другие части цикла
Содержание:
Часть I. Когда дрогнула земля
До первой битвы человек думает, что боится смерти. После первой он понимает, что больше всего боится умереть незаметно, так и не успев понять, ради чего жил.
— Из «Записок Анселя де Нантеса»
Первую стрелу я не увидел.
Я услышал только короткий удар, словно кто-то с силой ударил палкой по мокрой ткани. Человек, шедший слева от меня, дернулся всем телом и вдруг осел на колени. Стрела вошла ему прямо под край шлема, туда, где кольчужный капюшон расходился с горжетом. Он не закричал. Только медленно повалился лицом вперед, и его щит с глухим стуком ударился о землю.
— Щиты!
Голос Дрого перекрыл свист новых стрел.
Мы подняли щиты почти одновременно. В тот же миг небо словно обрушилось на нас. Дерево загудело от ударов. Что-то с треском пробило мой щит, но наконечник застрял в досках, не дойдя до руки. Справа кто-то громко выругался. Позади коротко вскрикнула лошадь, и почти сразу ее крик оборвался. Мы продолжали идти, не ускоряя шага. Так приказал Роберт. Пока строй держался, у лучников было меньше шансов разбить нас.
Пыль поднималась с каждым десятком шагов. Сначала она стелилась у самой земли, потом стала подниматься выше колен, скрывая ноги людей. Вскоре я уже видел только спины впереди и край щита Дрого. Все остальное исчезло в густом желтоватом мареве, пахнувшем сухой землей, потом и конским навозом. Время от времени ветер разрывал эту завесу, и тогда впереди мелькали турецкие знамена — зеленые, красные, черные, — но уже через мгновение они снова растворялись в пыли.
Слева шагал Хакон. Варяг не пригибался под стрелами. Он держал круглый щит чуть выше головы и шел так спокойно, будто переходил через бурную реку, где нельзя позволить себе ни одного лишнего движения. Его топор покачивался у бедра, а губы едва заметно шевелились.
— Молишься? — крикнул я.
Он даже не повернул головы.
— Нет.
— Тогда что?
— Считаю шаги.
Ответ показался мне настолько нелепым, что я невольно усмехнулся.
— Зачем?
— Пока считаю — значит, еще жив.
Новая туча стрел ударила по строю. Одна из них с визгом скользнула по моему шлему. Мир на мгновение вспыхнул белым светом, в ушах зазвенело так сильно, что я перестал слышать собственное дыхание. Я покачнулся, но чья-то рука тут же толкнула меня в плечо.
— Не останавливайся! — рявкнул Дрого.
Я сделал еще шаг.
Потом еще один.
И только тогда понял, что все это время задерживал дыхание.
Впереди затрубили наши рога.
Им ответили турецкие.
Свист стрел постепенно стихал.
Вместо него рождался другой звук.
Глухой.
Нарастающий.
Тысячи копыт одновременно били по сухой земле.
Я еще не видел всадников.
Но уже чувствовал их приближение.
Пыль впереди вдруг разошлась, словно раздвинутая невидимой рукой.
Из серо-желтого марева один за другим начали появляться силуэты коней.
Сначала несколько.
Потом десятки.
Потом вся линия.
Солнце вспыхнуло на наконечниках опущенных копий.
— Копья к бою! — донеслось откуда-то впереди.
Мы почти одновременно опустили свои древки.
Время словно остановилось.
Я видел перед собой человека в зеленом кафтане и островерхом шлеме. Его конь несся прямо на меня. До него оставалось не больше пятидесяти шагов. Потом сорок. Потом тридцать. Я различил его лицо — смуглое, с густой черной бородой. Он что-то кричал, но слов уже нельзя было разобрать. Их поглощал рев тысяч людей, летевших навстречу друг другу.
Я крепче сжал древко копья.
И впервые за весь поход понял, что сейчас не будет ни осады, ни ожидания, ни новых переговоров.
Через одно биение сердца кто-то из нас перестанет существовать.
Часть II. Невозможное
Победа редко приходит в тот миг, когда ее ждут. Обычно она появляется тогда, когда уже никто не верит, что она еще возможна.
— Из «Записок Анселя де Нантеса»
Первый удар оказался совсем не таким, каким я представлял его долгими месяцами осады.
Не было ни звонкого удара копий, ни красивого столкновения двух ровных линий, о котором любили рассказывать менестрели. Строй просто исчез. Люди смешались с людьми, лошади — с лошадьми, копья ломались еще до того, как успевали найти цель, а земля под ногами вдруг превратилась в вязкую кашу из пыли, крови и раздавленной травы. Я даже не понял, попал ли своим копьем в турка. Почувствовал лишь сильный толчок, древко вырвало из рук, и в следующее мгновение меня отбросило в сторону грудью чужого коня.
Я выхватил меч почти машинально.
Кто-то налетел на меня справа.
Я успел закрыться щитом.
Удар оказался такой силы, что руку свело до самого плеча. Турецкий всадник пронесся мимо, рубанув саблей по кромке щита, и исчез в пыльной круговерти раньше, чем я успел ответить. Сразу за ним появился другой. Потом третий. Они не задерживались. Проскакивали вдоль строя, били на ходу и вновь уходили в сторону, словно волки, испытывающие на прочность стадо.
— Не ломать строй! — раздался впереди знакомый голос Роберта.
Этот крик прозвучал громче оружия.
Мы прижимались друг к другу почти плечом к плечу. Каждый шаг давался тяжело. Турецкая конница вновь и вновь накатывала на нас, осыпая стрелами и короткими рубящими ударами, но не задерживалась. Их кони были легче наших, а всадники двигались так быстро, что казалось, будто они вообще не знают усталости. Несколько раз мне хотелось броситься вслед за одним из них, однако слова Клавье будто вновь прозвучали у меня в голове.
«Рыцарь погибает не тогда, когда идет вперед. Он погибает тогда, когда забывает, что рядом стоят его товарищи.»
Я остался в строю.
И, наверное, только поэтому продолжал жить.
Справа тяжело выдохнул Хакон. Его топор впервые опустился на человека. Я не видел самого удара — только услышал звук, похожий на треск расколотого полена. Варяг без единого слова выдернул оружие обратно и тут же закрылся щитом от новой стрелы. Для него все происходило так же спокойно, как рубка дерева где-нибудь на берегу далекого северного фьорда.
Время перестало существовать.
Было невозможно понять, сколько продолжался бой.
Минуту.
Час.
Или целую вечность.
Мы лишь медленно шли вперед, потом снова останавливались, потом снова отбивали очередной натиск. Иногда казалось, что турок вокруг становится меньше. Через мгновение они появлялись снова, словно вырастали прямо из облаков пыли. Несколько раз я замечал впереди Роберта. Его шлем невозможно было спутать с другими. Он уже сражался пешим, потому что лошадь под ним была убита, и теперь переходил вдоль первой линии, поднимая людей одним своим присутствием. Я видел, как он собственноручно поставил обратно в строй какого-то молодого рыцаря, потерявшего щит. Тот дрожал всем телом, но после нескольких слов герцога вновь поднял меч и занял свое место.
Потом произошло то, чего я долго не мог понять.
Турецкие атаки вдруг стали реже.
Не слабее.
Именно реже.
Между ними появились короткие, странные паузы.
Мы успевали перевести дыхание.
Поднять упавшие щиты.
Вытереть кровь с лица.
Кто-то впереди крикнул:
— Они отходят!
Никто не поверил.
Слишком много раз за этот день нам казалось, что враг дрогнул, и слишком много раз он возвращался новой волной.
Но потом справа донесся другой крик.
Еще громче.
— Они бегут!
Я поднялся на носки, пытаясь хоть что-то разглядеть поверх шлемов и копий.
Пыль постепенно рассеивалась.
И тогда я увидел.
Там, где еще совсем недавно сплошной стеной стояли турецкие знамена, теперь появлялись широкие разрывы. Отдельные конные отряды уже не шли вперед. Они поворачивали назад. Сначала медленно, сохраняя подобие порядка. Потом быстрее. Еще быстрее.
И вдруг весь горизонт пришел в движение.
Словно огромная ткань разорвалась сразу в десятке мест.
Люди, которые еще несколько мгновений назад были уверены в своей победе, начали уходить.
Сначала сотнями.
Потом тысячами.
И только тогда до меня донесся чей-то сорванный от радости голос:
— Кербога бежит!
Я не закричал вместе со всеми.
Я просто стоял, тяжело дыша, и смотрел на удаляющееся войско.
Понять случившееся было почти невозможно.
Мы не стали сильнее за это утро.
Мы не получили нового оружия.
Не перестали быть голодными.
Но каким-то образом именно мы остались стоять на этом поле.
А они уходили.
Часть III. Поле мертвых
После битвы победителей всегда меньше, чем кажется.
— Из «Записок Анселя де Нантеса»
Долгое время никто не понимал, что бой действительно закончился.
Мы продолжали стоять в строю, тяжело дыша, всматриваясь в клубы пыли, за которыми исчезала армия Кербоги. Еще несколько раз наши лучники выпускали стрелы вслед отступавшим всадникам. Несколько десятков рыцарей бросились было в погоню, но почти сразу прозвучал приказ возвращаться. Никто не хотел рисковать людьми после того, как невозможное уже произошло.
Постепенно шум начал стихать.
Сначала исчез свист стрел.
Потом смолкли трубы.
Потом перестали кричать люди.
Осталось только тяжелое дыхание тысяч уставших мужчин да жалобное ржание раненых лошадей, лежавших на истоптанной земле. Никогда прежде я не думал, что эти звуки могут быть страшнее самой битвы.
Я медленно опустил меч.
Только теперь заметил, что рука дрожит так сильно, что я едва удерживал оружие. На лезвии запекалась кровь. Я не знал, чья она была. В тот день никто из нас уже не смог бы ответить на такой вопрос.
— Жив?
Я обернулся.
Дрого стоял рядом, опираясь на копье. Левая сторона его лица была залита кровью.
— Ты ранен?
Он провел рукой по щеке, удивленно посмотрел на окровавленные пальцы и усмехнулся.
— Нет. Это не моя.
Хакон подошел молча. Его круглый щит напоминал ежовый панцирь — в нем торчало не меньше десятка стрел. Варяг вытащил одну из них, внимательно посмотрел на наконечник и отбросил в сторону.
— Хорошие стрелы.
— Только это ты сейчас можешь сказать?
Он пожал плечами.
— Если начали обсуждать оружие, значит, мы выжили.
Несмотря на усталость, я невольно рассмеялся. Смех получился коротким и каким-то чужим. Вокруг тоже смеялись. Не потому, что было весело. Просто людям вдруг стало необходимо убедиться, что они еще способны смеяться.
Мы пошли по полю.
Теперь оно казалось бесконечным.
Там, где утром колыхалась высокая трава, теперь лежали люди и кони. Некоторые были мертвы. Некоторые еще пытались подняться. Кто-то тихо звал мать на незнакомом мне языке. Кто-то просил воды. Несколько священников уже ходили между телами, склоняясь над каждым без различия — франком, нормандцем, провансальцем, турком или арабом. Перед смертью все люди становились одинаковыми.
Я остановился возле молодого турецкого всадника. Он был не старше меня. Его сабля все еще лежала рядом с рукой, но пальцы уже не могли сжать рукоять. Он смотрел прямо в небо широко открытыми глазами, словно до последней секунды пытался понять, почему именно его жизнь закончилась здесь, на чужой земле.
Я закрыл ему веки.
Не знаю зачем.
Наверное, потому что кто-нибудь однажды закроет и мои.
К вечеру на поле уже горели десятки костров. Одни разводили, чтобы приготовить наконец настоящий горячий ужин. Другие — чтобы сжечь тела погибших лошадей, иначе воздух быстро стал бы невыносимым. Над равниной поднимался густой сизый дым. Он медленно тянулся к Антиохии, словно сама битва не желала отпускать город.
Но прежде чем вернуться за стены, я вспомнил о Жофруа.
Все это утро я ни разу не подумал о нем.
И сейчас эта мысль ударила меня сильнее любого турецкого копья.
Я почти бегом поднялся к воротам.
Дрого молча пошел следом.
Мы не сказали друг другу ни слова.
Ни одному из нас не хотелось произносить вслух то, чего мы оба уже боялись.
Часть IV. Цена княжества
Города редко достаются тем, кто берет их штурмом. Чаще они остаются тем, кто решается в них остаться.
— Из «Записок Анселя де Нантеса»
Антиохия встретила нас не криками радости, а колокольным звоном. Пока мы еще спускались с холмов к городским стенам, тяжелые колокола один за другим начинали гудеть над городом. Их звук плыл над крышами, отражался от древних башен и уходил далеко в сирийскую равнину, словно возвещая не столько о победе, сколько о том, что осада наконец закончилась. Люди выходили на улицы, крестились, обнимали незнакомцев, падали на колени прямо посреди площади. Многие плакали. За долгие месяцы голода, болезней и непрерывного ожидания смерти никто уже не верил, что увидит этот день. Но даже среди общего ликования не исчезало чувство пустоты. Каждый оглядывался по сторонам, словно искал тех, кто должен был идти рядом, и почти каждый понимал, что кого-то уже никогда не увидит.
Жофруа похоронили тем же вечером.
На небольшой площадке возле монастырской стены собрались только свои. Роберт пришел без свиты, в простой кольчуге, еще не успевшей очиститься от засохшей крови. Дрого стоял молча, не поднимая головы. Хакон снял шлем и держал его обеими руками, как это делали варяги на похоронах своих товарищей. Священник говорил положенные слова, но я почти ничего не слышал. Перед глазами все еще стояло лицо Жофруа, когда он просил передать Клавье, что все-таки стал рыцарем. Судьба исполнила его желание с жестокой точностью. Он получил шпоры, меч и право называться рыцарем всего за несколько часов до смерти. Наверное, Господь иногда тоже любит странные совпадения.
Когда земля легла на крышку гроба, Роберт неожиданно задержался у могилы дольше остальных. Он молча положил на свежий холм небольшой деревянный крест, вырезанный наспех из древка сломанного копья, затем повернулся к нам.
— Мы потеряли слишком многих.
Он говорил негромко, будто обращался скорее к самому себе.
— Но именно благодаря им мы сегодня еще можем идти дальше.
Больше он ничего не сказал.
Лишь коротко кивнул и ушел в сторону цитадели, где его уже ожидали остальные вожди похода.
Совет собрался поздно ночью в бывшем дворце эмира. Еще совсем недавно здесь отдавал приказы Яги-Сиан, затем Кербога рассчитывал отпраздновать свою победу, а теперь за длинным деревянным столом сидели те, кого оба они считали обреченными. Перед каждым лежала не карта, а простой глиняный кубок с вином. Все выглядели смертельно уставшими. На лицах читались бессонные месяцы осады, а не торжество победителей. Даже Боэмунд, обычно державшийся с той спокойной уверенностью, которая заставляла окружающих прислушиваться к каждому его слову, сегодня выглядел старше своих лет.
Первым заговорил Раймунд Тулузский.
— Кербога разбит. Сирия больше не сможет собрать такую армию быстро. Господь открыл нам дорогу.
Несколько человек согласно кивнули.
Наступило долгое молчание.
Наконец Боэмунд медленно поставил кубок на стол.
— Дорогу к Иерусалиму — да.
Он сделал небольшую паузу.
— Но не дорогу назад.
Все взгляды обратились к нему.
Боэмунд спокойно выдержал эти взгляды, словно заранее знал, что этот разговор неизбежен.
— Если мы уйдем отсюда все до одного, — продолжил он, — через несколько месяцев Антиохию снова займут эмиры. Тогда осада, голод и все, кто погиб под этими стенами, окажутся напрасной жертвой. Мы оставим после себя лишь пустые могилы.
Он говорил без привычного красноречия. Не убеждал. Не спорил. Просто излагал вывод, к которому, по всей видимости, пришел уже давно.
— Этому городу нужен князь. Постоянный гарнизон. Люди, которые останутся здесь не на неделю и не на месяц.
Раймунд долго молчал. Я видел, как его пальцы медленно постукивали по краю кубка. Казалось, он взвешивал каждое слово еще до того, как произнести его вслух.
— Ты хочешь остаться.
Это был не вопрос.
Боэмунд кивнул.
— Да.
Снова наступила тишина.
Никто не вмешивался.
Все понимали, что сейчас решается судьба не только Антиохии, но и всего похода.
Раймунд медленно поднялся из-за стола.
— Хорошо.
Он произнес это так спокойно, что многие даже не сразу осознали смысл сказанного.
— Пусть будет так.
Боэмунд впервые за весь вечер позволил себе едва заметную улыбку.
Но Раймунд поднял руку.
— При одном условии.
Улыбка исчезла.
— Пока Иерусалим не взят, твои люди остаются с армией.
Боэмунд некоторое время смотрел на него, затем медленно наклонил голову.
— Согласен.
В тот вечер не было ни споров, ни взаимных обвинений. Только усталые люди, пережившие невозможную победу, пытались решить, каким станет мир после нее. Уже тогда никто из них не мог знать, что именно в этой комнате родилось княжество Антиохийское — первое государство крестоносцев на Востоке. Но каждый понимал другое: впереди их ждала последняя дорога, и пройти ее предстояло уже не всем.
Часть V. Последний путь
Есть дороги, которые заканчиваются у ворот города. И есть дороги, которые заканчиваются только тогда, когда человек становится другим.
— Из «Записок Анселя де Нантеса»
Прошла всего неделя после битвы, но казалось, будто Антиохия успела прожить целый год. Исчезли бесконечные очереди за горстью зерна. На улицах снова появились кузнецы, плотники и торговцы. Из окрестных деревень начали возвращаться крестьяне, прятавшиеся в горах во время осады, а вместе с ними в город потянулись первые обозы с хлебом, вином и овцами. Никогда прежде простой запах свежего хлеба не казался мне таким драгоценным. Люди ели медленно, словно боялись, что пища снова исчезнет. Даже смех звучал непривычно. За месяцы голода мы почти забыли, как смеются сытые люди.
Каждый день кто-нибудь уходил на городские стены. Не для дозора — опасность временно отступила, — а чтобы посмотреть на дорогу, ведущую на юг. Именно там, далеко за холмами, лежал Иерусалим. Никто из нас никогда его не видел, но все говорили о нем так, будто могли различить его башни за горизонтом. До Святого города оставалось еще несколько недель пути, однако впервые за весь поход эти недели казались достижимыми. Позади остались Константинополь, Никея, Дорилей, бесконечные анатолийские равнины, горы Киликии и страшная Антиохия. Мы прошли так много, что расстояние перестало измеряться милями. Теперь его измеряли именами тех, кого уже не было рядом.
В день выступления весь лагерь проснулся задолго до рассвета. Никто не отдавал особых приказов — люди просто знали, что пора идти дальше. Оруженосцы подтягивали подпруги, проверяли ремни на седлах, складывали вьюки. Кузнецы с самого вечера закончили последние починки, и теперь над лагерем звенело лишь тихое бряцание кольчуг да негромкое фырканье лошадей. Все происходило удивительно спокойно. После стольких месяцев осады никто уже не торопился. Мы научились ценить каждое утро, которое Господь позволял встретить живыми.
Я затянул ремни на седле своего коня и привычным движением проверил меч. Когда-то он казался мне слишком длинным и тяжелым. Теперь ладонь сама находила знакомую рукоять, словно оружие стало продолжением руки. Рядом возился Дрого, ворча себе под нос из-за упрямого вьючного мула, который в самый неподходящий момент решил показать характер. Хакон наблюдал за этой борьбой с совершенно невозмутимым видом.
— У нас дома, — наконец произнес он, — таких животных не держат.
Дрого раздраженно обернулся.
— Почему?
— Потому что их бы давно съели.
Несколько человек, проходивших мимо, расхохотались. Даже Дрого не удержался от улыбки.
— Напомни мне никогда не ездить к тебе на север.
— И правильно.
Хакон пожал плечами.
— Там тебе все равно было бы холодно.
Мы смеялись недолго, но этого оказалось достаточно. Смех перестал быть нервным, как после битвы. Он снова становился обычным человеческим смехом, и, наверное, именно тогда я впервые почувствовал, что мы действительно пережили Антиохию.
Когда первые лучи солнца коснулись городских стен, к воротам вышли Роберт, Раймунд Тулузский, Готфрид Бульонский и остальные вожди похода. Чуть поодаль стоял Боэмунд. На нем уже не было дорожного плаща. Он был одет так, словно принимал гостей в собственном доме. Наверное, именно в тот миг я окончательно понял, что он остается. Антиохия стала его городом, так же как для нас целью оставался Иерусалим.
Роберт подъехал к нему первым. Некоторое время они молча смотрели друг на друга. За три года похода им довелось пережить слишком многое, чтобы искать красивые слова на прощание. Наконец Роберт протянул руку.
Боэмунд крепко пожал ее.
— Береги город.
— А ты возьми Святой город.
Роберт кивнул.
— Постараюсь.
На этом они расстались.
Никаких торжественных речей не было. Никто не кричал вслед уходящему войску. Боэмунд лишь поднялся на крепостную стену и остался стоять там, пока первые колонны покидали Антиохию. Я оглянулся уже за воротами. Его высокая фигура все еще виднелась на башне, неподвижная, словно часть древней крепости, которую он решил сделать своим домом.
Мы снова вышли на дорогу.
Она тянулась на юг, между выжженными солнцем холмами, исчезая где-то за горизонтом. Ветер тихо колыхал знамена, а копыта тысяч лошадей поднимали знакомую пыль. Я смотрел вперед и вдруг понял, что впервые за весь поход чувствую не тревогу, а странное спокойствие. Мы уже пережили все, что казалось невозможным. Осталось лишь закончить путь, ради которого когда-то покинули Нормандию.
До Иерусалима оставалось меньше дороги, чем уже лежало за нашими спинами. И впервые эта мысль не казалась дерзкой мечтой. Она была обещанием, которое становилось все ближе.
