другие части цикла
Часть I. Новый халиф
«Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит.»
Евангелие от Матфея 12:25
Первые дни после выхода из Антиохии мы все еще ехали так, словно за каждым холмом нас ожидала новая сельджукская засада. Люди держали копья ближе к руке, дозорные подолгу всматривались в даль, а всякий клуб пыли на дороге заставлял колонну невольно сжиматься. Слишком долго турки являлись для нас самой землей, по которой мы шли. Они возникали из сухих оврагов, кружили вокруг лагеря, исчезали среди холмов и возвращались тогда, когда мы уже начинали верить, что путь свободен. Но день проходил за днем, а впереди не появлялось ни конных лучников, ни разъездов, ни даже брошенных костров, по которым можно было бы понять, что за нами наблюдают. Каменные селения по-прежнему встречали нас закрытыми воротами, на дальних башнях иногда показывались вооруженные люди, однако никто не спускался к дороге и не пытался преградить нам путь. Это спокойствие тревожило сильнее опасности. Войско, привыкшее ждать удара, не умело доверять тишине.
На четвертый день я не выдержал и спросил Хакона, почему турки внезапно перестали нас преследовать. Варяг ехал рядом, положив поводья на луку седла, и с таким вниманием рассматривал редкие оливковые деревья у дороги, будто надеялся найти среди них что-нибудь съедобное. Услышав вопрос, он сначала взглянул на меня, затем снова посмотрел вперед.
— Потому что здесь больше нет турок.
— Что значит — нет?
— То и значит. Мы вышли из их владений.
Я оглянулся на дорогу, уходившую назад к Антиохии. Земля вокруг ничем не отличалась от той, по которой мы шли прежде: те же выжженные склоны, та же пыль, те же серые камни, среди которых цеплялись за жизнь низкие кусты. Никаких межевых столбов, ворот или стен, отделявших одно царство от другого, не было.
— И где же прошла граница?
Хакон пожал плечами.
— Где закончилась власть одного сборщика податей и началась власть другого.
— Тогда чья это земля?
— Египетского халифа.
Я посмотрел на него, решив, что ослышался.
— Египет далеко.
— Для тебя далеко. Для его чиновников — нет.
Он говорил об этом без особого интереса, словно речь шла о соседних владениях двух нормандских баронов. Я же впервые ясно понял, что имя врага, которое сопровождало нас от Никеи до Антиохии, больше ничего не объясняет. Мы привыкли называть турками всякого, кто нападал на нас с луком и кривым мечом, и лишь немногие среди нас пытались разобраться, кому служили эти люди, какого правителя признавали и в какой мечети молились. Восток казался единым только тому, кто смотрел на него издалека.
— Значит, теперь против нас египтяне?
— Если решат воевать.
— А разве они не союзники сельджуков?
Хакон тихо хмыкнул.
— Ты ведь нормандец.
— И что?
— Ваш герцог воюет с английским королем, французский король — со своими вассалами, папа — с императором, а каждый барон при удобном случае отнимает землю у соседа. Но почему-то ты решил, что все мусульмане любят друг друга только потому, что молятся не так, как ты.
Мне нечего было на это ответить. Хакон иногда говорил о христианах с такой беспощадной простотой, что спорить с ним становилось невозможно. Я уже собирался оставить разговор, но он вдруг указал подбородком на едущий впереди отряд Раймунда Тулузского.
— Ты помнишь тех людей, что приезжали к нам, когда мы еще стояли под Антиохией?
— К нам приезжало много людей.
— Эти были богато одеты. Белые одежды, темные плащи, серебро на поясах. С ними еще шел переводчик, который говорил по-гречески лучше половины императорских писцов.
Я вспомнил. Посольство появилось в лагере еще до самых страшных месяцев голода, когда возле шатров князей иногда продолжали подавать вино и мясо, а мы еще верили, что Антиохия падет до зимы. Несколько десятков всадников въехали между палаток под белыми знаменами. Их принимали почтительно, но без радости. Они пробыли у нас несколько дней, встречались с вождями, обменивались дарами, затем уехали на юг. Простым воинам ничего не объяснили, и вскоре о них забыли.
— Послы из Египта?
— Фатимидские послы, — поправил Хакон. — Они надеялись договориться.
— О чем?
— О сельджуках.
— Не понимаю.
— Египтяне потеряли Иерусалим из-за турок. Турки забрали у них города в Сирии. Когда мы пришли с запада и начали убивать сельджуков, в Каире решили, что Господь, Аллах или кто-нибудь еще послал им очень полезных варваров.
— И они хотели союза?
— Они хотели, чтобы мы воевали там, где это удобно им.
— А наши князья?
— Наши князья хотели того же самого.
Хакон усмехнулся, однако в его голосе не было насмешки. Посольство, как я понял, не провалилось из-за одной ссоры или неосторожного слова. Напротив, обе стороны слишком хорошо представляли, чего хотят. Фатимиды были готовы признать наши завоевания на севере, возможно, даже снабжать нас и торговать с нами, если франки ограничатся теми землями, которые отнимут у сельджуков. Для египетского халифа Антиохия могла стать приемлемой ценой за ослабление турок. Но Иерусалим в такую сделку не входил.
— Значит, они предлагали нам оставить Святой город им?
— Они не считали, что вы имеете на него право.
— А мы не считали, что право имеют они.
— Вот поэтому и не договорились.
Хакон сказал это так буднично, словно речь шла о споре из-за лошади. Некоторое время мы ехали молча. Впереди растянулись знамена крестоносцев, выцветшие за годы похода, разорванные ветром и стрелами. Под ними двигались люди, которые пережили Малую Азию, Антиохию и Кербогу. Многие не умели читать и не знали, чем суннит отличается от исмаилита, но каждый из них мог назвать цель похода. Для князей она была вопросом власти, для священников — обета, для простых паломников — спасения души. Ни один египетский посол не мог предложить им ничего взамен.
— Они уже вернули Иерусалим? — спросил я.
Хакон кивнул.
— Пока мы сидели под Антиохией, фатимиды выгнали оттуда сельджуков.
Эта новость показалась мне почти нелепой. Мы покинули Нормандию, чтобы освободить Гроб Господень от турок, прошли тысячи миль, сражались с армиями султанов, а теперь выяснялось, что в Святом городе нас ждет совсем другой враг. За три года менялись правители, падали крепости, исчезали государства, но наша цель оставалась на месте, будто не принадлежала ни одному из тех, кто успевал водрузить над ней свое знамя.
— Тогда выходит, мы идем воевать с людьми, которые помогли нам победить сельджуков?
— Они не помогали нам, — ответил Хакон. — Они просто радовались, когда мы убивали их врагов.
— Разве это не одно и то же?
— Нет. Ты тоже радуешься, когда волки загрызают вора, забравшегося в твой двор. Но это не значит, что ты потом пустишь волков в дом.
Он пришпорил коня и выехал немного вперед, давая понять, что разговор окончен. Я еще долго смотрел ему вслед, обдумывая услышанное. Лишь много лет спустя я понял, насколько близки были египтяне к тому, чтобы увидеть в нас не захватчиков, а временных союзников. Они надеялись, что поход остановится в Сирии, что франкские князья разделят между собой Антиохию, Эдессу и прибрежные земли, а затем забудут об обещаниях, данных у себя на родине. Возможно, так поступила бы любая обычная армия. Но наше войско давно перестало быть обычным. Князья могли спорить о городах, владениях и вассалах, могли месяцами задерживать движение ради собственной выгоды, однако за их спинами шли тысячи людей, для которых весь поход имел лишь одну цель. Они не клялись увидеть Антиохию. Они не покидали дома ради Эдессы. Они шли к Иерусалиму.
К вечеру мы остановились возле небольшого селения, жители которого не заперли ворота, а вынесли к дороге хлеб, сушеные финики и кувшины с водой. За все потребовали серебро, и наши люди заплатили, почти не торгуясь. На башне над селением висело белое знамя египетского халифа. Оно едва шевелилось в горячем воздухе, и большинство воинов даже не подняли головы, проходя под ним. Они еще не знали, что сельджукская война для нас закончилась. Впереди начиналась другая земля, другой халиф и другая война. Но дорога оставалась прежней. Она по-прежнему вела на юг.
Часть II. Поход заканчивается по-разному
«Много званых, но мало избранных.»
Евангелие от Матфея 22:14
Утро за утром колонна вытягивалась по дороге почти одинаково. За три года похода мы настолько привыкли к своим соседям, что уже не искали лиц — достаточно было взглянуть на знамена. Они были видны задолго до того, как различались люди: красные львы Нормандии, золотой крест Готфрида, алые полотнища Раймунда Тулузского. Иногда ветер складывал их в тяжелые складки, иногда разворачивал во всю ширину, и тогда казалось, будто вместе с нами идут не тысячи людей, а сами земли, из которых они пришли.
Лишь спустя несколько дней пути я поймал себя на странной мысли. Некоторых знамен больше не было.
Сначала я искал взглядом знамя Балдуина. Привычка осталась еще с Константинополя. Его отряд всегда держался немного в стороне, но на больших переходах штандарт младшего брата Готфрида неизменно появлялся среди общего моря полотнищ. Теперь его место пустовало. Балдуин больше не был крестоносцем, странствующим в поисках Святого Гроба. Он стал графом Эдессы. Его поход закончился раньше нашего — не поражением и не смертью, а новым государством, которое ему предстояло удержать.
Чуть дальше взгляд невольно искал другого человека.
Боэмунда.
Еще совсем недавно трудно было представить войско без его нормандцев. Именно они первыми бросались в самые опасные атаки под Дорилеем, именно их знамена развевались у стен Антиохии, именно их князь первым поднялся на стены города в ту долгую июньскую ночь. Теперь же место, где прежде шли его люди, занимали другие отряды. Боэмунд остался в Антиохии. Там, среди древних стен, начиналось новое княжество, и он сделал свой выбор.
Но были и другие отсутствующие.
Однажды вечером я спросил Дрого, не видел ли он людей графа Блуаского.
Он покачал головой.
— Их уже не увидишь.
— Почему?
— Уехали.
Я остановился.
— Как уехали?
— Домой.
Лишь тогда я узнал, что еще до нашего выхода на юг поход покинули Гуго де Вермандуа, брат французского короля, и Этьен, граф Блуаский. Их дружины повернули на север, к морю, откуда надеялись вернуться во Францию. Кто-то говорил, что они исполнили свой обет и теперь имеют право оставить войско. Кто-то называл их трусами. Другие лишь пожимали плечами. После Антиохии каждый сам решал, что считать концом своего пути.
Я долго думал об этом той ночью.
До тех пор мне казалось, что Первый крестовый поход — это одна длинная дорога, по которой все мы идем рядом. Но постепенно я понял, что ошибался. Для каждого она заканчивалась в своем месте.
Для Балдуина — в Эдессе.
Для Боэмунда — в Антиохии.
Для Гуго и Этьена — на дороге к родной Франции.
А для нас с Робертом, Раймундом, Готфридом и тысячами безымянных паломников она все еще продолжалась.
Наверное, именно тогда я впервые почувствовал, что наше войско стало меньше не только числом. Оно словно лишилось нескольких своих частей, без которых трудно было представить весь пройденный путь. Старые товарищи исчезали один за другим, но дорога оставалась. Она не спрашивала, устал ли человек, получил ли он княжество или соскучился по дому. Она просто тянулась дальше, на юг, к городу, который три года назад объединил под одним крестом герцогов, графов, рыцарей и простых крестьян. Теперь же именно этот город становился последней нитью, удерживавшей вместе тех, кто еще не свернул с пути.
Часть III. Голос войска
«Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше.»
Евангелие от Матфея 6:21
Зима пришла незаметно. На Востоке она была совсем не такой, как в Нормандии. Не было глубоких снегов, не замерзали реки, не скрипел под ногами лед. Вместо этого неделями лил холодный дождь, превращая дороги в вязкую грязь, а ветер, приходивший с моря, пробирал до костей не хуже любого северного мороза. Мы пережили уже столько лишений, что перестали считать времена года. Их сменяли не месяцы, а города. Никея была одним летом, Дорилей — другим, Антиохия растянулась почти на целую вечность. Теперь же казалось, будто сама дорога снова остановилась.
Причиной был Триполи.
Город лежал на берегу моря, богатый и хорошо укрепленный. Раймунд Тулузский, как и прежде, видел перед собой не только очередную крепость на пути, но и будущие владения. Он приказал начать осаду, рассчитывая, что после падения города путь к Иерусалиму станет безопаснее. Никто не спорил с тем, что Триполи представлял опасность. Никто не отрицал и того, что оставлять сильную крепость в тылу рискованно. Но среди простых людей все чаще звучал один и тот же вопрос: сколько еще ждать?
Первые недели недовольство почти не замечали. Люди ворчали у вечерних костров, как ворчат солдаты в любом войске. Потом разговоры стали повторяться все чаще. Затем их уже невозможно было не услышать. Достаточно было пройти вечером между палатками, чтобы вновь и вновь ловить обрывки одних и тех же слов.
— Мы не за этим сюда пришли…
— Еще одна осада…
— Потом будет еще одна…
— И еще…
Я сидел у костра вместе с Дрого и Хаконом, когда к нам подсел старый пехотинец из Пуату. Его имени я так и не узнал. За три года похода лица запоминались лучше имен.
Он молча протянул руки к огню.
Потом спросил:
— Сколько тебе было лет, когда мы вышли?
— Шестнадцать.
Он усмехнулся.
— А мне сорок.
Некоторое время он смотрел в пламя.
— Теперь мне сорок три.
Он произнес это без жалобы.
Как простой подсчет.
— За три года у меня дома могли вырасти дети, которых я больше не узнаю.
Дрого ничего не ответил.
Старик посмотрел куда-то в темноту.
— Я дал обет увидеть Святой Гроб.
Он помолчал.
— Не Триполи.
Эти слова неожиданно заставили замолчать всех.
Потому что спорить было невозможно.
Мы действительно покинули дома не ради очередной сирийской крепости.
Через несколько дней подобные разговоры перестали ограничиваться вечерними кострами. Их уже обсуждали открыто, не скрываясь от рыцарей и сержантов. Люди начали подходить к своим командирам, потом к баронам, затем требования дошли до самих князей. Никто не хватался за оружие. Никто не угрожал восстанием. Но чувствовалось, что терпение войска подошло к концу. Простые паломники, рыцари без земель, копейщики, лучники — все они словно одновременно вспомнили слова, произнесенные когда-то папой Урбаном в далеком Клермоне. Они шли освобождать Иерусалим. И теперь не понимали, почему этот путь снова остановился.
Однажды вечером Роберт собрал своих рыцарей. Я стоял чуть поодаль вместе с другими оруженосцами и хорошо видел его лицо. Он выглядел усталым. Не так, как после битвы, когда силы покидают тело. Это была усталость человека, которому приходится выбирать между двумя одинаково правильными решениями.
— Раймунд считает, что Триполи нельзя оставлять в тылу, — спокойно сказал он. — И он прав.
Никто не перебил его.
— Но и люди правы.
Он медленно обвел взглядом собравшихся.
— Три года назад они дали обет не ради Триполи.
Наступила долгая тишина.
Роберт продолжил уже почти шепотом:
— Если мы снова задержимся здесь на месяцы, многие уйдут сами.
Эти слова прозвучали страшнее любой угрозы. Впервые за весь поход опасность исходила не от сельджуков, не от голода и не от стен очередной крепости. Она рождалась внутри самого войска. Не из трусости — из усталости. Люди больше не желали ждать. Они готовы были идти к Святому городу даже без своих князей.
Именно тогда произошло то, чего, наверное, не ожидал никто. Впервые за все годы похода решение приняли не самые могущественные люди армии, а самые многочисленные. Голос тысяч паломников оказался сильнее честолюбия князей. После долгих советов было объявлено, что дальнейшую осаду прекращают. Триполи оставался за спиной, а армия вновь выступала на юг.
Это случилось тринадцатого января 1099 года.
Когда утром затрубили рога и колонны начали строиться в походный порядок, я увидел вокруг совсем другие лица. Никто не радовался так, как радуются после победы. Но люди впервые за долгое время улыбались. Они снова чувствовали движение. Дорога, которая почти остановилась, вновь ожила.
Позже, вспоминая тот день, я часто думал об одной странной вещи. Мы привыкли считать, что историю творят короли, герцоги и великие полководцы. Но иногда даже они вынуждены уступить людям, которые просто слишком долго идут к своей мечте. Именно так и случилось той зимой. Не князья повели войско к Иерусалиму. Это само войско заставило князей продолжить путь. И, наверное, в этом было больше Божьего промысла, чем во многих победах, свидетелем которых мне довелось стать.
Часть IV. Дорога вдоль моря
«И Господь будет идти пред тобою; Сам будет с тобою, не отступит от тебя и не оставит тебя.»
Второзаконие 31:8
После Триполи поход словно вновь вспомнил собственное предназначение. Мы больше не задерживались под стенами городов, не строили осадных башен и не вырубали леса для таранов. Каждое утро рога поднимали лагерь еще до рассвета, и длинная колонна снова вытягивалась вдоль дороги, уходившей на юг. Теперь нашим главным союзником стало время. Чем быстрее мы двигались, тем меньше возможностей оставалось у врагов собрать новую большую армию.
Вскоре море стало нашим постоянным спутником.
Оно то приближалось почти вплотную к дороге, то вновь исчезало за невысокими холмами, но соленый ветер сопровождал нас каждый день. После душных равнин Сирии этот ветер казался настоящим подарком Господа. Он приносил прохладу, запах водорослей и крики чаек — звуки, которых многие из нас не слышали с тех пор, как покинули Европу.
Еще одним подарком оказался пизанский флот.
Несколько кораблей почти постоянно держались неподалеку от берега, словно сопровождая наше войско. В удобных бухтах моряки выгружали зерно, солонину, вино, масло, инструменты и все то, чего нам так отчаянно не хватало под Антиохией. Я часто видел, как обозы, нагруженные свежим хлебом, догоняли колонну уже к полудню. Еще совсем недавно мы дрались за мешок ячменя, а теперь впервые за долгое время могли есть досыта. Никто не говорил об этом вслух, но каждый понимал простую вещь: если бы не корабли итальянцев, дорога к Иерусалиму оказалась бы куда тяжелее.
Война тоже изменилась.
Она больше не бросалась на нас с копьем наперевес.
Она наблюдала издалека.
Когда впереди показывались очередные крепостные стены, мы привычно ожидали сигнала к построению, но его не следовало. Гарнизоны закрывали ворота, выставляли дозоры на башнях и провожали нас взглядами. Иногда на стенах развевались зеленые знамена, иногда белые полотнища Фатимидов, но почти никто не решался выйти в поле против всей армии крестоносцев. Слишком свежей была память о судьбе Антиохии и разгроме Кербоги.
Тир остался позади.
Потом Акра.
Затем Кесария.
Каждый из этих городов был достаточно силен, чтобы задержать нас на месяцы. Каждый мог вновь превратить поход в бесконечную череду осад, голода и болезней. Но на этот раз князья оказались мудрее собственного честолюбия. Мы обходили крепости стороной, оставляя за собой лишь пыль дорог и удивленные взгляды защитников, ожидавших увидеть под своими стенами тысячи палаток.
— Странное чувство, — однажды сказал Дрого, глядя на стены Акры, исчезавшие за горизонтом.
— Какое?
— Всю дорогу мы штурмовали города.
Он улыбнулся.
— А теперь проходим мимо них.
Хакон посмотрел на крепость и спокойно ответил:
— Потому что наконец начали идти туда, куда собирались с самого начала.
И действительно, теперь каждый день был похож на предыдущий.
Мы поднимались до рассвета.
Шли до полудня.
Останавливались у колодцев или небольших ручьев.
Потом снова двигались вперед.
Иногда в лагерь приходили гонцы. Они приносили короткие новости. Где-то небольшой гарнизон согласился открыть ворота союзникам. Где-то Танкред занял очередную крепость, не встретив серьезного сопротивления. Где-то местные христиане вышли навстречу нашему войску с хлебом, вином и фруктами. Эти известия уже почти никого не волновали. Еще год назад они стали бы главной темой вечерних разговоров. Теперь же люди спрашивали совсем о другом.
— Сколько осталось идти?
На этот вопрос никто не мог ответить точно.
Одни говорили — месяц.
Другие — две недели.
Третьи уверяли, что до Святого города всего несколько дневных переходов.
Каждый новый ответ казался правдой.
Каждый следующий день снова ее опровергал.
Но удивительнее всего было другое. За три года похода мы привыкли считать расстояния сражениями. От Никеи до Дорилея. От Дорилея до Антиохии. Теперь же впереди не было ни больших битв, ни великих осад. Дорога впервые за долгое время принадлежала только нам.
В один из вечеров мы остановились на высоком берегу. Внизу шумело море, окрашенное закатным солнцем в густой багровый цвет. Люди молча сидели у костров. Кто-то чинил сапоги, кто-то точил меч, кто-то просто смотрел на волны. Никто не спорил о будущих владениях, не обсуждал добычу и не строил планов на богатства Востока. Все эти разговоры словно остались далеко позади, вместе с Антиохией.
Я поймал себя на мысли, что за последние дни почти перестал слышать название очередного города.
Зато все чаще слышал другое слово.
Иерусалим.
Его произносили тихо.
Будто боялись спугнуть.
Словно если сказать слишком громко, дорога снова найдет причину стать длиннее.
Наверное, именно тогда я понял, что поход изменился окончательно. Мы больше не искали побед. Не искали княжеств. Не искали славы. Все это осталось позади. Впереди был только один город. И чем ближе мы к нему подходили, тем меньше становилось все остальное. Даже огромное Средиземное море, бесконечно шумевшее справа от нас, казалось лишь случайным спутником на дороге к месту, которое уже три года жило в мыслях каждого человека под знаком креста.
Часть V. Последний выбор
«Никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для Царствия Божия.»
Евангелие от Луки 9:62
Когда мы достигли Рамлы, многие ожидали увидеть еще одну долгую осаду.
Но город оказался почти пустым.
Фатимидский гарнизон покинул его незадолго до нашего прихода, уведя с собой большую часть жителей. Ворота стояли распахнутыми настежь, на улицах царила непривычная тишина, лишь ветер гонял по площади сухую солому да хлопал незакрытыми ставнями. После Антиохии подобная победа казалась почти неправдоподобной. Мы вошли в город без единого удара меча.
— Не нравится мне это, — пробормотал Дрого, осматривая пустые дома.
— Почему?
— Слишком легко.
Я тоже чувствовал странное беспокойство. Война редко дарит такие подарки. Если враг добровольно уступает город, значит, рассчитывает выиграть в другом месте.
Ответ не заставил себя ждать.
В тот же день князья вновь собрались на совет.
Подобные собрания всегда вызывали у войска одинаковую тревогу. За три года мы слишком хорошо усвоили одну простую закономерность: если в шатре собираются все вожди сразу, значит, впереди ожидает либо большое сражение, либо большое несогласие.
На этот раз оказалось второе.
Слухи поползли по лагерю еще до наступления вечера.
Одни уверяли, что предлагается идти на Дамаск. Другие говорили о походе в Египет, пока фатимидский халиф не успел собрать новую армию. Кто-то утверждал, что необходимо сначала захватить побережье и лишь потом приступать к Иерусалиму. Чем дальше слух уходил от шатра князей, тем невероятнее становился.
— Неужели все начнется сначала? — тихо спросил Дрого.
Я не ответил.
Потому что сам боялся именно этого.
Мы слишком долго шли к Святому городу, чтобы снова свернуть в сторону.
Вечером лагерь был необычайно тих.
Люди разговаривали вполголоса, словно опасаясь услышать решение раньше времени. Никто уже не спорил о добыче, никто не обсуждал будущие княжества. Все разговоры сводились к одному вопросу.
— Неужели опять?
Словно три года похода научили нас бояться не только врага, но и собственного честолюбия.
Совет продолжался до самой темноты.
Когда князья наконец начали выходить из шатра, вокруг уже собрались десятки рыцарей. Никто не осмеливался задавать вопросы первым. Все ждали.
Последним появился Роберт.
Он выглядел усталым, но спокойным.
Несколько мгновений он молча смотрел на собравшихся.
Потом сказал:
— Сегодня предлагали разные дороги.
Он сделал небольшую паузу.
— На Дамаск.
Еще одна пауза.
— На Египет.
Никто не произнес ни слова.
— Каждая из них могла принести богатство.
Роберт перевел взгляд на юг.
— Каждая могла принести новые земли.
Он медленно снял перчатку, словно собираясь с мыслями.
— Но ни одна из них не была той дорогой, по которой мы вышли из Европы.
Эти слова прозвучали неожиданно просто.
Без громких речей.
Без ссылок на Писание.
Без призывов к славе.
Лишь спокойное напоминание о том, ради чего тысячи людей покинули свои дома.
— Три года назад, — продолжил Роберт, — мы дали обет не Каиру.
Он посмотрел на рыцарей.
— И не Дамаску.
Затем совсем тихо произнес:
— Мы дали его Иерусалиму.
Дольше говорить уже не требовалось.
Люди переглядывались, и на лицах впервые за долгое время появилось облегчение.
Совет закончился.
Последний большой спор остался позади.
На следующее утро трубы вновь подняли лагерь.
Колонны медленно потянулись к юго-востоку, оставляя за спиной Рамлу.
Я оглянулся лишь однажды.
Потом перевел взгляд вперед.
Там, за невысокими холмами Иудеи, скрывался город, имя которого сопровождало нас все эти годы.
Теперь между нами и Иерусалимом больше не было ни новых планов, ни новых походов, ни новых целей.
Оставалась только дорога.
И она впервые за три года вела именно туда, куда обещала с самого начала.
Часть VI. Иерусалим
«Если я забуду тебя, Иерусалим, — забудь меня десница моя».
Псалом 136:5
Утром седьмого июня дорога начала подниматься в холмы. Море осталось далеко за спиной, вместе с ровной прибрежной землей, садами и городами, мимо которых мы прошли, не задерживаясь. Здесь не было ничего похожего на богатую Сирию. Каменные склоны теснили дорогу с обеих сторон, редкие деревья цеплялись корнями за сухую почву, а между серых уступов лежали глубокие тени, в которых вполне мог укрыться неприятельский разъезд. Дозорные ехали далеко впереди, но никто уже не ждал большого сражения. Фатимиды оставили Рамлу, покинули деревни и отравили часть колодцев, предпочитая встретить нас за стенами Святого города. Мы знали, что Иерусалим близко, однако никто не мог сказать, за каким именно хребтом он появится. За три года Восток научил нас не доверять расстояниям. То, что местный проводник называл одним переходом, могло растянуться на два дня, а город, обещанный за ближайшим холмом, всякий раз скрывался за следующим.
Солнце поднялось быстро. К полудню кольчуга уже жгла плечи, пыль скрипела на зубах, а вода в бурдюках стала теплой и горькой. Войско двигалось медленно, разбившись на длинные отряды. Лошади тяжело дышали на подъемах, обозные мулы спотыкались о камни, пехотинцы шли, опустив головы и стараясь не смотреть на дорогу впереди. Я ехал рядом с Дрого. Хакон держался чуть позади, ведя коня в поводу: один из ремней на седле лопнул, и варяг, вместо того чтобы остановиться, пытался починить его на ходу, тихо ругаясь по-северному.
— Ты уверен, что мы идем верно? — спросил Дрого.
— Нет.
— Хорошо.
Я посмотрел на него.
— Что хорошего?
— Значит, когда заблудимся, виноват будешь не ты.
Он улыбнулся, однако улыбка вышла натянутой. В тот день все говорили меньше обычного. Даже самые шумные люди словно берегли слова для чего-то, что еще не произошло. Название города почти не звучало. Мы повторяли его годами — у костров, в бою, во время молитв, в лихорадке, на похоронах товарищей, — но теперь, когда он находился совсем рядом, произнести его вслух казалось опасным. Каждый боялся, что дорога снова обманет, что за холмами окажутся лишь новые холмы и нам придется идти еще день, неделю или месяц.
Колонна впереди неожиданно замедлилась. Сначала я решил, что на дороге опрокинулась повозка, но затем увидел, как остановились всадники Роберта. За ними начали тесниться нормандские рыцари, пехота сбилась с шага, обозники натянули поводья. Никто не отдавал приказа. Движение прекратилось само, словно передние ряды натолкнулись на невидимую стену.
— Что там? — спросил Дрого.
Я привстал в стременах, но увидел лишь спины людей и вершину холма впереди. Несколько рыцарей спешились. Затем один из них снял шлем. Другой опустился на колени прямо посреди дороги.
По колонне прошел шепот.
Слов невозможно было разобрать, однако они передавались назад быстрее, чем приказ, крик тревоги или весть о приближении врага. Люди поднимали головы. Кто-то бросал поводья оруженосцу и пробирался вперед пешком. Кто-то начинал креститься, еще не увидев ничего. Пехотинцы сходили с дороги и карабкались по склонам, стараясь подняться выше.
Мы с Дрого переглянулись и одновременно пришпорили коней.
На вершине холма уже собралась толпа. Я протиснулся между двумя всадниками, едва не столкнул одного из них вниз по склону, услышал ругань, но не остановился. Последние шаги конь прошел почти боком, ступая среди камней. Потом дорога выровнялась, люди впереди расступились, и я увидел город.
Он стоял на дальнем возвышении под белым полуденным небом.
Сначала я различил стены — светлые, почти серебряные в ярком солнце. Они тянулись вдоль холмов неровной линией, прерываясь башнями и воротами. За ними поднимались крыши, колокольни, купола и темные вершины строений, названий которых я тогда не знал. Над всем городом дрожал горячий воздух, и от этого стены казались зыбкими, словно Иерусалим не был построен из камня, а возник перед нами как видение. Он не походил ни на один город, который я представлял в детстве. Не был огромным, как Константинополь, не казался неприступным, как Антиохия, не поражал богатством, как Никея. Издалека он выглядел почти обычным. И все же никто вокруг не мог отвести от него глаз.
Дрого снял шлем.
— Это он? — спросил он так тихо, будто боялся, что ответ разрушит видение.
Я хотел сказать, что да, но голос не подчинился.
Хакон поднялся следом за нами. Он остановился, положив руку на гриву коня, и долго смотрел на стены. Варяг не преклонил колена. Он не давал нашего обета и не шел к этому городу с самого Клермона. Но даже на его лице исчезло привычное спокойное выражение.
— Иерусалим, — произнес он.
Одного слова оказалось достаточно.
Кто-то рядом заплакал. Не громко, не стыдясь слез и не пытаясь их скрыть. Старый рыцарь в выцветшем сюрко опустился на колени, прижал ладони к лицу и начал молиться. За ним преклонил колена оруженосец, затем два пехотинца, священник, лучник, еще один рыцарь. Это движение пошло по всему войску, от вершины холма к дороге, вниз по склонам, к обозам и последним отрядам. Никто не отдавал приказа. Не прозвучали трубы. Князья не вышли вперед с речами. Тысячи людей просто опускались на землю, словно ноги больше не могли держать их после того, как глаза увидели цель трехлетнего пути.
Я спешился и тоже встал на колени.
Камни больно впились в ноги, но я не почувствовал боли. Передо мной стоял город, ради которого мы покинули Нормандию, прошли через Италию и греческие земли, пересекли Босфор, пережили Никею, Дорилей и Антиохию. Где-то позади остались могилы людей, начинавших этот путь рядом с нами. Клавье не увидел Иерусалима. Жофруа не увидел его. Не увидели его те, кто умер от стрел, голода, болезней или просто упал у дороги, не имея сил подняться. Их было так много, что я уже не мог вспомнить все имена. И все же в тот миг мне казалось, будто они стоят рядом — за нашими спинами, среди знамен, копий и запыленных крестов.
Я подумал о монастыре, из которого когда-то смотрел на мир через узкое окно. О дворе аббатства, куда въехал Роберт. О первой дороге в Кан. О мече отца, который тогда казался мне слишком тяжелым. Тот мальчик не знал, где находится Иерусалим. Он лишь слышал его имя во время чтений и представлял город золотым, недостижимым, существующим где-то между землей и небом. Теперь я смотрел на его настоящие стены и не чувствовал ни радости, ни торжества. Было только странное, почти мучительное облегчение. Мы дошли.
Роберт стоял впереди нас, обнажив голову. Ветер шевелил его волосы и край выцветшего плаща. Рядом находились Готфрид, Раймунд и другие князья, но в тот день они ничем не отличались от простых воинов. Никто не выглядел победителем. Перед Иерусалимом все снова стали паломниками.
Священники начали петь псалом. Сначала голоса звучали разрозненно, теряясь среди ветра и шороха знамен, затем их подхватили стоящие рядом люди. Латынь смешивалась с французской, провансальской, итальянской и немецкой речью. Большинство не знало всех слов и повторяло лишь знакомые строки, однако песнопение ширилось, проходило через войско и поднималось над холмами. Я не пел. Я смотрел на город и пытался запомнить его таким, каким увидел впервые: белые стены, темные башни, сияние куполов и небо, в котором не было ни единого облака.
Молитва закончилась, но никто сразу не поднялся. Мы слишком долго стремились к этому мгновению и теперь не знали, что делать дальше. В течение трех лет Иерусалим был концом дороги. Ни один из нас всерьез не думал о том, что произойдет, когда дорога закончится.
Первым встал Роберт.
Он надел шлем, взял поводья и посмотрел на стены уже не как паломник, а как воин.
Город был перед нами.
Теперь его предстояло взять.
До штурма оставалось семь дней.
