Цена мира

Июль 1224 года. Бурж.

Бланка Кастильская прибыла в Бурж в сопровождении небольшой свиты. Дорога из Парижа заняла несколько дней, и всё это время королева-мать встречала людей, возвращавшихся после разгрома французской армии. Одни шли небольшими группами, другие брели в одиночку, неся на плечах жалкие остатки своего имущества. Многие были без оружия, некоторые — с перевязанными руками или головами. Почти все рассказывали одно и то же: королевской армии больше нет. Бланка выслушивала их, но почти ничего не спрашивала. Она уже знала главное. Её муж погиб, а десятилетний сын унаследовал королевство, которое могло не пережить следующего года.

В Бурже её встретили с почестями, соответствовавшими положению вдовствующей королевы Франции. Генрих приказал предоставить ей удобное помещение и заверил, что она и её спутники находятся под его защитой. Переговоры назначили на следующий день. Когда Бланка вошла в большой шатёр, её ожидали четверо. Во главе стола сидел Генрих II, король Англии. Справа от него находился Олаф Ярославич. Рядом с Олафом, в чёрном патриаршем облачении и белом головном уборе, расположился его брат Кнут, патриарх православной церкви Британии. По левую руку Генриха сидел Артур Бретонский. Присутствие последнего Бланку не удивило. После событий последних лет было ясно, что герцог Бретани намерен использовать французское поражение для окончательного освобождения от власти Парижа. А вот присутствие патриарха заставило её насторожиться.

Она поклонилась английскому королю.

— Ваше величество.

Генрих поднялся.

— Ваше величество. Примите мои соболезнования в связи с гибелью вашего супруга.

— Благодарю.

— Прошу садиться.

Бланка заняла предложенное место. Её советники расположились немного позади.

— Прежде чем мы начнём, — произнесла она, — я хотела бы узнать, почему на наших переговорах присутствует патриарх Британии.

Кнут ответил сам:

— Потому что речь пойдёт не только о землях и границах, ваше величество. Нам придётся говорить и о вере. А значит, и о том, как людям разных вер жить рядом, не убивая друг друга.

— Надеюсь, ваше святейшество, вы не намерены обсуждать вопросы католической веры вместо Святого престола?

— Нет. Я намерен обсуждать права людей, которые исповедуют веру, отличную от вашей.

— Посмотрим, — сухо ответила Бланка.

Генрих вмешался:

— Прежде всего, ваше величество, я хотел бы узнать, что привело вас в Бурж.

— Две причины. Первая — я хочу забрать тело своего мужа.

В шатре стало тихо.

— Разумеется, — ответил Генрих. — Оно находится под охраной. Я приказал обращаться с останками короля Людовика с должным уважением. Вы сможете увезти его в Сен-Дени.

Бланка слегка склонила голову.

— Благодарю вас.

— Для этого не требовалось никаких переговоров.

— Вторая причина, — продолжила она, — мир.

Генрих кивнул.

— Вот об этом нам действительно есть что сказать друг другу.

На стол развернули большую карту Франции. Генрих некоторое время рассматривал её, затем указал на земли вдоль западного побережья.

— Начнём с главного. Нормандия, Анжу, Мэн, Турень, Пуату, Аквитания и все остальные владения Плантагенетов должны быть признаны полностью независимыми от французской короны.

Бланка нахмурилась.

— Вы хотите, чтобы мой сын отказался от всех прав, которые короли Франции имели на эти земли?

— Именно.

— Но ваши предки приносили французским королям оммаж.

— Приносили. И именно это стало причиной многих войн.

— Оммаж — основа действующего порядка.

— В Англии я король. И не намерен становиться чьим-либо вассалом во Франции.

Бланка посмотрела на карту. Она прекрасно понимала, что речь идёт не просто о признании военного поражения. Генрих требовал навсегда уничтожить ту систему отношений, благодаря которой французские короли ещё недавно могли претендовать на верховную власть над большей частью западной Франции. Если она согласится, её сын лишится не только огромных территорий, но и законных оснований когда-либо требовать их возвращения.

— Вы требуете очень многого, — наконец произнесла она.

— Я требую признать то, что уже произошло.

— Ваши войска заняли эти земли. Но владеть ими по праву завоевания и получить законное признание — не одно и то же.

— Поэтому мы и ведём переговоры.

— Людовик был готов обсуждать отказ от некоторых прав за соответствующую компенсацию.

Генрих покачал головой.

— Компенсации не будет.

— Почему? Ведь прежде вы сами допускали подобное решение.

— Прежде я хотел избежать войны.

— А теперь?

Генрих посмотрел ей прямо в глаза.

— Я уже заплатил. Заплатил железом. Золотом платить не буду.

Олаф едва заметно улыбнулся. Бланка перевела взгляд на него, затем снова на короля.

— Значит, вы требуете безусловного отказа от французского сюзеренитета?

— Да. Ни я, ни мои наследники не должны приносить французским королям оммаж за эти владения. И ни один французский король не должен требовать от нас такой присяги.

— Это означает окончательный раздел королевства.

— Это означает окончание спора, который слишком долго решался оружием.

Бланка медленно провела пальцем по краю карты.

— Скажите мне, Генрих. Почему вы вообще остановились?

— Что вы имеете в виду?

— Французская армия уничтожена. Мой муж погиб. Моему сыну десять лет. Значительная часть знати не желает продолжать войну. Если вы захотите, то сможете двинуться на Париж.

Генрих некоторое время молчал.

— Возможно.

— Тогда почему не идёте?

— Потому что мне не нужна вся Франция.

Бланка удивлённо посмотрела на него.

— Не нужна?

— Я могу взять города и замки. Но потом мне придётся удерживать их. Воевать с непокорными сеньорами, подавлять восстания, содержать гарнизоны, спорить с епископами и собирать налоги с людей, которые будут считать меня чужеземцем. Мне достаточно земель Плантагенетов. Я хочу, чтобы они жили спокойно, торговали, строили корабли и приносили доход. А не чтобы каждый год мои люди отправлялись во Францию доказывать, что я имею право владеть собственными городами.

Бланка внимательно слушала.

— Значит, вы не потребуете французскую корону?

— Нет.

— И не станете требовать оммажа от моего сына?

— За его собственные владения — нет.

Она впервые за время переговоров немного расслабилась.

— Это существенно облегчает наше положение.

— Но есть ещё несколько условий, — предупредил Генрих.

Артур Бретонский до этого почти не участвовал в разговоре. Теперь Генрих повернулся к нему.

— Следующий вопрос касается Бретани.

Бланка вздохнула.

— Я так и думала.

Артур наклонился вперёд.

— Ваше величество, я хочу, чтобы французская корона признала Бретань независимым герцогством.

— Вы и так герцог Бретани.

— Но не желаю больше считаться вассалом французского короля.

— Ваши предки приносили оммаж.

— Мои предки много чего делали. Это не означает, что я обязан повторять каждую их ошибку.

Бланка посмотрела на него холодно.

— Вы забываете, что ваша супруга — дочь французского короля.

— Не забываю. И очень её люблю. Но женитьба на Марии не делает Бретань французской провинцией.

— Никто не называл Бретань провинцией.

— Тогда вам будет нетрудно признать её самостоятельность.

Бланка повернулась к Генриху.

— Это тоже ваше требование?

— Да.

— Герцог Артур станет вашим вассалом?

— Нет, — ответил Генрих. — Он будет независимым государем и моим союзником.

Артур кивнул.

— Именно так.

Бланка некоторое время смотрела на них обоих. Она знала, что Артур не намерен отступать. У него была собственная армия, собственные владения и могущественный союзник. Продолжать спор означало лишь затягивать переговоры.

— Хорошо. Я выслушала вас. Но окончательное решение по этому вопросу потребует обсуждения с советниками.

— Разумеется, — ответил Генрих.

— Что ещё?

Олаф указал на юг карты.

— Лангедок.

Бланка нахмурилась.

— Что именно вы хотите от Лангедока?

— Его независимости, — ответил Генрих.

— Вы собираетесь создать ещё одно государство?

— Не создать, — поправил Олаф. — Признать.

Он провёл пальцем по землям Тулузы.

— Раймунд VII погиб. Его наследница Жанна ещё ребёнок. Мы предлагаем признать её королевой независимого Лангедока.

— Королевой? — переспросила Бланка.

— Именно.

— Девочке всего четыре года!

— Поэтому до её совершеннолетия страной будет управлять регентский совет.

— Состоящий из кого?

— Представителей местной знати, городов и духовенства.

— Какого духовенства?

Теперь ответил Кнут:

— В том числе катарского.

Бланка резко повернулась к нему.

— Вы предлагаете передать целое королевство еретикам?

— Я предлагаю прекратить преследования людей за их веру.

— Катары отвергают учение истинной церкви!

— Я не разделяю их учения, — спокойно ответил Кнут. — Но считаю, что ошибку в вере следует опровергать словом, а не мечом.

— Вы православный патриарх. Неужели полагаете, что катарское учение столь же истинно, как ваше собственное?

— Нет, ваше величество. Но право человека не быть убитым за свои убеждения не означает, что я считаю эти убеждения правильными.

Бланка поджала губы.

— А если катары начнут преследовать католиков?

— Именно поэтому нам необходимы гарантии свободы вероисповедания для всех, — ответил Кнут. — Для католиков, православных и катаров.

— Вы рассчитываете отправлять туда православных священников?

— Разумеется. Если люди захотят их слушать.

— Значит, речь идёт ещё и о распространении вашей церкви.

— Я не стану этого отрицать. Но православные проповедники должны иметь те же права, что и католические. И катарские наставники тоже должны иметь возможность говорить со своими последователями.

Бланка покачала головой.

— Рим никогда не согласится с таким порядком.

— Рим не участвует в этих переговорах, — заметил Генрих.

— Зато Франция остаётся католическим королевством.

— И останется им, — ответил король. — Никто не требует от вашего сына менять веру.

— Вы требуете, чтобы он признал независимость государства, где власть окажется в руках еретиков.

— Я требую, чтобы он перестал посылать туда армии.

Бланка долго молчала. Из всех предложенных условий именно это представлялось ей наиболее опасным. Отказ от Нормандии и Аквитании можно было объяснить военным поражением. Независимость Бретани — политической необходимостью. Но признание катарского государства грозило конфликтом с папским престолом и католическими епископами, поддержка которых была жизненно необходима её малолетнему сыну.

— И что будет, если я откажусь? — наконец спросила она.

Генрих ответил не сразу.

— Тогда мы продолжим переговоры. Но от этого условия я не откажусь.

— Почему Лангедок так важен для вас?

— Потому что я не хочу через несколько лет снова воевать из-за него. Ни с Францией, ни с местными сеньорами, ни с теми, кто захочет устроить новый крестовый поход.

Кнут добавил:

— Мир, основанный на праве одних людей преследовать других, долго не продержится.

Бланка посмотрела на патриарха.

— Вы говорите красиво, ваше святейшество. Но боюсь, мир устроен сложнее.

— Я знаю, ваше величество. Именно поэтому мы и пытаемся договориться.

Переговоры продолжались ещё некоторое время. Обсуждали границы, замки, торговые дороги, права городов и порядок прекращения военных действий. Бланка задавала вопросы, уточняла формулировки и время от времени советовалась со своими людьми. Она прекрасно понимала, что Генрих не отступит от основных требований. Война была проиграна слишком убедительно, чтобы рассчитывать на существенные уступки. Но чем дольше королева смотрела на карту, тем яснее становилось, что потеря западных земель — далеко не последняя опасность, угрожающая её сыну.

— Вы сказали, что не собираетесь завоёвывать Париж, — наконец произнесла она.

— Не собираюсь, — подтвердил Генрих.

— И признаёте моего сына законным королём Франции?

— Разумеется. Я никогда не оспаривал его права на престол.

— Тогда у меня есть ещё одно предложение.

Генрих откинулся на спинку кресла.

— Слушаю вас, ваше величество.

— Я хочу, чтобы вы стали гарантом сохранения французской короны.

Генрих удивлённо поднял брови. Олаф, сидевший рядом, оторвался от карты и внимательно посмотрел на королеву.

— Простите, — произнёс английский король, — но я, кажется, не совсем понял. Вы предлагаете мне защищать французскую корону?

— Именно.

— От кого?

— От тех, кто захочет воспользоваться смертью моего мужа и малолетством моего сына.

Бланка помолчала, затем продолжила:

— Вы прекрасно знаете французских сеньоров. Пока король силён, они приносят ему оммаж, исполняют его распоряжения и клянутся в верности. Но стоит королевской власти ослабнуть, как каждый вспоминает о собственных правах. Тибо Шампанский уже отказался прибыть на коронацию. И я уверена, что он не последний.

— Тибо не собирается свергать вашего сына, — заметил Олаф.

— Возможно. Но что будет, если несколько могущественных сеньоров решат, что Францией должен управлять не десятилетний мальчик, а совет баронов? Или если кто-нибудь потребует передать регентство другому человеку? Вы ведь понимаете, что после гибели Людовика у меня почти не осталось армии.

Генрих задумчиво посмотрел на карту.

— И вы хотите, чтобы я подавлял восстания ваших вассалов?

— Я хочу, чтобы они знали: попытка свергнуть моего сына не останется без последствий.

— Любопытное предложение, — произнёс Олаф. — Ещё совсем недавно французский король собирал армию, чтобы отобрать у Генриха его владения. А теперь вы просите Генриха защищать французского короля.

— Людовик мёртв, — спокойно ответила Бланка. — А мой сын не несёт ответственности за решения своего отца.

— Но когда-нибудь он вырастет, — заметил Олаф. — И вполне может захотеть вернуть всё, что Франция потеряла.

— Возможно, — согласилась королева. — Но если вы хотите, чтобы я поклялась за все будущие поколения, то потребуете невозможного. Я могу отвечать только за себя и своего сына, пока он находится под моей опекой.

Генрих медленно провёл пальцем по карте от Парижа к восточным границам королевства.

— А если я откажусь?

— Тогда мне придётся искать других союзников.

— Например?

Бланка выдержала его взгляд.

— Например, в Германии.

Олаф едва заметно улыбнулся. Теперь разговор становился действительно интересным.

— У Гогенштауфенов? — спросил он.

— А почему нет? Германские князья достаточно могущественны, чтобы помочь французской короне. И некоторые из них наверняка согласятся сделать это в обмен на соответствующие уступки.

— Вот только после этого они могут потребовать ещё больших уступок, — заметил Генрих.

— Возможно. Но если моему сыну будет угрожать потеря престола, мне придётся выбирать между плохими решениями.

В шатре на некоторое время воцарилось молчание. Генрих снова посмотрел на карту. Восточнее французских земель начинались владения Священной Римской империи. Гогенштауфены обладали огромными возможностями, а их интересы далеко не всегда совпадали с интересами Плантагенетов. Пока между двумя династиями существовала Франция, германское продвижение на запад оставалось затруднительным. Но если французское королевство распадётся на несколько десятков самостоятельных княжеств, ситуация могла измениться. Императору даже не потребовалось бы начинать большую войну. Достаточно было поддержать нескольких могущественных французских сеньоров, принять их под своё покровительство и постепенно распространить влияние на земли, прежде подчинявшиеся Капетингам.

Олаф первым нарушил молчание.

— Генрих, а ведь королева предлагает не такую уж плохую сделку.

— Ты так думаешь?

— Подумай сам. Франция больше не представляет для тебя серьёзной угрозы. Все земли, которые ты хотел вернуть, уже находятся в твоих руках. Бретань независима, Лангедок тоже будет независимым. Но если теперь позволить французскому королевству окончательно развалиться, кто займёт освободившееся место?

— Местные графы и герцоги, — ответил Генрих.

— Сначала да. А потом некоторые из них начнут искать могущественных покровителей. И далеко не все обратятся к тебе.

Олаф указал на восточную часть карты.

— Здесь Священная Римская империя. Гогенштауфены достаточно сильны, чтобы воспользоваться чужими неприятностями. Сегодня какой-нибудь французский граф попросит у германского государя помощи против соседа, завтра признает его своим сюзереном, а послезавтра мы обнаружим германские гарнизоны в нескольких днях пути от Парижа.

— Ты преувеличиваешь, — заметил Генрих.

— Возможно. Но разве стоит проверять?

Бланка внимательно слушала их разговор, стараясь не выдавать удовлетворения. Она прекрасно понимала, что сейчас Олаф приводит доводы, которые сама собиралась изложить английскому королю.

— И что ты предлагаешь? — спросил Генрих.

— Сохранить Францию. Но такую Францию, которая не сможет снова угрожать нашим владениям.

— То есть слабую?

— Не обязательно слабую. Достаточно сильную, чтобы защищать собственные границы и удерживать своих вассалов от междоусобиц. Но не настолько сильную, чтобы снова собрать сорок тысяч воинов и отправить их против нас.

Генрих усмехнулся.

— Как ты предлагаешь определить, сколько воинов французскому королю дозволено иметь?

— Никак. Достаточно того, что он лишился огромных земель и доходов. А если ты ещё и станешь гарантом его престола, то у Людовика появится веская причина поддерживать с тобой хорошие отношения.

— Пока он не вырастет, — заметил Генрих.

— А когда вырастет, будем разговаривать уже с ним.

Бланка наконец вмешалась:

— Я готова признать независимость ваших владений, Бретани и Лангедока. Готова заключить мир и отказаться от всех прежних требований французской короны на эти земли. Но взамен я хочу получить гарантии, что мой сын сохранит престол и что никто не сможет воспользоваться его малолетством, чтобы уничтожить власть Капетингов.

— Вы хотите военного союза? — уточнил Генрих.

— Да. Оборонительного. Я не прошу вас воевать с каждым непокорным бароном. Но если против моего сына выступит могущественная коалиция, угрожающая самому существованию королевской власти, Франция должна иметь право обратиться к Англии за помощью.

— А если ваши бароны начнут восстание из-за несправедливых поборов или нарушения их законных прав? — спросил Олаф. — Мы должны будем защищать короля и в таком случае?

— Нет, — ответила Бланка после короткого раздумья. — Я прошу защищать престол моего сына, а не каждое распоряжение его чиновников.

Генрих кивнул.

— Это уже разумнее.

— И ещё одно, — продолжил Олаф. — Английские войска не должны постоянно находиться во Франции. Никаких гарнизонов в Париже или Орлеане. Если помощь понадобится, Генрих сам решит, какие силы направить и на каких условиях.

— Согласна, — ответила Бланка.

— И оплачивать их содержание будет французская казна, — добавил Генрих.

Королева поморщилась.

— Вы только что отобрали у нас большую часть доходов, а теперь хотите, чтобы мы ещё и содержали ваши войска?

— Только если сами попросите их прислать.

Бланка вздохнула.

— Хорошо. Но расходы должны определяться заранее.

— Договорились.

Генрих снова посмотрел на карту, затем перевёл взгляд на королеву.

— Значит, мы получаем мир, признание наших границ и дружественное Французское королевство. А вы — гарантии сохранения престола вашего сына.

— Именно.

— И никакого оммажа?

— Никакого, — подтвердила Бланка. — Ни с вашей стороны, ни с нашей. Два независимых королевства.

Генрих протянул руку.

— Тогда, ваше величество, полагаю, мы сможем договориться.

Бланка некоторое время смотрела на протянутую руку, затем вложила в неё свою.

— Надеюсь, ваше величество.

Переговоры продолжались ещё несколько часов. Теперь обсуждали уже не столько границы, сколько условия будущего союза. Генрих настаивал, что помощь французской короне не должна превращаться в обязанность английского короля участвовать в любой усобице между Капетингами и их вассалами. Бланка, со своей стороны, добивалась достаточно определённых гарантий, чтобы французские сеньоры не могли считать соглашение пустой формальностью. В конце концов стороны договорились поручить писцам подготовить соответствующие статьи будущего мирного договора. Предстояло ещё согласовать множество подробностей, но главное решение уже было принято: английский король признавал необходимость сохранения французской монархии и был готов выступить гарантом её существования.

Когда встреча подошла к концу, Бланка поднялась.

— Мне необходимо посоветоваться со своими людьми. И я должна подумать о том, что скажет французская знать.

— Разумеется, — ответил Генрих.

— Вы оставляете моему сыну корону, но хотите отнять у него почти всё, что французские короли считали своим наследием.

— Я хочу оставить вашему сыну королевство, которым он сможет управлять, — ответил Генрих. — Без необходимости продолжать войны своего отца и деда.

— Возможно, когда-нибудь он оценит это иначе.

— Возможно.

Бланка направилась к выходу, но остановилась.

— Генрих.

— Ваше величество?

— Благодарю вас за то, что позволили забрать Людовика.

Король склонил голову.

— Он был моим противником. Но оставался королём.

Бланка покинула шатёр. Вскоре тело Людовика VIII отправилось в последний путь — к королевской усыпальнице в Сен-Дени. Сама же королева-мать ещё оставалась в Бурже, продолжая обсуждать условия мира. Окончательный договор предстояло подписать позднее, после согласования всех статей, но его основные положения уже были определены.

Однако оставался ещё один вопрос, без решения которого окончательное подписание договора было невозможно. Речь шла о Лангедоке. Генрих, Олаф и Бланка уже согласовали основные условия создания независимого королевства, престол которого должна была занять четырёхлетняя Жанна Тулузская. Но решать судьбу столь обширных земель без участия представителей самой Тулузы было бы не только несправедливо, но и политически недальновидно. Поэтому в Бурже ожидали прибытия Санчи Арагонской, вдовы покойного Раймунда Тулузского и матери маленькой Жанны. Именно ей предстояло подтвердить согласие на возведение дочери на королевский престол и обсудить условия регентства, а также гарантии прав местной знати и свободы вероисповедания. До её приезда положения договора, касавшиеся Лангедока, оставались предварительными. Генрих не собирался создавать новое королевство, даже не выслушав тех, кому предстояло в нём жить и править.

Когда Бланка ушла, Генрих ещё некоторое время сидел перед картой.

— Странно получается, — наконец произнёс он.

— Что именно? — спросил Олаф.

— Два года мы воевали с французами. Разгромили их армию, убили короля, отобрали половину королевства. А теперь собираемся защищать их от собственных баронов.

— Не их, — поправил Олаф. — Себя.

Генрих удивлённо посмотрел на него.

— Каким образом?

— Ты ведь не хочешь, чтобы на месте Франции возникло десяток княжеств, которые будут постоянно воевать друг с другом? Или чтобы германские императоры начали расширять своё влияние на запад?

— Не хочу.

— Тогда тебе нужна Франция. Не такая сильная, какой она была при Филиппе Августе, но достаточно крепкая, чтобы оставаться самостоятельным государством. Пусть Капетинги управляют своими землями, ссорятся со своими баронами и охраняют восточные границы. А мы будем заниматься собственными делами.

Генрих улыбнулся.

— Значит, я только что приобрёл ещё одно королевство?

— Нет, — ответил Олаф. — Ты приобрёл соседа, которому выгодно оставаться твоим другом.

— А если Людовик, когда вырастет, решит иначе?

— Тогда будем надеяться, что к тому времени он окажется достаточно умён, чтобы вспомнить, чем закончились войны его отца.

Генрих рассмеялся.

— Хотелось бы верить.

Олаф поднялся из-за стола.

— В любом случае теперь у тебя есть то, чего раньше не было.

— Что именно?

— Возможность спокойно заниматься своими владениями, не опасаясь, что очередной французский король снова приведёт к твоим границам огромную армию. А заодно — государство между тобой и Гогенштауфенами, заинтересованное в сохранении мира.

— А тебе что с этого?

Олаф улыбнулся.

— Надеюсь, возможность наконец вернуться домой.

Судьба пленных

Франция. Английский лагерь близ Буржа. Июль 1224 года.

Победа при Жи принесла Генриху II и его союзникам не только славу, огромную военную добычу и новые владения, но и весьма неожиданную проблему. Французская армия была уничтожена как организованная сила, однако значительная часть её солдат осталась в живых. Около тридцати пяти тысяч человек оказались в плену, и теперь всех их требовалось кормить, охранять и где-то размещать. Среди пленников находились знатные сеньоры, рыцари, оруженосцы, профессиональные наёмники, городские ополченцы и простые крестьяне, которых война оторвала от полей и ремесленных мастерских. Одни могли заплатить за свободу целое состояние, другие не имели за душой ничего, кроме одежды, в которой попали в плен. Но есть им хотелось одинаково.

Пленных разместили в нескольких временных лагерях, окружённых рвами и деревянными заграждениями. Знатных людей содержали отдельно, в домах и шатрах, под охраной английских рыцарей. Простые солдаты находились под открытым небом или под наскоро устроенными навесами. Им выдавали хлеб, воду и горячую похлёбку, но продовольствия уходило столько, что интенданты уже начинали жаловаться. Даже после победы армия не могла позволить себе бесконечно расходовать припасы на людей, которые ещё несколько дней назад пытались её уничтожить. Особенно неприятным оказалось то обстоятельство, что французские пленники совершенно не собирались умирать от голода ради облегчения забот своих победителей.

Впрочем, содержание пленных было лишь половиной проблемы. По военным обычаям захваченный рыцарь нередко считался добычей того, кто непосредственно взял его в плен. Именно этот человек имел право рассчитывать на выкуп. То же, хотя и в значительно меньшей степени, касалось простых солдат. Английские и русские воины, а особенно половцы, захватили множество французов и вполне обоснованно ожидали получить за них вознаграждение. Поэтому король не мог просто приказать отпустить всех пленников, не задев интересов собственных воинов. Для начала требовалось договориться с теми, кто этих пленников захватил.

Именно поэтому Генрих приказал созвать совет, на котором предстояло решить судьбу французских пленных.

В большом шатре собрались Олаф Ярославич, хан Котян, Юрий Кончакович, несколько английских военачальников и Боян Вышатич, которому поручили организацию учёта. Перед Бояном лежали толстые пачки пергаментов, исписанных именами, названиями городов и суммами предполагаемых выкупов. Рядом стояла деревянная шкатулка с печатями. Генрих некоторое время изучал представленные ему записи, затем отложил их и посмотрел на собравшихся.

— Итак, сколько у нас пленных?

— Около тридцати пяти тысяч, ваше величество, — ответил Боян. — Точного числа пока нет. Некоторые умерли от ран, часть ещё не внесена в списки. Кроме того, отдельные рыцари удерживают захваченных ими людей при собственных отрядах.

— И сколько из них могут заплатить выкуп?

— Если говорить о сколько-нибудь значительных суммах, то немногие. Знатных пленников и рыцарей сравнительно мало. Остальные — простые солдаты, городские ополченцы и крестьяне.

— За большинство никто не заплатит даже одного денье, — заметил Олаф.

— Именно, — подтвердил Боян. — Зато кормить их приходится каждый день.

Генрих повернулся к Котяну.

— А что скажете вы, хан?

Котян сидел на складном стуле, вытянув ноги. После победы при Жи настроение у него было превосходное, однако разговор о судьбе пленных явно представлял для него практический интерес.

— У моих людей много пленников, — ответил он. — Некоторые богаты, некоторые бедны. За богатых можно получить золото. За бедных — немного серебра. А если просто отпустить всех, мои воины спросят, зачем они вообще брали их живыми.

— Справедливый вопрос, — согласился Генрих.

— Вот именно.

— Но ведь вы понимаете, что содержать их бесконечно невозможно?

— Понимаю. Поэтому богатых надо выкупить, а бедных…

Котян задумался.

— Бедных лучше отпустить, — неожиданно закончил он. — Только сначала надо решить, кто заплатит моим людям за потерянную добычу.

Олаф усмехнулся.

— Я так и знал, что вы об этом вспомните.

— Разумеется. Хороший хан должен помнить не только о собственной добыче, но и о добыче своих воинов.

Генрих кивнул.

— Именно об этом я и хотел поговорить. Я намерен освободить большую часть простых солдат. Но не собираюсь делать это за счёт людей, которые их захватили. Поэтому все пленники должны быть внесены в общие списки. Права захвативших их воинов будут установлены, а за тех, кого я прикажу отпустить без выкупа, выплачена согласованная компенсация.

— Из королевской казны? — уточнил один из английских рыцарей.

— Из казны и средств, выделенных на завершение кампании. Разумеется, речь не идёт о том, чтобы платить за каждого крестьянина столько же, сколько за рыцаря. Но никто не должен остаться без вознаграждения только потому, что я решил проявить милость.

Котян одобрительно кивнул.

— Вот теперь разговор правильный.

— А сколько вы намерены заплатить за простых пленников? — спросил Юрий Кончакович.

— Это ещё предстоит определить. Боян, соберите сведения от всех военачальников. Пусть укажут число пленных и тех, кто их захватил. Затем установим общую сумму для каждого отряда.

— Сделаю, ваше величество.

— И проследите, чтобы один и тот же француз не оказался записан сразу за тремя победителями.

Котян рассмеялся.

— А что, уже были такие случаи?

— Пока не знаю, — ответил Генрих. — Но предпочитаю предупредить.

Когда вопрос о вознаграждении захватчиков был в общих чертах решён, король вернулся к главной теме.

— Теперь о самих пленных. Простых солдат будем отпускать.

Боян поднял голову.

— Всех, ваше величество?

— Всех, кто не обвиняется в разбое, убийстве пленных и других преступлениях. Мне не нужны десятки тысяч лишних ртов. Пусть возвращаются домой и занимаются своими делами.

— Без всяких условий?

— Нет. Каждый должен поклясться на Евангелии, что не поднимет против меня оружия до заключения окончательного мира.

— А если его снова призовут на службу? — спросил Олаф.

— Тогда пусть напомнит тому, кто его призывает, о своей клятве. Я не собираюсь держать здесь французских крестьян только потому, что кто-нибудь когда-нибудь может заставить их снова воевать.

Боян задумчиво посмотрел на лежавшие перед ним списки.

— Ваше величество, если записывать каждого по отдельности, нам потребуется огромное количество пергамента. Да и многие из этих людей даже не знают, как правильно назвать свою деревню.

— Тогда не будем записывать каждого, — ответил Генрих. — Отпускайте их группами. Городских ополченцев — под поручительство старшин. Людей, служивших под одним капитаном, — вместе с ним. Пусть приносят клятву перед священником и королевским представителем. А писцы записывают имена командиров, старшин и поручителей.

— А наёмников?

— Их внесите в отдельные списки. Эти люди воюют за деньги и вполне могут через месяц оказаться в другой армии.

— И что делать, если кто-нибудь нарушит клятву? — спросил один из английских рыцарей.

Генрих пожал плечами.

— Если такой человек снова попадёт к нам в плен, прежняя милость на него распространяться не будет. Его судьбу решит королевский суд. Но я надеюсь, что большинство предпочтёт вернуться домой, а не испытывать судьбу ещё раз.

— Особенно после Жи, — заметил Олаф.

— Именно. Думаю, одного сражения им вполне достаточно.

Котян некоторое время слушал разговор, затем спросил:

— А если французский крестьянин не захочет приносить клятву?

— Тогда останется пленником до заключения мира или до тех пор, пока за него не внесут выкуп.

— Значит, выбор у него всё-таки есть.

— Есть, — согласился Генрих. — Хотя я сомневаюсь, что многие предпочтут остаться.

На этом судьба простых солдат была в основном решена. Гораздо сложнее обстояло дело с рыцарями и знатными пленниками.

Боян развернул следующий пергамент.

— Теперь о рыцарях. Здесь всё значительно сложнее. Некоторые из них достаточно богаты, чтобы заплатить большой выкуп, но большинство не располагает значительными средствами. Кроме того, многие потеряли в сражении коней и вооружение.

— А сколько вообще стоит вооружить обычного рыцаря? — неожиданно спросил Генрих.

Боян задумался.

— Если не считать коня, пожалуй, около пятнадцати турских ливров. Хорошая кольчуга, шлем, меч, щит и прочее снаряжение. Разумеется, бывает значительно дороже.

— Тогда пятнадцать ливров и назначим.

— За каждого рыцаря?

— За каждого, кто впервые попал к нам в плен и не нарушал прежних обязательств.

Олаф поднял брови.

— Довольно умеренная сумма.

— Именно. Мне не нужны рыцари, которые будут годами сидеть в плену, ожидая, пока их родственники соберут деньги.

— А если у рыцаря нет пятнадцати ливров? — спросил Боян.

— Пусть оставляет свои доспехи и идёт домой.

В шатре на некоторое время установилась тишина.

— Просто так? — переспросил Боян.

— Не совсем просто. Если его вооружение уже досталось захватившему воину, оно будет зачтено в счёт выкупа. Если находится у королевских людей, оцените его и передайте тому, кому причитается награда. Если же доспехи стоят меньше пятнадцати ливров, не собираюсь держать рыцаря в плену из-за нескольких недостающих монет.

— А если вооружение дороже? — спросил один из английских рыцарей.

— Тогда пусть выбирает, что ему выгоднее: заплатить деньгами или отказаться от доспехов. Я не заставляю никого расставаться с хорошей кольчугой, если он способен внести выкуп серебром.

— А оружие?

— Меч, шлем, кольчуга, щит — всё, что принадлежит самому пленнику и может быть зачтено в выкуп. Но лошадей не возвращать. Они уже распределены как военная добыча.

Олаф усмехнулся.

— Получается, французский рыцарь сможет вернуться домой совершенно свободным, но без коня, меча и кольчуги.

— Зато живым, — ответил Генрих. — Если захочет снова воевать, пусть сначала найдёт деньги на новое вооружение.

— В этом есть определённый смысл, — согласился Олаф.

— И ещё какой. Мы избавимся от пленных, наши люди получат награду, а французскому королю придётся заново вооружать своих рыцарей. Причём за собственный счёт.

Боян улыбнулся.

— Ваше величество, начинаю понимать, почему вы решили назначить именно такую сумму.

— Вот и прекрасно. Записывайте: пятнадцать турских ливров либо соответствующее по стоимости вооружение. И обязательство не поднимать оружия против меня и моих наследников.

— А если рыцарь потерял доспехи во время сражения и денег у него тоже нет? — уточнил Боян.

— Тогда пусть найдёт поручителя. Или договорится о выплате частями. А если не сможет ни того ни другого, будем решать отдельно. Я не намерен превращать эту войну в бесконечную тяжбу из-за нескольких ливров.

— А бароны? — спросил Олаф.

— Для баронов установим тридцать ливров. Но если кто-то из них владеет огромными землями и может заплатить больше, пусть договаривается с тем, кто взял его в плен. Мы установим обычную сумму, а не запретим всякое отдельное соглашение.

— Значит, барон не сможет просто оставить кольчугу и уйти? — уточнил Котян.

— Нет. Барон отвечает не только собственным вооружением, но и доходами своих владений. Иначе получится, что богатый сеньор платит за свободу столько же, сколько небогатый рыцарь.

Котян одобрительно кивнул.

— Правильно. У кого больше богатства, с того и спрос больше.

— Но каждый освобождённый рыцарь и барон должен дать обязательство не воевать против меня и моих наследников, — продолжил Генрих. — Если нарушит слово и снова попадёт в плен, на прежнее снисхождение рассчитывать не сможет.

— А некоторые уже нарушили, — заметил Боян.

Генрих сразу понял, о ком идёт речь.

— Те девять?

— Именно.

Речь шла о девяти французских сеньорах, которые уже попадали в плен во время предыдущей кампании, давали обещание больше не воевать против Плантагенетов, а затем нарушили его и снова выступили на стороне Людовика VIII. Теперь все девять оказались в плену вторично. Их положение было значительно хуже, чем у остальных, поскольку они не только проиграли сражение, но и нарушили собственное слово.

— По обычаям войны они заслуживают самого сурового наказания, — заметил один из английских рыцарей.

— Заслуживают, — согласился Генрих. — Но я не намерен устраивать казни только ради того, чтобы показать свою власть. Есть наказания, которые могут оказаться для сеньора тяжелее смерти.

— Например? — спросил Котян.

— Лишение земель.

В шатре на некоторое время установилась тишина.

— Всех земель? — уточнил Олаф.

— Всех, которыми они владеют лично. Их собственных наследственных владений и пожалований. Но земли их супруг, полученные теми по наследству, трогать не будем. Женщины не должны расплачиваться за нарушение клятв своих мужей.

— А если владения принадлежат детям? — спросил Боян.

— Разберитесь с правами каждого отдельно. Я не собираюсь отнимать то, что им не принадлежит. Но всё, чем эти девять владеют по собственному праву, перейдёт под мою власть.

— А сами они?

— После оформления отказа от земель и принесения новой клятвы будут освобождены. Без права требовать возвращения утраченного.

Олаф задумчиво посмотрел на короля.

— Сурово.

— Они уже однажды получили свободу под честное слово. И воспользовались ею, чтобы снова прийти против нас с оружием. Второй раз я не намерен платить за их доверие собственной кровью.

Котян одобрительно кивнул.

— Хорошее решение. Мёртвый враг больше не опасен, но и пользы от него мало. А безземельный враг хотя бы не сможет собрать новое войско за свой счёт.

— Именно, — ответил Генрих. — И пусть остальные видят, что нарушение клятвы имеет последствия.

Боян сделал несколько пометок на пергаменте.

— Я подготовлю документы об отказе от владений. Но потребуется время, чтобы выяснить, какие земли действительно принадлежат каждому из них.

— Не торопитесь, — сказал Генрих. — Здесь лучше потратить лишнюю неделю, чем потом получить десяток новых тяжб.

Когда основные решения были приняты, Боян достал ещё один список.

— Остались отдельные случаи. Например, Этьен де Бриенн.

— Что с ним? — спросил Генрих.

— Его захватил Тогрул. И требует за него двадцать пять турских ливров.

Олаф поднял брови.

— Двадцать пять? За одного рыцаря?

— Именно.

— Он что, граф?

— Нет. Насколько мне известно, обычный рыцарь, прежде служивший графу Шампанскому.

Генрих усмехнулся.

— Тогда почему Тогрул требует за него столько?

— Утверждает, что пленник принадлежит ему по праву захвата и что выкуп должен соответствовать обстоятельствам пленения.

— Каким именно обстоятельствам?

— Этого он не объяснил.

Олаф рассмеялся.

— Зато сумму назвал совершенно определённо.

— Тогрул быстро осваивает местные обычаи, — заметил Генрих. — Особенно те, которые позволяют получить деньги.

— Что прикажете делать? — спросил Боян.

— Напомните Тогрулу о пятнадцати ливрах. Но если у него есть основания требовать больше по отдельному соглашению, пусть представит их. Не хочу лишать воинов законного права на выкуп, однако и превращать королевский приказ в пустую бумагу не собираюсь.

— Там уже появился поручитель, — сообщил Боян.

— Кто?

— Рауль де Вилье, сеньор Монпупон.

Олаф удивлённо посмотрел на него.

— Тот самый Рауль?

— Именно. Он предлагает заложить свой замок в обеспечение выкупа Этьена.

Генрих некоторое время молчал, затем покачал головой.

— Удивительные люди. Один требует за пленника двадцать пять ливров, другой готов заложить ради него собственный замок.

— Видимо, дружба, — заметил Олаф.

— Или отсутствие здравого смысла.

— Одно другому тоже не мешает.

Генрих улыбнулся.

— Хорошо. Пусть оформляют соглашение. Но Боян, проследите, чтобы Рауль понимал, на что соглашается. Не хочу потом разбирать жалобы о том, что у человека отобрали замок из-за чужого выкупа.

— Сделаю, ваше величество.

Совет продолжался ещё некоторое время. Обсуждали содержание больных и раненых, порядок возвращения оруженосцев, имущество умерших пленников и возможность обмена отдельных французских рыцарей на англичан, захваченных во время предыдущих кампаний. Постепенно решения складывались в единую систему. Генрих не собирался превращать победу в бесконечную торговлю людьми, но и не намеревался лишать своих воинов законной награды. Знатные пленники должны были заплатить выкуп, обычные рыцари могли заменить его собственным вооружением, нарушители прежних клятв — лишиться земель, а простые солдаты — вернуться домой после принесения обещания больше не воевать до заключения мира.

Уже к вечеру Боян Вышатич приступил к исполнению королевского приказа. Возле лагерей пленных появились столы писцов, а священники начали принимать клятвы у первых групп французских солдат. Людей выводили по нескольку десятков, называли им условия освобождения и спрашивали, согласны ли они их принять. Большинство соглашалось без колебаний. Некоторые крестьяне даже не сразу понимали, что их действительно собираются отпустить. Они ожидали долгого заточения, принудительных работ или выкупа, который их семьи никогда не смогли бы собрать.

Один из таких пленников, немолодой крестьянин из окрестностей Орлеана, долго не решался поверить словам английского сержанта.

— Значит, я могу идти домой? — переспросил он.

— Можешь, — ответил сержант. — Как только принесёшь клятву.

— И денег не надо?

— Не надо.

— А лошадь мою вернут?

Сержант посмотрел на него с удивлением.

— У тебя была лошадь?

— Была. Старая, правда. Но хорошая.

— Если найдёшь её среди нескольких тысяч захваченных лошадей, можешь попробовать договориться с тем, кому она досталась.

Крестьянин вздохнул.

— Значит, пешком пойду.

— Зато на своих ногах, — заметил сержант.

Пленник подумал и согласился, что это всё-таки лучше, чем ничего.

Неподалёку, возле другого стола, решалась судьба молодого французского рыцаря. Он происходил из небогатой семьи и не имел при себе денег. Его кольчуга, шлем и меч уцелели после сражения, но теперь находились у английского воина, который захватил его в плен. Когда писарь объявил сумму выкупа, рыцарь только развёл руками.

— Пятнадцать ливров? У меня нет таких денег.

— Тогда можете оставить вооружение, — ответил писарь.

— Всё?

— Кольчугу, шлем, меч и щит. Их оценили, и стоимость покрывает установленный выкуп.

Рыцарь некоторое время молчал.

— А конь?

— Конь уже достался победителям. В выкуп он не входит.

— Значит, я вернусь домой без коня и без доспехов?

— Зато свободным.

Молодой человек тяжело вздохнул.

— Мой отец будет недоволен.

Писарь пожал плечами.

— Думаю, он обрадуется, что вы вообще вернулись.

Рыцарь посмотрел на него, затем невольно улыбнулся.

— Пожалуй, вы правы.

Он принёс требуемую клятву, получил подтверждение освобождения и покинул лагерь в обычной одежде, без оружия и коня. Ему предстояло пройти долгий путь домой и объяснить отцу, каким образом всё семейное состояние, вложенное в его рыцарское вооружение, осталось на поле сражения при Жи. Впрочем, подобные объяснения ожидали теперь многих французских дворян.

В течение следующих дней из лагерей начали уходить первые большие группы освобождённых французов. Они двигались на север и восток, к своим деревням и городам, неся на плечах скудные пожитки. Некоторые были ранены, другие едва держались на ногах от усталости, но почти все испытывали огромное облегчение. Для них война закончилась не подписанием договора и не решением королевского совета, а тем мгновением, когда английский стражник открыл проход в заграждении и позволил уйти.

Генрих наблюдал за одной из таких колонн с небольшого возвышения неподалёку от лагеря. Рядом стоял Олаф.

— Сколько сегодня отпустили? — спросил король.

— Около двух тысяч. Завтра обещают ещё больше.

— Хорошо.

— Некоторые твои рыцари недовольны. Считают, что мы слишком дёшево расстаёмся с пленниками.

— Пусть получают положенное вознаграждение. А французских крестьян мне держать незачем.

Олаф некоторое время смотрел на уходящих людей.

— Знаешь, Генрих, многие из них через несколько лет будут рассказывать детям, как попали в плен к англичанам и вернулись живыми.

— Надеюсь, они добавят, что второй раз проверять наше великодушие не стоит.

— Думаю, после Жи они и сами это понимают.

Генрих кивнул. Впереди ещё оставались переговоры с Бланкой Кастильской, раздел земель, устройство новых владений и множество других дел. Но судьба десятков тысяч людей, ещё недавно составлявших французскую армию, постепенно решалась. Одни возвращались домой, другие готовились платить выкуп, третьи ожидали суда за нарушение прежних клятв. А сотни рыцарей покидали английский лагерь без доспехов и оружия, получив свободу ценой собственного военного снаряжения.

Победа при Жи уже изменила политическую карту Франции. Теперь она меняла судьбы тех, кто оказался по другую сторону поля боя. И хотя освобождённые французы возвращались домой живыми, далеко не все из них могли рассчитывать в ближайшее время снова выйти на поле боя.