Возможно. Если ее еще можно вернуть.
— Кто-нибудь ждет тебя там?
Я хотел ответить сразу.
Но не смог.
Монахи?
Да.
Возможно, кто-то из старых слуг моего отца.
Может быть, дальние родственники.
Но человек, который действительно ждал бы моего возвращения?
Я не знал.
Тарик кивнул, будто услышал ответ.
— Теперь скажи, что у тебя здесь.
Я посмотрел на крепость.
— Служба.
— Еще.
— Друзья.
— Еще.
Я понял, куда он ведет разговор.
— Ваша дочь.
Тарик улыбнулся.
— Моя дочь у меня. Это у тебя проблема.
Я не удержался от смеха.
Он снова взял кубок.
— Ты слишком много думаешь, Ансель.
— Мне говорили обратное.
— Это потому, что они видели тебя с мечом.
Он сделал еще глоток.
— Ты думаешь, что выбираешь между Нормандией и Иерусалимом. Между севером и югом. Между землей отца и землей, которой у тебя еще нет.
Тарик покачал головой.
— Нет.
Он посмотрел мне прямо в глаза.
— Ты выбираешь жизнь.
Я молчал.
— Поэтому ответь только на один вопрос.
Он указал кубком сначала на дорогу, потом куда-то за море.
— Где и с кем ты будешь счастлив?
Вопрос оказался настолько простым, что я даже разозлился.
— Если бы я знал, мне не пришлось бы выбирать.
— Знаешь.
— Откуда вам знать?
— Потому что ты уже назвал мою дочь раньше всего остального.
Я открыл рот.
Закрыл.
Тарик улыбнулся.
— Видишь?
Я снова посмотрел во двор.
Лейла сидела возле одного из столов рядом с Георгием и несколькими людьми своего отца. Она что-то слушала, но не смеялась.
— А если я ошибусь?
Тарик пожал плечами.
— Ошибешься.
— Очень ободряет.
— Ты еще много раз ошибешься. Я тоже ошибался. Роберт ошибался. Готфрид ошибался. Даже моя жена иногда ошибается, хотя я никогда не говорю ей об этом.
Я рассмеялся.
Тарик стал серьезнее.
— Ты молод. Поэтому думаешь, что должен найти решение, которое никогда не заставит тебя сожалеть.
Он покачал головой.
— Таких решений не бывает.
Потом посмотрел на меня.
— Решай сейчас. Иногда человек слишком долго смотрит на дорогу назад и не замечает, что уже пришел домой.
Наверное, это и были слова, которых мне не хватало.
Я поставил кубок рядом с его кубком.
— Спасибо.
— За что?
— За совет.
Я направился к лестнице.
— Ансель.
Я обернулся.
Тарик смотрел на меня с некоторым подозрением.
— Куда ты?
— Решать.
— Что именно?
Но я уже спускался во двор.
Наверное, если бы мне было хотя бы тридцать, я сначала подумал бы. Нашел подходящее место. Подобрал слова. Поговорил бы с Тариком наедине. Возможно, даже договорился о приданом и всех тех вещах, о которых разумные люди договариваются прежде, чем совершать подобные поступки.
Но мне было девятнадцать.
Поэтому я просто пошел через весь двор.
Первым происходящее заметил Хакон. Он перестал говорить на середине очередной истории и проводил меня взглядом. Потом заметил Дрого. Затем Роберт.
Когда я подошел к столу, разговоры вокруг постепенно начали стихать.
Лейла подняла голову.
Я остановился перед Тариком.
Тот как раз вернулся к столу и теперь смотрел на меня так, словно только сейчас понял, что именно означало мое «решать».
— Господин Тарик.
Он медленно поставил кубок.
— Да, Ансель?
Я внезапно обнаружил, что подготовленной речи у меня нет.
Поэтому сказал прямо:
— Я прошу у вас разрешения жениться на вашей дочери.
Во дворе стало тихо.
Тарик несколько секунд смотрел на меня совершенно невозмутимо.
Потом спросил:
— На какой?
Кто-то за столом подавился вином.
У меня вспыхнули уши.
— На…
Со стороны Хакона донеслось подозрительное хрюканье.
Я сжал зубы.
— На Лейле.
Теперь уже рассмеялся Роберт.
Тарик повернулся к дочери.
— Лейла?
Она смотрела на меня совершенно ошеломленно.
Наверное, впервые за все время нашего знакомства я увидел ее такой.
Потом она прищурилась.
— Ты хотя бы решил, где собираешься жить?
Несколько человек снова засмеялись.
Я смотрел только на нее.
— Решил.
— И где?
Теперь ответ пришел сам.
— Если ты согласишься — здесь.
Лейла перестала улыбаться.
На мгновение вокруг словно исчезли и Роберт, и Готфрид, и Хакон, и Дрого, и десятки людей, которые уже откровенно слушали наш разговор.
Осталась только она.
Тарик медленно кивнул.
— Тогда спрашивай ее.
Я повернулся к Лейле.
И только теперь вспомнил все те истории о рыцарях, которые когда-то слышал в монастыре. В них мужчина в подобный момент обязательно произносил прекрасную речь.
У меня ничего прекрасного не получилось.
Я опустился на одно колено.
— Лейла Тарик…
За моей спиной Хакон негромко произнес:
— Сейчас забудет слова.
— Хакон!
Двор взорвался хохотом.
Даже Готфрид отвернулся, скрывая улыбку.
Я оглянулся.
— Еще одно слово, и я отправлю тебя обратно к византийцам!
— Молчу.
— Вот и молчи.
Когда я снова посмотрел на Лейлу, она уже смеялась. Исчезла и обида, и напряжение последних часов.
Я протянул ей руку.
— Лейла, ты станешь моей женой?
Она посмотрела на мою руку.
Потом на отца.
Тарик едва заметно кивнул.
Лейла снова посмотрела на меня.
И молчала.
Секунду.
Другую.
Третью.
— Лейла…
— Я думаю.
Теперь смеялся уже Дрого.
— Очень смешно.
Она наконец протянула руку и вложила ее в мою.
— Стану.
Я даже не успел подняться.
— Значит, один доброволец у нас уже есть! — раздался голос Роберта.
Новый взрыв смеха прокатился по двору.
Я повернул голову.
— Господин…
Роберт поднял кубок.
— Поздно, Ансель. При свидетелях.
Хакон уже стоял на ногах.
— За Святую землю!
— За молодых! — крикнул кто-то.
— За Тарика! — добавил Дрого. — Он наконец избавился от одной дочери!
Тарик моментально повернулся к нему.
— У меня еще четыре.
Дрого замолчал.
Теперь смеялись даже сирийцы, которые не поняли половины разговора.
Я поднялся.
Лейла все еще держала меня за руку.
Роберт поднял кубок выше, и постепенно остальные сделали то же самое.
Я посмотрел вокруг.
На людей, с которыми прошел половину мира.
На герцога, который когда-то забрал меня из монастыря.
На Дрого.
На Хакона.
На Тарика.
На стены, которые мы построили.
И наконец на девушку, стоявшую рядом.
Так я решил остаться в Святой земле.
Не ради золота.
Не ради надела.
И даже не ради Иерусалима.
В девятнадцать лет причины редко бывают столь возвышенными, какими их потом делают хронисты.
Я остался ради девушки.
И, пожалуй, это было самое разумное решение, которое я принял в своей жизни.
