Франция. Английский лагерь близ Буржа. Июль 1224 года.
Победа при Жи принесла Генриху II и его союзникам не только славу, огромную военную добычу и новые владения, но и весьма неожиданную проблему. Французская армия была уничтожена как организованная сила, однако значительная часть её солдат осталась в живых. Около тридцати пяти тысяч человек оказались в плену, и теперь всех их требовалось кормить, охранять и где-то размещать. Среди пленников находились знатные сеньоры, рыцари, оруженосцы, профессиональные наёмники, городские ополченцы и простые крестьяне, которых война оторвала от полей и ремесленных мастерских. Одни могли заплатить за свободу целое состояние, другие не имели за душой ничего, кроме одежды, в которой попали в плен. Но есть им хотелось одинаково.
Пленных разместили в нескольких временных лагерях, окружённых рвами и деревянными заграждениями. Знатных людей содержали отдельно, в домах и шатрах, под охраной английских рыцарей. Простые солдаты находились под открытым небом или под наскоро устроенными навесами. Им выдавали хлеб, воду и горячую похлёбку, но продовольствия уходило столько, что интенданты уже начинали жаловаться. Даже после победы армия не могла позволить себе бесконечно расходовать припасы на людей, которые ещё несколько дней назад пытались её уничтожить. Особенно неприятным оказалось то обстоятельство, что французские пленники совершенно не собирались умирать от голода ради облегчения забот своих победителей.
Впрочем, содержание пленных было лишь половиной проблемы. По военным обычаям захваченный рыцарь нередко считался добычей того, кто непосредственно взял его в плен. Именно этот человек имел право рассчитывать на выкуп. То же, хотя и в значительно меньшей степени, касалось простых солдат. Английские и русские воины, а особенно половцы, захватили множество французов и вполне обоснованно ожидали получить за них вознаграждение. Поэтому король не мог просто приказать отпустить всех пленников, не задев интересов собственных воинов. Для начала требовалось договориться с теми, кто этих пленников захватил.
Именно поэтому Генрих приказал созвать совет, на котором предстояло решить судьбу французских пленных.
В большом шатре собрались Олаф Ярославич, хан Котян, Юрий Кончакович, несколько английских военачальников и Боян Вышатич, которому поручили организацию учёта. Перед Бояном лежали толстые пачки пергаментов, исписанных именами, названиями городов и суммами предполагаемых выкупов. Рядом стояла деревянная шкатулка с печатями. Генрих некоторое время изучал представленные ему записи, затем отложил их и посмотрел на собравшихся.
— Итак, сколько у нас пленных?
— Около тридцати пяти тысяч, ваше величество, — ответил Боян. — Точного числа пока нет. Некоторые умерли от ран, часть ещё не внесена в списки. Кроме того, отдельные рыцари удерживают захваченных ими людей при собственных отрядах.
— И сколько из них могут заплатить выкуп?
— Если говорить о сколько-нибудь значительных суммах, то немногие. Знатных пленников и рыцарей сравнительно мало. Остальные — простые солдаты, городские ополченцы и крестьяне.
— За большинство никто не заплатит даже одного денье, — заметил Олаф.
— Именно, — подтвердил Боян. — Зато кормить их приходится каждый день.
Генрих повернулся к Котяну.
— А что скажете вы, хан?
Котян сидел на складном стуле, вытянув ноги. После победы при Жи настроение у него было превосходное, однако разговор о судьбе пленных явно представлял для него практический интерес.
— У моих людей много пленников, — ответил он. — Некоторые богаты, некоторые бедны. За богатых можно получить золото. За бедных — немного серебра. А если просто отпустить всех, мои воины спросят, зачем они вообще брали их живыми.
— Справедливый вопрос, — согласился Генрих.
— Вот именно.
— Но ведь вы понимаете, что содержать их бесконечно невозможно?
— Понимаю. Поэтому богатых надо выкупить, а бедных…
Котян задумался.
— Бедных лучше отпустить, — неожиданно закончил он. — Только сначала надо решить, кто заплатит моим людям за потерянную добычу.
Олаф усмехнулся.
— Я так и знал, что вы об этом вспомните.
— Разумеется. Хороший хан должен помнить не только о собственной добыче, но и о добыче своих воинов.
Генрих кивнул.
— Именно об этом я и хотел поговорить. Я намерен освободить большую часть простых солдат. Но не собираюсь делать это за счёт людей, которые их захватили. Поэтому все пленники должны быть внесены в общие списки. Права захвативших их воинов будут установлены, а за тех, кого я прикажу отпустить без выкупа, выплачена согласованная компенсация.
— Из королевской казны? — уточнил один из английских рыцарей.
— Из казны и средств, выделенных на завершение кампании. Разумеется, речь не идёт о том, чтобы платить за каждого крестьянина столько же, сколько за рыцаря. Но никто не должен остаться без вознаграждения только потому, что я решил проявить милость.
Котян одобрительно кивнул.
— Вот теперь разговор правильный.
— А сколько вы намерены заплатить за простых пленников? — спросил Юрий Кончакович.
— Это ещё предстоит определить. Боян, соберите сведения от всех военачальников. Пусть укажут число пленных и тех, кто их захватил. Затем установим общую сумму для каждого отряда.
— Сделаю, ваше величество.
— И проследите, чтобы один и тот же француз не оказался записан сразу за тремя победителями.
Котян рассмеялся.
— А что, уже были такие случаи?
— Пока не знаю, — ответил Генрих. — Но предпочитаю предупредить.
Когда вопрос о вознаграждении захватчиков был в общих чертах решён, король вернулся к главной теме.
— Теперь о самих пленных. Простых солдат будем отпускать.
Боян поднял голову.
— Всех, ваше величество?
— Всех, кто не обвиняется в разбое, убийстве пленных и других преступлениях. Мне не нужны десятки тысяч лишних ртов. Пусть возвращаются домой и занимаются своими делами.
— Без всяких условий?
— Нет. Каждый должен поклясться на Евангелии, что не поднимет против меня оружия до заключения окончательного мира.
— А если его снова призовут на службу? — спросил Олаф.
— Тогда пусть напомнит тому, кто его призывает, о своей клятве. Я не собираюсь держать здесь французских крестьян только потому, что кто-нибудь когда-нибудь может заставить их снова воевать.
Боян задумчиво посмотрел на лежавшие перед ним списки.
— Ваше величество, если записывать каждого по отдельности, нам потребуется огромное количество пергамента. Да и многие из этих людей даже не знают, как правильно назвать свою деревню.
— Тогда не будем записывать каждого, — ответил Генрих. — Отпускайте их группами. Городских ополченцев — под поручительство старшин. Людей, служивших под одним капитаном, — вместе с ним. Пусть приносят клятву перед священником и королевским представителем. А писцы записывают имена командиров, старшин и поручителей.
— А наёмников?
— Их внесите в отдельные списки. Эти люди воюют за деньги и вполне могут через месяц оказаться в другой армии.
— И что делать, если кто-нибудь нарушит клятву? — спросил один из английских рыцарей.
Генрих пожал плечами.
— Если такой человек снова попадёт к нам в плен, прежняя милость на него распространяться не будет. Его судьбу решит королевский суд. Но я надеюсь, что большинство предпочтёт вернуться домой, а не испытывать судьбу ещё раз.
— Особенно после Жи, — заметил Олаф.
— Именно. Думаю, одного сражения им вполне достаточно.
Котян некоторое время слушал разговор, затем спросил:
— А если французский крестьянин не захочет приносить клятву?
— Тогда останется пленником до заключения мира или до тех пор, пока за него не внесут выкуп.
— Значит, выбор у него всё-таки есть.
— Есть, — согласился Генрих. — Хотя я сомневаюсь, что многие предпочтут остаться.
На этом судьба простых солдат была в основном решена. Гораздо сложнее обстояло дело с рыцарями и знатными пленниками.
Боян развернул следующий пергамент.
— Теперь о рыцарях. Здесь всё значительно сложнее. Некоторые из них достаточно богаты, чтобы заплатить большой выкуп, но большинство не располагает значительными средствами. Кроме того, многие потеряли в сражении коней и вооружение.
— А сколько вообще стоит вооружить обычного рыцаря? — неожиданно спросил Генрих.
Боян задумался.
— Если не считать коня, пожалуй, около пятнадцати турских ливров. Хорошая кольчуга, шлем, меч, щит и прочее снаряжение. Разумеется, бывает значительно дороже.
— Тогда пятнадцать ливров и назначим.
— За каждого рыцаря?
— За каждого, кто впервые попал к нам в плен и не нарушал прежних обязательств.
Олаф поднял брови.
— Довольно умеренная сумма.
— Именно. Мне не нужны рыцари, которые будут годами сидеть в плену, ожидая, пока их родственники соберут деньги.
— А если у рыцаря нет пятнадцати ливров? — спросил Боян.
— Пусть оставляет свои доспехи и идёт домой.
В шатре на некоторое время установилась тишина.
— Просто так? — переспросил Боян.
— Не совсем просто. Если его вооружение уже досталось захватившему воину, оно будет зачтено в счёт выкупа. Если находится у королевских людей, оцените его и передайте тому, кому причитается награда. Если же доспехи стоят меньше пятнадцати ливров, не собираюсь держать рыцаря в плену из-за нескольких недостающих монет.
— А если вооружение дороже? — спросил один из английских рыцарей.
— Тогда пусть выбирает, что ему выгоднее: заплатить деньгами или отказаться от доспехов. Я не заставляю никого расставаться с хорошей кольчугой, если он способен внести выкуп серебром.
— А оружие?
— Меч, шлем, кольчуга, щит — всё, что принадлежит самому пленнику и может быть зачтено в выкуп. Но лошадей не возвращать. Они уже распределены как военная добыча.
Олаф усмехнулся.
— Получается, французский рыцарь сможет вернуться домой совершенно свободным, но без коня, меча и кольчуги.
— Зато живым, — ответил Генрих. — Если захочет снова воевать, пусть сначала найдёт деньги на новое вооружение.
— В этом есть определённый смысл, — согласился Олаф.
— И ещё какой. Мы избавимся от пленных, наши люди получат награду, а французскому королю придётся заново вооружать своих рыцарей. Причём за собственный счёт.
Боян улыбнулся.
— Ваше величество, начинаю понимать, почему вы решили назначить именно такую сумму.
— Вот и прекрасно. Записывайте: пятнадцать турских ливров либо соответствующее по стоимости вооружение. И обязательство не поднимать оружия против меня и моих наследников.
— А если рыцарь потерял доспехи во время сражения и денег у него тоже нет? — уточнил Боян.
— Тогда пусть найдёт поручителя. Или договорится о выплате частями. А если не сможет ни того ни другого, будем решать отдельно. Я не намерен превращать эту войну в бесконечную тяжбу из-за нескольких ливров.
— А бароны? — спросил Олаф.
— Для баронов установим тридцать ливров. Но если кто-то из них владеет огромными землями и может заплатить больше, пусть договаривается с тем, кто взял его в плен. Мы установим обычную сумму, а не запретим всякое отдельное соглашение.
— Значит, барон не сможет просто оставить кольчугу и уйти? — уточнил Котян.
— Нет. Барон отвечает не только собственным вооружением, но и доходами своих владений. Иначе получится, что богатый сеньор платит за свободу столько же, сколько небогатый рыцарь.
Котян одобрительно кивнул.
— Правильно. У кого больше богатства, с того и спрос больше.
— Но каждый освобождённый рыцарь и барон должен дать обязательство не воевать против меня и моих наследников, — продолжил Генрих. — Если нарушит слово и снова попадёт в плен, на прежнее снисхождение рассчитывать не сможет.
— А некоторые уже нарушили, — заметил Боян.
Генрих сразу понял, о ком идёт речь.
— Те девять?
— Именно.
Речь шла о девяти французских сеньорах, которые уже попадали в плен во время предыдущей кампании, давали обещание больше не воевать против Плантагенетов, а затем нарушили его и снова выступили на стороне Людовика VIII. Теперь все девять оказались в плену вторично. Их положение было значительно хуже, чем у остальных, поскольку они не только проиграли сражение, но и нарушили собственное слово.
— По обычаям войны они заслуживают самого сурового наказания, — заметил один из английских рыцарей.
— Заслуживают, — согласился Генрих. — Но я не намерен устраивать казни только ради того, чтобы показать свою власть. Есть наказания, которые могут оказаться для сеньора тяжелее смерти.
— Например? — спросил Котян.
— Лишение земель.
В шатре на некоторое время установилась тишина.
— Всех земель? — уточнил Олаф.
— Всех, которыми они владеют лично. Их собственных наследственных владений и пожалований. Но земли их супруг, полученные теми по наследству, трогать не будем. Женщины не должны расплачиваться за нарушение клятв своих мужей.
— А если владения принадлежат детям? — спросил Боян.
— Разберитесь с правами каждого отдельно. Я не собираюсь отнимать то, что им не принадлежит. Но всё, чем эти девять владеют по собственному праву, перейдёт под мою власть.
— А сами они?
— После оформления отказа от земель и принесения новой клятвы будут освобождены. Без права требовать возвращения утраченного.
Олаф задумчиво посмотрел на короля.
— Сурово.
— Они уже однажды получили свободу под честное слово. И воспользовались ею, чтобы снова прийти против нас с оружием. Второй раз я не намерен платить за их доверие собственной кровью.
Котян одобрительно кивнул.
— Хорошее решение. Мёртвый враг больше не опасен, но и пользы от него мало. А безземельный враг хотя бы не сможет собрать новое войско за свой счёт.
— Именно, — ответил Генрих. — И пусть остальные видят, что нарушение клятвы имеет последствия.
Боян сделал несколько пометок на пергаменте.
— Я подготовлю документы об отказе от владений. Но потребуется время, чтобы выяснить, какие земли действительно принадлежат каждому из них.
— Не торопитесь, — сказал Генрих. — Здесь лучше потратить лишнюю неделю, чем потом получить десяток новых тяжб.
Когда основные решения были приняты, Боян достал ещё один список.
— Остались отдельные случаи. Например, Этьен де Бриенн.
— Что с ним? — спросил Генрих.
— Его захватил Тогрул. И требует за него двадцать пять турских ливров.
Олаф поднял брови.
— Двадцать пять? За одного рыцаря?
— Именно.
— Он что, граф?
— Нет. Насколько мне известно, обычный рыцарь, прежде служивший графу Шампанскому.
Генрих усмехнулся.
— Тогда почему Тогрул требует за него столько?
— Утверждает, что пленник принадлежит ему по праву захвата и что выкуп должен соответствовать обстоятельствам пленения.
— Каким именно обстоятельствам?
— Этого он не объяснил.
Олаф рассмеялся.
— Зато сумму назвал совершенно определённо.
— Тогрул быстро осваивает местные обычаи, — заметил Генрих. — Особенно те, которые позволяют получить деньги.
— Что прикажете делать? — спросил Боян.
— Напомните Тогрулу о пятнадцати ливрах. Но если у него есть основания требовать больше по отдельному соглашению, пусть представит их. Не хочу лишать воинов законного права на выкуп, однако и превращать королевский приказ в пустую бумагу не собираюсь.
— Там уже появился поручитель, — сообщил Боян.
— Кто?
— Рауль де Вилье, сеньор Монпупон.
Олаф удивлённо посмотрел на него.
— Тот самый Рауль?
— Именно. Он предлагает заложить свой замок в обеспечение выкупа Этьена.
Генрих некоторое время молчал, затем покачал головой.
— Удивительные люди. Один требует за пленника двадцать пять ливров, другой готов заложить ради него собственный замок.
— Видимо, дружба, — заметил Олаф.
— Или отсутствие здравого смысла.
— Одно другому тоже не мешает.
Генрих улыбнулся.
— Хорошо. Пусть оформляют соглашение. Но Боян, проследите, чтобы Рауль понимал, на что соглашается. Не хочу потом разбирать жалобы о том, что у человека отобрали замок из-за чужого выкупа.
— Сделаю, ваше величество.
Совет продолжался ещё некоторое время. Обсуждали содержание больных и раненых, порядок возвращения оруженосцев, имущество умерших пленников и возможность обмена отдельных французских рыцарей на англичан, захваченных во время предыдущих кампаний. Постепенно решения складывались в единую систему. Генрих не собирался превращать победу в бесконечную торговлю людьми, но и не намеревался лишать своих воинов законной награды. Знатные пленники должны были заплатить выкуп, обычные рыцари могли заменить его собственным вооружением, нарушители прежних клятв — лишиться земель, а простые солдаты — вернуться домой после принесения обещания больше не воевать до заключения мира.
Уже к вечеру Боян Вышатич приступил к исполнению королевского приказа. Возле лагерей пленных появились столы писцов, а священники начали принимать клятвы у первых групп французских солдат. Людей выводили по нескольку десятков, называли им условия освобождения и спрашивали, согласны ли они их принять. Большинство соглашалось без колебаний. Некоторые крестьяне даже не сразу понимали, что их действительно собираются отпустить. Они ожидали долгого заточения, принудительных работ или выкупа, который их семьи никогда не смогли бы собрать.
Один из таких пленников, немолодой крестьянин из окрестностей Орлеана, долго не решался поверить словам английского сержанта.
— Значит, я могу идти домой? — переспросил он.
— Можешь, — ответил сержант. — Как только принесёшь клятву.
— И денег не надо?
— Не надо.
— А лошадь мою вернут?
Сержант посмотрел на него с удивлением.
— У тебя была лошадь?
— Была. Старая, правда. Но хорошая.
— Если найдёшь её среди нескольких тысяч захваченных лошадей, можешь попробовать договориться с тем, кому она досталась.
Крестьянин вздохнул.
— Значит, пешком пойду.
— Зато на своих ногах, — заметил сержант.
Пленник подумал и согласился, что это всё-таки лучше, чем ничего.
Неподалёку, возле другого стола, решалась судьба молодого французского рыцаря. Он происходил из небогатой семьи и не имел при себе денег. Его кольчуга, шлем и меч уцелели после сражения, но теперь находились у английского воина, который захватил его в плен. Когда писарь объявил сумму выкупа, рыцарь только развёл руками.
— Пятнадцать ливров? У меня нет таких денег.
— Тогда можете оставить вооружение, — ответил писарь.
— Всё?
— Кольчугу, шлем, меч и щит. Их оценили, и стоимость покрывает установленный выкуп.
Рыцарь некоторое время молчал.
— А конь?
— Конь уже достался победителям. В выкуп он не входит.
— Значит, я вернусь домой без коня и без доспехов?
— Зато свободным.
Молодой человек тяжело вздохнул.
— Мой отец будет недоволен.
Писарь пожал плечами.
— Думаю, он обрадуется, что вы вообще вернулись.
Рыцарь посмотрел на него, затем невольно улыбнулся.
— Пожалуй, вы правы.
Он принёс требуемую клятву, получил подтверждение освобождения и покинул лагерь в обычной одежде, без оружия и коня. Ему предстояло пройти долгий путь домой и объяснить отцу, каким образом всё семейное состояние, вложенное в его рыцарское вооружение, осталось на поле сражения при Жи. Впрочем, подобные объяснения ожидали теперь многих французских дворян.
В течение следующих дней из лагерей начали уходить первые большие группы освобождённых французов. Они двигались на север и восток, к своим деревням и городам, неся на плечах скудные пожитки. Некоторые были ранены, другие едва держались на ногах от усталости, но почти все испытывали огромное облегчение. Для них война закончилась не подписанием договора и не решением королевского совета, а тем мгновением, когда английский стражник открыл проход в заграждении и позволил уйти.
Генрих наблюдал за одной из таких колонн с небольшого возвышения неподалёку от лагеря. Рядом стоял Олаф.
— Сколько сегодня отпустили? — спросил король.
— Около двух тысяч. Завтра обещают ещё больше.
— Хорошо.
— Некоторые твои рыцари недовольны. Считают, что мы слишком дёшево расстаёмся с пленниками.
— Пусть получают положенное вознаграждение. А французских крестьян мне держать незачем.
Олаф некоторое время смотрел на уходящих людей.
— Знаешь, Генрих, многие из них через несколько лет будут рассказывать детям, как попали в плен к англичанам и вернулись живыми.
— Надеюсь, они добавят, что второй раз проверять наше великодушие не стоит.
— Думаю, после Жи они и сами это понимают.
Генрих кивнул. Впереди ещё оставались переговоры с Бланкой Кастильской, раздел земель, устройство новых владений и множество других дел. Но судьба десятков тысяч людей, ещё недавно составлявших французскую армию, постепенно решалась. Одни возвращались домой, другие готовились платить выкуп, третьи ожидали суда за нарушение прежних клятв. А сотни рыцарей покидали английский лагерь без доспехов и оружия, получив свободу ценой собственного военного снаряжения.
Победа при Жи уже изменила политическую карту Франции. Теперь она меняла судьбы тех, кто оказался по другую сторону поля боя. И хотя освобождённые французы возвращались домой живыми, далеко не все из них могли рассчитывать в ближайшее время снова выйти на поле боя.
Награды
Июль 1224 года. Бурж. Ставка английского короля.
Война подходила к концу. Французская армия была разгромлена, Людовик VIII погиб, а его вдова вела переговоры о мире. По дорогам расходились освобождённые пленники, в захваченных городах назначались новые должностные лица, королевские писцы составляли грамоты, подтверждавшие переход земель и замков под власть Плантагенетов.
Оставалось решить ещё один вопрос: кто и что получит за победу? Генрих II занимался им уже несколько дней. Одни сеньоры требовали земель, другие просили денег, третьи добивались новых титулов. Приходилось учитывать заслуги каждого, а главное — следить, чтобы пожалования не породили больше недовольных, чем довольных.
И вот однажды, разбирая очередной список награждённых, Генрих неожиданно обнаружил весьма странное обстоятельство. Человек, которому он был обязан большей частью своих побед, не получил практически ничего. Олаф Ярославич.
Король отложил пергамент.
— Олаф, скажи мне одну вещь.
Тот сидел напротив и рассматривал карту побережья Аквитании.
— Какую?
— А что ты получил от этой войны?
Олаф поднял глаза.
— В каком смысле?
— В самом прямом. Мы победили. Я получил огромные земли. Котян стал графом Пуату, Юрий — графом Турени. Другие наши военачальники тоже получили награды. А ты?
— А что я?
— Что досталось тебе?
Олаф пожал плечами.
— Победа.
— Я серьёзно.
— И я серьёзно.
Генрих покачал головой.
— Ты привёл сюда десять тысяч воинов. Содержал их, вооружал, кормил. Два года воевал за мои земли. И теперь собираешься вернуться домой с пустыми руками?
— Не с пустыми. Надеюсь, все мои люди вернутся с положенным жалованьем.
— Вот именно об этом я и хочу поговорить.
Король придвинул к себе чистый пергамент.
— Прежде всего английская корона возместит все расходы на содержание твоего войска за время кампании.
Олаф нахмурился.
— Генрих, мы ведь договаривались…
— Мы договаривались, что ты придёшь мне на помощь. Ты пришёл. Но это не означает, что Нортумбрия и Йоркшир должны оплачивать мои войны.
— Наши земли не разорились.
— И прекрасно. Пусть так и остаётся.
— Ты представляешь, сколько это денег?
— Пока нет. Но мои казначеи выяснят.
Олаф усмехнулся.
— Тогда приготовься к неприятному разговору с ними.
— Переживу.
Генрих взял перо.
— Я распоряжусь, чтобы Боян и королевские казначеи сверили расходы. Всё, что было потрачено на войско, вооружение, припасы и перевозки, будет возмещено.
— Хорошо, — согласился Олаф. — Спорить не стану.
— И это ещё не всё.
— Вот теперь мне становится интересно.
— Я хочу пожаловать тебе земли.
Олаф посмотрел на него.
— Зачем?
— Потому что ты их заслужил.
— Генрих, у меня достаточно земель.
— Можешь выбрать любые из тех, что перешли под мою власть. Разумеется, кроме уже пожалованных другим.
— Мне ничего не нужно.
— Совсем ничего?
— Совсем.
Генрих откинулся в кресле.
— Удивительный ты человек. Одни сеньоры готовы друг другу глотки перегрызть из-за пары деревень, а тебе предлагают целое графство, и ты отказываешься.
— Мне хватает Нортумбрии и Йоркшира. И без того постоянно приходится разбираться с чужими спорами, пошлинами, дорогами и замками. Зачем мне ещё владения во Франции?
— Доходы.
— Доходов у меня достаточно.
— Новые замки.
— Старые бы содержать.
— Хорошие виноградники.
— Вино я могу купить.
Генрих рассмеялся.
— Тогда чего же ты хочешь?
Олаф некоторое время молчал, затем снова посмотрел на карту.
— Если уж говорить о том, что меня действительно интересует, то это порты.
— Порты?
— Да. Хорошие гавани. Места, где можно строить корабли, торговать, принимать грузы. Земли в глубине Франции мне ни к чему. А вот надёжная гавань на атлантическом побережье была бы полезна.
Генрих проследил за его взглядом.
— Ла-Рошель?
— Например.
— Тогда забирай.
Олаф повернулся к нему.
— Что?
— Ла-Рошель. Я пожалую её тебе.
— Генрих, это один из лучших портов на всём побережье!
— Именно поэтому я его и предлагаю.
— Ты понимаешь, сколько он приносит доходов?
— Надеюсь, немало.
— И готов просто так отдать?
— Не просто так. За две победы, благодаря которым я сохранил свои земли и приобрёл новые.
Олаф задумчиво посмотрел на карту.
— А как же королевские интересы?
— Они никуда не исчезнут. Ла-Рошель останется частью моих владений, но город и его доходы перейдут под твоё управление. Королевские корабли смогут пользоваться гаванью, а ты будешь получать пошлины и распоряжаться портовым хозяйством.
— Значит, предлагаешь мне город в лен?
— Именно.
— С сохранением городских вольностей?
— Разумеется. Не собираюсь же я разорять один из самых богатых портов ради того, чтобы сделать тебе подарок.
Олаф улыбнулся.
— А ведь это действительно хорошее предложение.
— Наконец-то!
— Только есть одна проблема.
— Какая ещё?
— Я не собираюсь жить в Ла-Рошели.
— И не нужно. Назначишь управляющего.
— Там уже есть Оливер де Жиру.
— Вот пусть пока и остаётся. Он хорошо показал себя во время войны. Если тебя устраивает его служба, можешь оставить его кастеляном.
Олаф ещё раз посмотрел на карту.
— Хорошо. Ла-Рошель я приму.
Генрих довольно кивнул.
— Вот и договорились.
— Но расходы на войско ты всё равно возместишь.
— Разумеется.
— Полностью?
— Полностью.
— Тогда попрошу Бояна составить подробный счёт.
Генрих вздохнул.
— Знаешь, Олаф, иногда мне кажется, что лучше было бы подарить тебе ещё одно графство.
— Поздно, — ответил тот. — Ты уже обещал порт.
Тогрул-шах. Новый хозяин Буржа
Франция. Английский лагерь близ Буржа. Июль 1224 года.
Через несколько дней Генрих вернулся к вопросу о наградах. На этот раз перед ним стоял человек, чья судьба ещё недавно казалась совершенно невероятной. Тогрул-шах, бывший сельджукский правитель Эрзурума, потерявший свои владения и вынужденный искать новое место в жизни, теперь находился в шатре английского короля, победившего французскую армию. Ещё несколько лет назад он вряд ли мог представить, что окажется в самом сердце Франции, будет сражаться под знамёнами Плантагенетов и получит возможность вновь распоряжаться целым городом. Правда, теперь ему предстояло служить христианскому государю, но после всех пережитых превратностей судьбы это обстоятельство уже не казалось ему особенно удивительным.
В отличие от большинства половецких военачальников, Тогрул довольно хорошо владел французским языком. За годы правления в Анатолии ему не раз приходилось общаться с крестоносцами, прибывавшими из Святой земли, вести переговоры с франкскими рыцарями и иметь дело с купцами из латинских владений Востока. Среди них встречались люди из Франции, Антиохии, Триполи и Иерусалимского королевства. Постепенно он научился не только понимать их речь, но и вполне свободно объясняться на ней. Разумеется, говорил Тогрул с заметным восточным акцентом и иногда употреблял непривычные выражения, однако переводчик ему почти не требовался. Более того, он неплохо разбирался в обычаях западных рыцарей, понимал значение вассальной присяги, знал, чем отличается барон от графа, и прекрасно усвоил главное правило франкского общества: почти всякий вопрос можно решить переговорами, если стороны заранее договорятся о цене.
Именно это обстоятельство, наряду с его опытом управления собственными владениями, делало Тогрула особенно полезным для Генриха. Королю требовались не только хорошие воины, но и люди, способные управлять недавно завоёванными землями. Бурж, взятый английской армией ещё до сражения при Жи, был крупным и богатым городом, население которого совсем недавно считало себя подданными французского короля. Оставлять его исключительно под властью военного гарнизона Генрих не собирался, но и передавать управление местным сеньорам, верность которых ещё предстояло проверить, не хотел.
— Тогрул, — начал король, — я много думал о том, как вознаградить вас за службу.
— Надеюсь, ваше величество, вы не собираетесь отправить меня обратно в Эрзурум, — ответил бывший султан на вполне понятном французском языке.
Генрих улыбнулся.
— А вы хотели бы вернуться?
— Когда-нибудь, возможно. Но пока там слишком много людей, которые были бы рады увидеть меня исключительно в качестве пленника.
— Тогда у меня для вас есть другое предложение. Я хочу назначить вас бальи Буржа.
Тогрул некоторое время молчал, обдумывая услышанное.
— Бальи? — переспросил он. — То есть вашим наместником?
— Именно. Вы будете управлять городом от моего имени, следить за исполнением законов, сбором доходов и поддержанием порядка. Разумеется, в пределах полномочий, которые будут указаны в королевской грамоте.
— А сам город станет моим владением?
— Нет, — ответил Генрих. — Бурж останется королевским городом. Вы будете получать жалованье за службу, но не сможете передать должность своим наследникам или распоряжаться городскими землями как собственными.
Тогрул задумчиво погладил бороду.
— Значит, я буду править городом, но город не будет принадлежать мне.
— Совершенно верно.
— Любопытный обычай. На Востоке такое тоже встречается, хотя там наместники иногда забывают, кому именно принадлежит город.
— Надеюсь, вы не забудете.
— Постараюсь, ваше величество.
Олаф, присутствовавший при разговоре, усмехнулся.
— Генрих, по-моему, ты только что нашёл человека, который понимает французские порядки лучше некоторых французов.
— Я бы не стал преувеличивать, — ответил Тогрул. — Французские порядки чрезвычайно сложны. Особенно когда речь заходит о том, кто кому должен деньги.
— Значит, вы уже почти готовы управлять Буржем, — заметил Генрих.
Все трое рассмеялись.
Король развернул лежавший перед ним пергамент.
— Однако вы должны понимать, что Бурж — не военный лагерь и не крепость на границе. Это большой город со своими обычаями, купцами, ремесленниками, духовенством и городским советом. Я намерен сохранить его прежние законные права, если они не противоречат моей власти. Вы не должны вмешиваться в дела горожан без необходимости.
— А если они начнут спорить с моими распоряжениями?
— Тогда выслушаете их доводы. Если спор не удастся разрешить, обратитесь к королевскому суду.
Тогрул поднял брови.
— Даже если я буду совершенно уверен в своей правоте?
— Особенно тогда, — ответил Генрих.
Олаф рассмеялся.
— Привыкайте, Тогрул. Здесь даже королю приходится иногда выслушивать людей, которые считают себя умнее него.
— Я уже заметил, — невозмутимо ответил бывший султан.
Генрих сделал вид, что не услышал последнего замечания.
— Но есть ещё одна причина, по которой я решил доверить вам Бурж. Мне доводилось беседовать с людьми, побывавшими в Святой земле. Рыцарями, паломниками, купцами. И многие из них рассказывали удивительные вещи о мусульманских городах. Говорили, что там прекрасно устроена торговля, существуют огромные рынки, куда съезжаются купцы из самых разных стран, а торговые улицы и места для хранения товаров организованы куда лучше, чем во многих наших городах.
Тогрул заинтересованно посмотрел на короля.
— Ваши собеседники не преувеличивали, ваше величество. Во всяком случае, не во всём.
— Вот я и надеюсь, что вы сумеете устроить торговлю в Бурже не хуже, чем в лучших городах Востока.
— Это весьма высокая оценка моих способностей, — ответил Тогрул. — Но должен предупредить: превратить Бурж в Дамаск или Алеппо за один год у меня не получится.
— А за два? — с совершенно серьёзным видом спросил Генрих.
Олаф рассмеялся.
— Генрих, ты ещё не успел назначить человека на должность, а уже требуешь от него чудес.
— Никаких чудес, — возразил король. — Всего лишь хорошей торговли.
— Тогда, ваше величество, начинать нужно не с рынков, — заметил Тогрул.
— А с чего?
— С дорог. Купец не повезёт товары туда, где его могут ограбить на каждом переходе. Затем следует разобраться с пошлинами. Если на пути к городу с него трижды возьмут деньги, а у ворот потребуют ещё столько же, он предпочтёт торговать в другом месте. И только после этого можно заниматься самими рынками.
Генрих одобрительно кивнул.
— Продолжайте.
— Нужны удобные торговые ряды, места для хранения товаров, весы и меры, которым будут доверять и продавцы, и покупатели. Желательно, чтобы приезжие купцы могли остановиться вместе со своими товарами и животными, не опасаясь воров. На Востоке для этого существуют караван-сараи. Здесь можно устроить нечто подобное, приспособив к местным обычаям.
— Караван-сараи? — переспросил Олаф.
— Большие постоялые дворы для торговых людей. С помещениями для ночлега, складами, дворами для вьючных животных и охраной. Купец приезжает, размещает товар, отдыхает, заключает сделки. Ему не приходится искать по всему городу, куда поставить лошадей и где спрятать тюки с дорогими тканями.
— И всё это приносит доход? — спросил Генрих.
— Если устроено разумно — немалый. Причём не только владельцу постоялого двора. Купцы покупают еду, нанимают работников, платят пошлины, продают свои товары и приобретают местные. От этого богатеет весь город.
— Именно этого я и хочу, — сказал Генрих. — Пусть Бурж станет местом, куда купцы будут стремиться сами, а не городом, через который они постараются проехать как можно быстрее.
Тогрул задумался.
— Тогда потребуется ваша поддержка. Я могу навести порядок на рынках, но если соседние сеньоры продолжат взимать произвольные поборы на дорогах, мои усилия мало что изменят.
— С этим разберёмся. На землях, находящихся под моей властью, торговые пошлины должны взиматься по установленным правилам. А там, где потребуется договориться с местными сеньорами, будем договариваться.
— В таком случае я бы начал с осмотра городских рынков и разговора с купеческими старшинами. Они лучше меня знают, что мешает торговле именно здесь.
— Разумно, — согласился Генрих. — Только не пытайтесь сразу переделать весь город на восточный лад. Французы могут не оценить подобного усердия.
— Я и не собираюсь, ваше величество. Хороший рынок не становится хуже оттого, что его устроили по чужеземному образцу. А плохой не становится лучше только потому, что он существует уже двести лет.
— Вот это мне нравится, — заметил Олаф.
Генрих улыбнулся.
— Тогда будем считать, что у Буржа появился не только новый бальи, но и весьма деятельный устроитель торговли.
— Постараюсь оправдать ваши надежды, — ответил Тогрул. — Хотя подозреваю, что местные сборщики пошлин будут недовольны гораздо сильнее, чем купцы.
— Значит, вы уже знаете, с кем придётся разговаривать в первую очередь.
После этого разговор вернулся к непосредственным обязанностям нового наместника. Обсуждали отношения с городским советом, порядок сбора доходов, снабжение гарнизона и положение местного духовенства. Тогрул внимательно слушал и задавал вопросы, которые показывали, что опыт управления Эрзурумом не прошёл для него даром. Его интересовало, кто назначает городских судей, какие налоги остаются в распоряжении муниципальных властей, каким образом разрешаются споры между купцами и кто отвечает за ремонт укреплений. Генрих отвечал подробно, иногда обращаясь за пояснениями к своим советникам. Постепенно бывший султан начал понимать, что ему предлагают не почётное звание, а настоящую работу, причём достаточно сложную.
Особенно его заинтересовал вопрос о местном архиепископе.
— Ваше величество, — спросил Тогрул, — насколько я понимаю, в Бурже находится один из главных католических архиепископов Франции?
— Именно.
— И он сохранит своё положение?
— Разумеется. Я не собираюсь вмешиваться в дела католической церкви без необходимости. Архиепископ останется во главе своей епархии и сохранит церковные права.
— Но ведь он подчиняется Риму, а вы покровительствуете православной церкви.
— Это не мешает мне иметь католических подданных, — ответил Генрих. — Большинство жителей моих французских владений останутся католиками. И я не намерен заставлять их менять веру.
Тогрул задумчиво кивнул.
— Разумно. В моих прежних владениях тоже жили люди разных вероисповеданий. Если пытаться заставить всех молиться одинаково, очень скоро некому будет платить налоги.
Олаф усмехнулся.
— Удивительно, как быстро мы возвращаемся к деньгам.
— Потому что без них, граф, невозможно содержать ни войско, ни город, ни даже хорошую мечеть или церковь, — невозмутимо ответил Тогрул.
Генрих улыбнулся.
— Вот и постарайтесь, чтобы в Бурже хватало денег на всё необходимое.
— При одном условии.
— Каком?
— Чтобы ваши чиновники не забирали из городской казны больше, чем положено.
— Договорились.
Когда основные условия были согласованы, Генрих приказал подготовить грамоту о назначении. Тогрул принёс клятву верности английскому королю и обязался добросовестно исполнять возложенные на него обязанности. Он не становился графом, не получал наследственного владения и не приобретал права распоряжаться Буржем как собственным городом. Зато впервые после потери Эрзурума вновь получал возможность управлять значительным населённым центром, распоряжаться чиновниками, участвовать в судопроизводстве и отвечать за благополучие тысяч людей.
Когда церемония закончилась, Генрих протянул ему руку.
— Поздравляю, Тогрул. Теперь вы королевский бальи Буржа.
— Благодарю вас, ваше величество. Постараюсь оправдать доверие.
— Надеюсь. И помните, что я могу в любой момент потребовать отчёт о ваших делах.
— Разумеется.
— А если жители начнут жаловаться?
— Я внимательно выслушаю их жалобы.
— И?
— Постараюсь сделать так, чтобы у них больше не было причин жаловаться.
— Хороший ответ.
Тогрул поклонился и направился к выходу. Уже у полога шатра он остановился.
— Ваше величество, могу я задать ещё один вопрос?
— Конечно.
— А если я хорошо справлюсь с управлением Буржем, могу ли рассчитывать на повышение?
Генрих удивлённо посмотрел на него.
— Вы ещё не приступили к обязанностям, а уже думаете о повышении?
— Хороший правитель всегда должен думать о будущем.
Олаф рассмеялся.
— Генрих, будь осторожен. Не успеешь оглянуться, как он попросит назначить его герцогом Аквитании.
— Нет, — серьёзно ответил Тогрул. — Герцогом пока рано. Но графом какого-нибудь небольшого графства я бы со временем согласился стать.
Генрих покачал головой.
— Для начала попробуйте справиться с Буржем.
— Как прикажете, ваше величество.
Когда Тогрул покинул шатёр, Олаф некоторое время смотрел ему вслед.
— Любопытный человек.
— Весьма, — согласился Генрих.
— Ещё недавно был султаном, потом потерял свои владения, оказался среди половцев, воевал во Франции, а теперь будет управлять одним из крупнейших городов твоих французских владений.
— Именно потому, что он уже управлял собственным государством, я и решил доверить ему Бурж.
— А тебя не беспокоит, что он мусульманин?
— Нет. Меня гораздо больше беспокоило бы, если бы он оказался глупцом.
Олаф улыбнулся.
— Разумный подход.
— Кроме того, он хорошо знает французский язык и понимает обычаи местных рыцарей. А после стольких лет общения с крестоносцами едва ли станет удивляться каждому христианскому празднику или церковной процессии. Для Буржа это важно.
— И всё-таки мне кажется, что главная причина его назначения несколько иная.
— Какая же?
— Ты действительно хочешь, чтобы он превратил Бурж в какой-нибудь восточный торговый город.
Генрих рассмеялся.
— Не совсем. Мне не нужны в Бурже минареты и верблюды. А вот хорошие рынки, безопасные дороги, богатые купцы и полная казна совершенно не помешают.
— Особенно полная казна.
— Особенно она, — согласился Генрих. — Ведь нам ещё предстоит восстановить немало городов и замков. И если Тогрул сумеет сделать Бурж богаче, от этого выиграют и горожане, и корона.
— Думаешь, местные жители примут его?
— Не сразу. Но если он обеспечит порядок, защитит торговлю и не станет обирать купцов, привыкнут. Люди обычно гораздо терпимее к чужеземному наместнику, когда при нём можно спокойно жить и зарабатывать деньги.
— Особенно если этот наместник сам любит деньги, — заметил Олаф.
— Главное, чтобы любил свои, а не чужие.
Оба рассмеялись.
За пределами шатра продолжалась обычная жизнь победившей армии. Писцы составляли грамоты, военачальники распределяли гарнизоны, освобождённые французские солдаты покидали лагеря, а гонцы разъезжались по городам и замкам с известиями о новых распоряжениях английского короля. Война ещё не завершилась окончательно, мирный договор только предстояло подписать, но новая власть уже начинала приобретать вполне определённые очертания.
Для одних победа при Жи означала возвращение старых владений, для других — потерю земель и титулов. Олаф Ярославич получил Ла-Рошель, Котян стал графом Пуату, Юрий Кончакович — графом Турени. А бывший сельджукский султан Тогрул-шах, ещё недавно лишённый собственного государства, теперь отправлялся управлять французским Буржем от имени английского короля.
Впрочем, сам Тогрул, покидая королевский лагерь, думал вовсе не о причудах судьбы. Его гораздо больше занимал вопрос, с чего начать устройство городских рынков, сколько денег потребуется на содержание стражи и удастся ли убедить местных сборщиков пошлин, что процветающий город способен приносить казне гораздо больше доходов, чем разорённые купцы.
Он снова получил власть. И прекрасно понимал, что удержать её будет куда сложнее, чем получить.
