другие части цикла
I. Перед рассветом
«Странно устроен человек. Вечером перед битвой он думает о смерти. А утром — лишь о том, успеет ли затянуть ремни на седле.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
Ночь закончилась задолго до рассвета. Никто не отдавал приказа подниматься, но лагерь ожил сам собой. Здесь и там вспыхивали небольшие костры, оруженосцы торопливо седлали коней, сержанты проверяли строй своих десятков. Люди говорили вполголоса, словно боялись нарушить утреннюю тишину. После стольких лет похода каждый прекрасно знал свое место, и потому огромная армия собиралась почти без единого окрика.
Я вместе с Хаконом обходил нашу сотню. Кто-то подтягивал ремни кольчуги, кто-то в последний раз точил клинок, кто-то молча стоял на коленях, читая молитву. Лица были спокойными. Исчезло то нервное возбуждение, которое я видел перед Никеей или Дорилеем. Тогда многие из нас впервые шли в настоящий бой. Теперь рядом стояли ветераны. Каждый уже слишком хорошо понимал цену победы, чтобы тратить силы на лишние слова.
Когда первые лучи солнца коснулись восточных холмов, к лагерю почти одновременно прискакали несколько разведчиков. Их лошади были покрыты густой пеной.
— Нашли их!
Этой короткой фразы оказалось достаточно.
В лагере сразу наступила тишина.
Роберт, Готфрид, Раймунд и остальные князья собрались возле разложенной прямо на земле карты. Разведчики быстро указали расположение египетского лагеря. Аль-Афдал стоял в долине неподалеку от Аскалона. Его люди еще не ожидали появления франков. Судя по всему, визирь по-прежнему считал, что мы заперлись за стенами Иерусалима и готовимся к долгой осаде.
Готфрид выпрямился первым.
— Господа…
Он обвел взглядом собравшихся.
— Сегодня мы идем к ним.
Никто не возразил.
Приказы начали расходиться по войску почти мгновенно. Глашатаи один за другим повторяли распоряжения князей, сотники собирали своих людей, маршалы проверяли порядок движения. Еще недавно армия выглядела огромным лагерем. Теперь она вновь превращалась в оружие.
Вскоре стало ясно и построение войска. Готфрид принял на себя левый фланг. Правый возглавил Раймунд Тулузский. В центре выстроились лучшие рыцари похода — Танкред, Евстахий Булонский, Роберт Куртгёз и Гастон де Беарн. Позади каждого рыцарского соединения двигалась пехота, а затем обоз, который на этот раз остался далеко в тылу под усиленной охраной. Даже огромные стада, захваченные накануне, отвели в сторону. Теперь им предстояло ждать исхода битвы.
Роберт подозвал меня, когда его люди уже занимали свои места.
— Ансель.
— Господин.
Он указал рукой на строй нашей сотни.
— Сегодня забудь о зерне, караванах и складах.
Я невольно улыбнулся.
— С удовольствием.
Герцог усмехнулся в ответ.
— Сегодня ты снова сержант.
Он положил ладонь мне на плечо.
— И постарайся сделать так, чтобы завтра снова стать маршалом.
Я понял смысл этих слов без всяких объяснений.
Работа интенданта существовала лишь до тех пор, пока было кому считать припасы.
Если сегодня мы проиграем…
Никакие склады уже никому не понадобятся.
Я вскочил в седло и занял место рядом со своей сотней.
Впереди медленно двинулись святыни. Арнульф вновь нес серебряный ковчег с Частицей Животворящего Креста, за ним следовал Раймунд Ажильский с копьем Святого Маврикия. За ними пришли в движение знамена князей, и вся армия неторопливо покатилась вперед.
Солнце только поднималось над равниной.
До битвы оставалось совсем немного.
II. Вражеский лагерь
«Самый страшный миг перед битвой — тот, когда враг еще далеко и у тебя остается время представить, насколько он силен.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
Мы двигались молча. Тысячи людей шли по выжженной солнцем равнине, и только мерный звон оружия да тяжелый перестук копыт нарушали утреннюю тишину. Никто больше не разговаривал. Даже обычно неугомонный Хакон ехал рядом, не отпуская ни одной своей привычной колкости. Каждый был занят собственными мыслями. Одни тихо молились, другие проверяли ремни на щитах, третьи то и дело бросали взгляд вперед, словно надеялись раньше остальных увидеть неприятеля. После стольких походов мы уже знали: чем ближе битва, тем меньше остается слов.
Солнце поднялось уже довольно высоко, когда передовые разведчики неожиданно остановились на вершине невысокого холма. По цепочке всадников быстро передали приказ не двигаться дальше. Вскоре туда поднялись Готфрид, Роберт, Раймунд и остальные князья. Любопытство взяло верх и надо мной. Вместе с Хаконом я осторожно подвел коня ближе и впервые увидел то, ради чего мы покинули Иерусалим.
Внизу, насколько хватало взгляда, раскинулся лагерь армии визиря аль-Афдала.
Шатры покрывали почти всю долину. Над ними развевались десятки разноцветных знамен, а между рядами непрерывно двигались люди, кони и верблюды. Даже с такого расстояния было видно, что лагерь огромен. Здесь и там поднимались струйки дыма от походных кухонь, поблескивали на солнце наконечники копий, а за лагерем тянулись бесконечные загоны для животных. Если бы мы не увели накануне большую часть стада, картина была бы еще внушительнее.
— Красиво расположились, — негромко сказал Хакон.
Я ничего не ответил.
Впервые за долгое время я почувствовал, как внутри снова появляется знакомое напряжение. Перед нами стояла армия, которая превосходила нас числом. Насколько именно — никто не знал. Одни говорили о двадцати тысячах человек, другие называли тридцать, третьи были готовы поклясться, что египтян не меньше ста тысяч. Позже хронисты напишут еще более невероятные цифры. Но тогда, стоя на вершине холма, мы видели только одно — противника было очень много.
Роберт, не отрывая взгляда от долины, неожиданно спросил стоявшего рядом разведчика:
— Они нас заметили?
— Пока нет, господин.
Герцог удовлетворенно кивнул.
— Хорошо.
Он перевел взгляд на Готфрида.
— Значит, преимущество пока за нами.
Готфрид молча согласился. Времени на долгие обсуждения уже не оставалось. Если египтяне успеют построиться и вывести вперед тяжелую конницу, бой станет значительно тяжелее. Нужно было использовать неожиданность, пока она еще оставалась нашим союзником.
Приказы начали расходиться по строю один за другим. Глашатаи повторяли их громкими голосами, и вскоре вся армия пришла в движение. Девять больших соединений, заранее определенных князьями, начали занимать свои места. На левом крыле выстраивались люди Готфрида Бульонского. Правый фланг занимал Раймунд Тулузский. В центре вставали лучшие рыцарские дружины — Танкред, Евстахий Булонский, Роберт Куртгёз и Гастон де Беарн. Но на этом перестроение не закончилось. Каждую часть вновь разделили надвое, и вперед медленно двинулась пехота, прикрывая рыцарей и готовясь первой принять на себя удар неприятельских стрел.
Я невольно отметил, насколько иначе теперь выглядело наше войско. Под Никеей мы еще учились воевать вместе. Под Дорилеем спасали друг друга скорее отчаянием, чем умением. Под Антиохией нас держал голод и общая беда. Теперь же передо мной была настоящая армия. Каждый человек точно знал, где его место, кому он подчиняется и что должен делать после первого сигнала трубы.
Роберт медленно обнажил меч.
Никаких красивых речей он не произнес.
Лишь спокойно посмотрел на своих людей.
— Господа…
Он сделал короткую паузу.
— Сегодня закончим то, ради чего пришли сюда три года назад.
Он опустил забрало.
И этого оказалось достаточно.
По всему строю один за другим начали опускаться забрала шлемов. Загремели копья, сомкнулись щиты, заржали кони. Огромная армия, только что стоявшая неподвижно, словно ожила.
Впереди, за невысокими холмами, уже начинали трубить рога фатимидов.
Они наконец заметили нас.
III. Первые стрелы
«Пока армии разделяют сотни шагов, война еще кажется чем-то далеким. Первая стрела всегда напоминает человеку, что смерть уже вышла ему навстречу.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
С вершины холма мы отчетливо видели, как египетский лагерь приходит в движение. Еще несколько мгновений назад между шатрами царила обычная утренняя суета, но теперь она сменилась лихорадочной спешкой. По лагерю скакали всадники, трубачи один за другим подавали сигналы, слуги отводили в сторону верблюдов и вьючных животных. Повсюду поднимались знамена, а длинные ряды воинов торопливо занимали заранее приготовленные позиции. Визиря действительно застали врасплох, но нельзя было сказать, что его армия запаниковала. Египтяне действовали быстро и удивительно организованно.
— Они опытнее, чем я ожидал, — негромко произнес Роберт.
Стоявший рядом Хакон кивнул.
— Это не гарнизон крепости.
— Нет.
Герцог продолжал внимательно наблюдать за противником.
— Это полевая армия.
Постепенно перед нашими глазами выстраивалась вся линия неприятеля. В центре плотными рядами становилась пехота, по флангам собиралась конница, а вперед выдвигались многочисленные лучники. Среди знамен я заметил множество незнакомых цветов и символов. Позже мне объяснили, что под началом аль-Афдала собрались самые разные народы. Здесь были египтяне и арабы, курды и персы, армяне, а также отряды эфиопов, о которых я прежде только слышал. Это было не войско одного князя. Это была армия целого государства.
Наш строй тем временем медленно спускался с холма. Пехота шла впереди ровными рядами, прикрываясь высокими щитами. За ней двигались рыцари, терпеливо удерживая коней. Никто не спешил переходить в атаку. До противника оставалось еще слишком большое расстояние, и обе армии словно присматривались друг к другу, понимая, что через несколько минут между ними уже не останется ничего, кроме стали.
Потом над египетскими рядами одновременно поднялись сотни луков.
Я даже не успел ничего сказать.
Воздух внезапно наполнился тяжелым шелестом.
Первая туча стрел взмыла высоко в небо.
— Щиты! — почти одновременно прокатилось по нашему строю.
Я машинально поднял каплевидный щит над головой. Через мгновение вокруг раздался глухой грохот. Стрелы одна за другой ударяли в дерево, в землю, в кольчуги, в шлемы. Несколько лошадей тревожно заржали, одна, пораженная сразу несколькими стрелами, рухнула на колени, сбросив всадника. Где-то впереди закричал раненый пехотинец, но строй даже не дрогнул.
— Вперед! — донеслась команда.
Наши лучники немедленно ответили.
Теперь уже над головами франков поднялось темное облако стрел, которое медленно поплыло навстречу неприятелю. Через несколько секунд где-то впереди послышались такие же крики и ржание лошадей. Несколько минут обе армии словно обменивались ударами на расстоянии, стараясь ослабить друг друга еще до того, как в дело вступят копья и мечи.
Я рискнул осторожно выглянуть из-за щита.
Расстояние между строями стремительно сокращалось.
Египетские лучники продолжали стрелять почти без остановки. Наши отвечали тем же. Земля впереди уже была утыкана сотнями древков, будто после сильного града. Казалось, сама равнина покрылась сухой травой из стрел.
Именно тогда я впервые увидел эфиопов.
Они стояли в центре египетского войска плотной темной массой, выделяясь не только цветом кожи, но и необычным вооружением. Их большие круглые щиты и длинные копья совсем не походили на то, к чему мы привыкли за годы войны с сельджуками. Они двигались вперед уверенно и спокойно, словно заранее знали, что именно им предстоит принять на себя главный удар.
Хакон тоже заметил их.
— Не турки, — коротко сказал он.
— Нет.
— Значит, будут сражаться по-другому.
Я уже хотел спросить, что он имеет в виду, но в этот момент где-то впереди протрубил боевой рог.
Затем второй.
Потом третий.
Пехота почти одновременно ускорила шаг.
До столкновения оставались считанные мгновения.
Война на расстоянии закончилась.
Теперь все должен был решить холодный металл.
IV. Сталь против стали
«Пока противник далеко, кажется, что битва принадлежит полководцам. Когда сходятся первые ряды, она уже принадлежит обычным солдатам.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
Наши пехотинцы почти одновременно перешли на бег. Сначала медленно, словно опасаясь нарушить строй, затем все быстрее, пока между двумя армиями не осталось нескольких десятков шагов. Лучники по обе стороны выпустили последние стрелы и торопливо начали отходить назад, освобождая место людям с копьями. Над равниной разнеслись звуки боевых рогов, крики сотников и глухой топот тысяч ног.
Первый удар оказался настолько сильным, что я почувствовал его даже с расстояния. Две плотные стены щитов столкнулись с таким грохотом, будто сошлись два огромных тарана. На мгновение обе линии словно замерли, затем сразу в десятках мест началась отчаянная схватка. Копья ломались одно за другим, люди падали, освобождая место тем, кто шел следом. В отличие от турок-сельджуков, которых мы привыкли видеть в бесконечных конных атаках, египетская пехота дралась упорно и не собиралась отступать после первого столкновения.
— Держать строй! — крикнул Роберт, поднимая меч.
Мы пока оставались позади пехоты. Рыцарская конница ждала своего часа, не вмешиваясь раньше времени. Это было самое тяжелое ожидание. Ты видел, как впереди гибнут люди, слышал звон железа и крики раненых, но продолжал удерживать коня на месте. Каждый рыцарь понимал: стоит сорваться вперед слишком рано, и строй превратится в беспорядочную толпу.
Именно тогда впереди произошло нечто неожиданное.
Из центра египетского войска выдвинулись эфиопские отряды.
Они двигались плотной массой, прикрываясь большими круглыми щитами и выставив вперед длинные копья. Их наступление оказалось настолько стремительным, что наши первые ряды невольно начали пятиться. На мгновение мне даже показалось, будто центр франкского войска дрогнул.
— Эфиопы! — крикнул кто-то впереди.
— Центр!
Роберт мгновенно понял опасность.
— Коней вперед!
По всему строю одновременно опустились копья.
Сотни тяжелых рыцарских копий.
Я почувствовал, как мой конь напрягся подо мной, ожидая команды.
— За мной! — прозвучал голос Роберта.
И в ту же секунду земля словно дрогнула.
Тяжелая нормандская конница пришла в движение.
Сначала шагом.
Потом рысью.
Еще через несколько мгновений мы уже неслись вниз по склону. Ветер засвистел в ушах, копье легло под мышку, а весь окружающий мир неожиданно сузился до узкой полосы между острием моего наконечника и сомкнутыми щитами противника. Именно в такие мгновения человек перестает думать. Все, чему тебя учили долгие годы, начинает работать само.
Но вдруг справа раздался тревожный крик.
— В тыл!
Я успел лишь повернуть голову.
За облаком пыли показались всадники.
Авангард фатимидской конницы, воспользовавшись суматохой первых минут, обошел поле боя и неожиданно ударил в тыл нашим последним рядам. Несколько пехотных десятков оказались буквально смяты этим внезапным натиском. На мгновение показалось, что строй действительно начинает разваливаться.
— Они прорвались! — закричал один из сержантов.
Но радость египтян оказалась недолгой.
Слева, словно из-под земли, показались знамена Готфрида Бульонского.
Лотарингцы не стали преследовать бегущих.
Они мгновенно развернули свои ряды и всей массой ударили во фланг прорвавшейся коннице. Это произошло настолько быстро, что египтяне даже не успели перестроиться. Их строй смешался, первые ряды начали теснить задние, а через несколько мгновений вся атака захлебнулась. Всадники, еще секунду назад мчавшиеся к нашему обозу, теперь сами отчаянно пытались вырваться из окружения.
Хакон коротко рассмеялся, не отрывая взгляда от поля.
— Поздно…
Я понял, что он имеет в виду.
План аль-Афдала почти сработал.
Еще несколько минут — и наш тыл действительно оказался бы в опасности.
Но Готфрид появился именно тогда, когда был нужнее всего.
Роберт поднял меч.
— Теперь!
Его голос перекрыл весь шум битвы.
— В атаку!
Я ударил шпорами коня.
И весь мир исчез в грохоте копыт, ломающихся копий и первом настоящем столкновении тяжелой рыцарской конницы.
V. Удар
«Есть мгновения, когда исход битвы решают не тысячи людей, а несколько ударов сердца.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
Конь рванулся вперед с такой силой, что меня едва не отбросило назад. Под копытами задрожала земля, а вокруг одновременно пришли в движение сотни всадников. Мы уже не различали отдельных людей. Впереди была лишь плотная стена щитов и копий, стремительно приближавшаяся с каждым ударом сердца.
Я крепче прижал древко копья к боку, опустил голову и полностью доверился своему коню. Все, чему меня учили долгие годы, теперь происходило само собой. Не думать. Не смотреть по сторонам. Не пытаться выбрать цель. Просто держать строй и ждать столкновения.
Оно оказалось страшнее, чем я помнил.
Раздался оглушительный треск дерева.
Мое копье ударило в чей-то щит и мгновенно разлетелось на куски. В следующее мгновение конь буквально врезался в первые ряды неприятеля. Люди падали под копыта, кто-то отчаянно пытался удержать строй, кто-то уже бросал оружие, стараясь увернуться от несущихся лошадей. Вокруг стоял такой грохот, что невозможно было различить ни отдельных голосов, ни команд.
Я выхватил меч.
Передо мной возник египетский воин с длинным копьем. Он успел нанести удар, наконечник скользнул по моему щиту, а уже через мгновение мой клинок рассек древко почти у самого наконечника. Второго удара ему нанести не удалось. Конь ударил его грудью, и человек исчез где-то под копытами следующего ряда.
Слева промчался Хакон.
Его длинный северный топор описал широкий полукруг, и один из противников рухнул на землю вместе со щитом. Варяг даже не обернулся. Он работал спокойно, почти без лишних движений, словно колол дрова у себя дома, а не сражался посреди одной из важнейших битв похода.
— Не останавливаться! — донесся впереди голос Роберта.
Именно в этот момент я понял, что происходит.
Мы не дрались с отдельными людьми.
Мы ломали весь строй.
Тяжелая конница франков вклинивалась в ряды египетской армии, словно клин, раскалывающий толстое бревно. Там, где еще мгновение назад стояла плотная линия щитов, теперь образовывались широкие разрывы. В них сразу устремлялась наша пехота, добивая тех, кто еще пытался сопротивляться.
Несмотря на численное превосходство, фатимиды не могли остановить этот натиск. Я невольно сравнил их с сельджуками, с которыми мы столько раз сталкивались в Малой Азии. Турки почти никогда не принимали подобного удара. Они уходили в сторону, рассыпались, кружили вокруг, осыпая нас стрелами, а затем вновь собирались для новой атаки. Египетское войско выбрало иной способ сражения. Оно честно приняло бой лицом к лицу.
Именно это его и погубило.
В какой-то момент строй противника дрогнул.
Сначала совсем немного.
Кто-то сделал шаг назад.
Потом второй.
Еще через несколько секунд вся линия начала медленно откатываться к своему лагерю.
— Дави! — закричал Роберт.
Его люди словно только этого и ждали.
Теперь уже никто не думал о красивом строе. Рыцари и сержанты, пехотинцы и оруженосцы — все устремились вперед, не давая неприятелю ни мгновения, чтобы вновь сомкнуть ряды. Там, где еще недавно кипел упорный бой, теперь возникало стремительное преследование.
В этот момент я впервые увидел самого визиря аль-Афдала.
Конечно, тогда я еще не знал его в лицо. Лишь заметил группу богато вооруженных всадников под большим зеленым знаменем, вокруг которого отчаянно пытались удержать строй телохранители. Несколько мгновений они еще сопротивлялись, затем неожиданно развернули коней и галопом понеслись в сторону Аскалона.
— Они бегут! — раздался чей-то радостный крик.
Я поднял голову.
И понял, что это правда.
То, что всего несколько минут назад казалось огромной армией, начинало рассыпаться прямо у нас на глазах. Сначала побежали отдельные люди, потом небольшие отряды, затем целые сотни. Паника распространялась быстрее любого приказа. Одни бросались к крепостным стенам Аскалона, другие пытались укрыться в рощах, третьи просто спасались бегством, уже не думая ни о знаменах, ни о своих командирах.
Именно тогда Роберт произнес фразу, которую я запомнил на всю жизнь.
Он остановил коня, оглядел поле боя и негромко сказал, словно обращаясь скорее к самому себе:
— Всё.
Я удивленно посмотрел на него.
— Господин?
Он спокойно вытер кровь с клинка.
— Они уже проиграли.
Он поднял взгляд на бегущего противника.
— Теперь главное…
Небольшая пауза.
— Не дать им понять это слишком поздно.
И с этими словами он вновь пришпорил коня, устремившись вслед за отступающим врагом.
VI. Когда ломается армия
«Самая опасная минута битвы наступает не тогда, когда враг наступает. Самая опасная — когда он начинает бежать.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
То, что еще несколько мгновений назад было армией, теперь стремительно превращалось в огромную беспорядочную толпу. Приказы больше никто не слышал. Одни отряды продолжали отчаянно сопротивляться, другие уже бросали оружие, третьи, даже не оглядываясь, бежали к стенам Аскалона. Паника распространялась быстрее любого всадника. Стоило одному подразделению дрогнуть, как вслед за ним начинали отступать соседи. Именно так погибают армии — не от мечей, а от потерянной уверенности.
— Не разрывать строй! — раз за разом повторял Роберт.
Я впервые увидел, насколько трудно удержать победителей. Молодые рыцари уже рвались вперед, мечтая первыми ворваться в неприятельский лагерь или настигнуть визиря. Некоторые сержанты едва успевали хватать своих людей за поводья, возвращая их обратно в общий строй. Каждый хотел стать героем последнего дня похода. Но Роберт прекрасно понимал: именно в такие минуты победитель чаще всего сам становится жертвой собственной горячности.
Мы продолжали теснить противника вперед, не позволяя ему остановиться. Впереди уже виднелись стены Аскалона. Огромные ворота были распахнуты настежь, и к ним со всех сторон стекались бегущие египтяне. На башнях отчаянно трубили сигнальные рога, стражники пытались организовать оборону, но времени почти не оставалось.
Правый фланг, которым командовал Раймунд Тулузский, тем временем уже почти достиг моря. Отступавшие египтяне оказались зажаты между берегом и наступавшими франками. Одни бросались в воду, надеясь добраться до кораблей, другие отчаянно пытались вскарабкаться на прибрежные деревья, третьи искали спасения у городских стен. С высоты небольшого холма я видел, как лучники Раймунда методично осыпали стрелами тех, кто пытался укрыться среди ветвей. Картина была страшной, но война редко оставляет место милосердию в последние минуты сражения.
Я опустил меч. Передо мной молодой египетский воин, едва ли старше меня самого, отбросил щит и поднял пустые руки. Он тяжело дышал, лицо было покрыто пылью, а в глазах читался не страх даже, а полное непонимание происходящего. Еще час назад он стоял в рядах огромной армии, уверенный в скорой осаде Иерусалима. Теперь его мир рушился так же стремительно, как рушился строй его товарищей.
Я молча указал ему в сторону наших пехотинцев.
— Иди.
Он несколько секунд смотрел на меня, затем осторожно кивнул и медленно пошел прочь, постоянно оглядываясь, словно не веря, что остался жив.
Хакон подъехал ко мне почти сразу.
— Отпустил?
— Нет.
Я покачал головой.
— Взял в плен.
Варяг внимательно посмотрел вслед пленнику.
— Хорошо.
Я удивился.
— Ты ожидал другого?
Хакон усмехнулся.
— Три года назад…
Он перевел взгляд на поле боя.
— Ты бы, наверное, просто добил его.
Я некоторое время молчал.
Потом понял, что не могу с ним спорить.
Война действительно меняла людей.
Иногда к лучшему.
Иногда наоборот.
К тому моменту сопротивление почти прекратилось. Большая часть египетского войска уже скрылась за стенами Аскалона вместе с визирем аль-Афдалом. Другие бежали вдоль побережья, преследуемые конницей Раймунда. Лишь отдельные группы продолжали отчаянно отбиваться, прикрывая отход своих товарищей.
Когда мы достигли покинутого лагеря, стало окончательно ясно, насколько поспешным оказалось бегство. Повсюду стояли брошенные шатры, нераспакованные тюки с припасами, связки оружия, ковры, сундуки, дорогая посуда и сотни вещей, которые уже никто не пытался спасти. Лошади бесцельно бродили между палатками, верблюды недовольно ревели, оставшись без погонщиков, а над огромным лагерем стояла удивительная тишина.
Я медленно спешился.
Передо мной лежал лагерь армии, которая еще утром собиралась осаждать Иерусалим.
Теперь он принадлежал нам.
И тогда я впервые подумал о том, насколько странно заканчиваются великие битвы.
Не громом фанфар.
Не красивыми словами.
А звоном забытого котла, который ветер лениво перекатывает между пустыми шатрами.
VII. Последняя победа
«Есть победы, после которых человек начинает праздновать. Есть победы, после которых он просто долго молчит.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
К полудню сопротивление окончательно прекратилось. Визирь аль-Афдал вместе с остатками своей гвардии успел укрыться за крепкими стенами Аскалона. Немногие уцелевшие отряды фатимидов сумели добраться до городских ворот, остальные были рассеяны по всей равнине. Еще долго наши всадники возвращались небольшими группами, ведя за собой пленных, собирая брошенных лошадей и помогая раненым. Над полем боя постепенно стихали последние крики, уступая место усталому молчанию людей, которые наконец поняли, что сражение закончилось.
Мы расположились прямо в покинутом египетском лагере. Никогда прежде я не видел столько богатства, оставленного без хозяев. Между шатрами громоздились сундуки с серебряной посудой, дорогие ковры, тюки тканей, оружие, запасы зерна, вина, масла и сушеных фруктов. Повсюду стояли привязанные лошади и верблюды, которых уже некому было уводить. Казалось невероятным, что еще утром всем этим распоряжалась огромная армия, готовившаяся идти на Иерусалим. Теперь же лагерь принадлежал победителям. Позже добычу разделят между князьями и воинами, а современники напишут, что особенно богатые трофеи достались Роберту Куртгёзу и Танкреду. Но в тот день никто еще не думал о богатстве. Люди слишком устали, чтобы радоваться золоту.
Я нашел Роберта возле большого шатра визиря. Герцог уже снял шлем и, склонившись над походным столом, внимательно рассматривал карту побережья. Рядом стояли Готфрид и Раймунд Тулузский. Их разговор был удивительно спокойным. Никто не спорил, не делил добычу и не говорил о собственной славе. Обсуждали только одно — стоит ли немедленно осаждать Аскалон или армия уже выполнила свою задачу. Тогда я еще не понимал, что именно здесь между князьями вновь начнутся разногласия, из-за которых город останется в руках египтян еще на долгие годы. Но это была уже совсем другая история.
— Жив? — спросил Роберт, заметив меня.
— Как видите, господин.
Он внимательно осмотрел мою кольчугу. На щите торчали две обломанные стрелы, на левом наплечнике темнела глубокая вмятина, а весь сюрко был покрыт пылью и чужой кровью.
— Хорошо.
Он едва заметно улыбнулся.
— Значит, снова будешь считать зерно.
Я невольно рассмеялся.
— После сегодняшнего дня… с удовольствием.
Роберт коротко хлопнул меня по плечу.
— Вот и правильно.
Он посмотрел куда-то вдаль, где над стенами Аскалона еще развевались зеленые знамена Фатимидов.
— Воевать приходится часто.
Небольшая пауза.
— А жить…
Он не договорил.
Но я понял его без слов.
Вечером армия собралась на благодарственный молебен. Перед строем вновь вынесли Частицу Животворящего Креста. Люди снимали шлемы, многие опускались на колени прямо на вытоптанную землю, еще недавно залитую кровью. Я стоял рядом с Хаконом и вдруг поймал себя на мысли, что за последние три года впервые не думаю о том, какая битва ждет нас впереди. Война, сопровождавшая нас с самого Константинополя, наконец закончилась. Мы больше не были армией паломников, идущей к своей цели. Мы стали людьми, которые эту цель достигли.
Прошли годы, прежде чем я осознал истинное значение того дня. Историки будут спорить о численности армий, о потерях, о тактических решениях Готфрида и Роберта, о роли Раймунда и Танкреда. Одни напишут, что египтян было двадцать тысяч. Другие — тридцать. Третьи увеличат их число до ста тысяч, а самые смелые и вовсе до полумиллиона. Но все эти споры уже ничего не изменят. Под Аскалоном решилось главное. Фатимидская армия была разбита, а Иерусалимское королевство получило право на жизнь.
Когда солнце начало скрываться за морем, я поднялся на небольшой холм и долго смотрел на лагерь. Внизу разгорались сотни костров. Люди смеялись, перевязывали друг другу раны, делили хлеб и воду, вспоминали павших товарищей. Где-то неподалеку Хакон снова рассказывал какую-то историю, и даже с такого расстояния я узнал его громкий смех. Совсем рядом Роберт разговаривал с Готфридом, словно они обсуждали не одну из важнейших побед похода, а обычный переход между двумя городами.
Тогда я еще не понимал, что вместе с этой победой закончилась целая эпоха моей жизни.
Путь паломника завершился.
Впереди меня ждал совсем другой путь.
Путь человека, которому предстояло научиться не завоевывать Святую землю, а жить на ней.
