Первые
Первые люди начали приходить к Ньору почти сразу после того, как по владениям Плантагенетов разошлись письма Генриха. Уже в первых числах декабря 1223 года на дорогах появились небольшие отряды — десять рыцарей со слугами, двадцать, иногда пятьдесят. В основном это были местные бароны из Пуату и Сентонжа, которым до Ньора было два-три дня пути. Некоторые приезжали со всеми людьми, которых могли собрать немедленно, другие приводили только домашнюю дружину и обещали прислать остальных позднее. Появились и безземельные рыцари — младшие сыновья знатных семей, обедневшие дворяне, искатели службы и просто люди, для которых большая война означала не только опасность, но и возможность наконец обзавестись деньгами, хорошим конём, а при большой удаче — собственной землёй.
Сначала лагерь рос почти незаметно. Сотня здесь, две сотни там. После Бугуэна Олафу пришлось разбросать часть своей армии по крепостям Пуату, оставить сильный гарнизон в Ла-Рошели, отправить раненых в тыл и прикрыть дороги, поэтому непосредственно под Ньором находились далеко не все десять тысяч, с которыми он начинал кампанию. Но с каждым днём на поле за городскими стенами появлялись новые палатки, коновязи и знамёна. Генрих несколько раз в день выезжал смотреть на прибывающих. Олаф посмеивался над его нетерпением, но не мешал. Молодому королю было полезно собственными глазами видеть, что сделала одна победа. Осенью многие вассалы ждали. Теперь они ехали.
Первым, кто заставил едва ли не весь лагерь выйти смотреть на дорогу, стал Савари де Молеон.
Он появился в середине декабря. Сначала дозорные увидели передовую сотню, затем ещё несколько отрядов, а потом дорога на юго-запад словно ожила. Люди шли и ехали несколько часов: рыцари, конные сержанты, пехотинцы, арбалетчики, слуги, обозы. Почти пять тысяч человек. Формально Савари оставался бароном, но земли его были настолько обширны, а влияние в Пуату настолько велико, что по своему могуществу он мог поспорить со многими графами.
Олаф долго смотрел на проходившие мимо отряды.
— Хороший у вас барон.
— Почему? — спросил Генрих.
— Потому что некоторые короли приводят меньше.
Сам Савари де Молеон оказался человеком уже немолодым, обветренным, подвижным и совершенно не похожим на придворного. Он успел повоевать столько, что иной рыцарь мог бы заполнить его приключениями несколько жизней. Совсем недавно Савари вернулся с Востока, где участвовал в Пятом крестовом походе и видел Дамиетту. Но Генриха заинтересовало другое.
— Говорят, ты ещё песни сочиняешь? — спросил он вечером, когда Савари сидел с ними за столом.
Савари поморщился.
— Государь, это клевета.
— Мне сказали трое.
— Тогда хорошо организованная клевета.
— Значит, правда, — заключил Олаф.
— Иногда.
— Так ты рыцарь или певец?
— Когда получается — рыцарь. Когда не получается — певец.
Арслан, до этого молча разглядывавший чашу, спросил:
— А в Египте вино есть?
Савари повернулся к нему.
— Есть.
— Хорошее?
— Нет.
Арслан серьёзно кивнул.
— Значит, плохая земля.
Несколько мгновений Савари смотрел на степняка, затем расхохотался.
— Наконец-то встретил человека, который понимает.
Разговор продолжился. Вспомнили Святую землю, жару, песок, Дамиетту, море и долгие осады. Потом Генрих всё-таки заставил Савари взять виелу. Тот некоторое время перебирал струны, словно вспоминая давно забытое, а затем запел:
Зовёт дорога в дальний край —
Не жди уюта и тепла.
Звенит клинок у пояса,
А степь метель всю замела.
Но если дома дева ждёт,
И свет горит среди теней,
Молись, чтоб враг не преградил
Путь к славе для твоих друзей.
Последние слова растворились в шуме огня.
Олаф хлопнул ладонью по столу.
— Вот теперь верю, что ты поэт.
— А до этого?
— До этого верил только в пять тысяч.
Дорога в Нант
Рождество встретили в Ньоре. Через несколько дней пришла весть, которой Генрих ждал давно: Артур Бретонский праздновал Рождество в Нанте и пока оставался там. Значит, искать герцога по всей Бретани не придётся.
— Едем завтра, — решил Генрих.
Олаф посмотрел на него.
— Хорошо. Тогда надо найти хороший возок.
— Зачем?
— Тебе.
Генрих даже не сразу понял.
— Мне?
— Зима. Дороги дрянь. До Нанта три дня.
— Я не старик.
— Я заметил.
— Я рыцарь.
— И это тоже.
— А рыцари ездят верхом.
Олаф вздохнул.
— Рыцари ещё простужаются, ломают ноги вместе с конями и потом лежат две недели с горячкой.
— Тогда я буду простужаться верхом.
Спорить дальше было бессмысленно.
Большую свиту брать не стали. Вместе с ними отправился Арслан и лучшая сотня клобуков — люди, которые могли быстро двигаться, сами заботились о своих лошадях и в случае неприятностей либо пробили бы дорогу, либо исчезли прежде, чем противник понял, куда они делись.
Путешествие заняло три дня. Вторую ночь провели на большом постоялом дворе. Хозяин долго не мог понять, куда ему девать сотню степняков и их лошадей, но несколько серебряных монет неожиданно сделали двор значительно просторнее. Генрих, Олаф и Арслан устроились возле огня. Принесли мясо, хлеб и местное вино.
Арслан попробовал.
Посмотрел на чашу.
Попробовал ещё раз.
— Ну? — спросил Генрих.
— Можно пить.
— Какая высокая похвала.
— В Константинополе лучше.
— Значит, франкское тебе не нравится? — спросил Олаф.
Арслан пожал плечами.
— Я ещё мало попробовал.
— Разумно, — согласился Генрих.
Некоторое время ели молча. Потом Олаф спросил:
— А как у тебя с языком?
Арслан сразу помрачнел.
— Плохо.
— Ты же английский учил.
— Учил.
Он медленно и с тяжёлым акцентом произнёс несколько английских фраз: поздоровался, попросил воды, потребовал привести коня.
Генрих рассмеялся.
— Уже достаточно, чтобы выжить в Англии.
— Нет.
— Почему?
— Потому что потом выяснилось, что ваши господа говорят по-французски.
Олаф засмеялся.
— Есть такое.
— Зачем тогда я английский учил?
— Чтобы говорить с англичанами.
Арслан указал на Генриха.
— А он кто?
— Англичанин.
— Тогда почему со мной говорит по-французски?
Генрих открыл рот, но сразу ничего не ответил.
— Я приехал в Англию, — продолжил Арслан. — Решил: надо учить язык англичан. Выучил. Немного. Потом оказалось, что король, графы и половина рыцарей при дворе говорят между собой на другом языке. Теперь ещё французский учить.
— Не все, — заметил Генрих.
— Мне легче?
— Нет.
— Тогда французский.
Олаф поднял чашу.
— Потом латынь.
Арслан подозрительно посмотрел на него.
— Зачем?
— Чтобы разговаривать с Кнутом.
— С Кнутом я прекрасно и на русском поговорю.
Кузен
Артур принял их в Нанте.
Генрих обнял его при встрече.
— Кузен.
Это было не просто обращение между государями. Артур действительно приходился ему двоюродным братом: отец Артура Жоффруа и отец Генриха Ричард были родными братьями. Ещё совсем недавно, до рождения Генриха, Артура рассматривали как возможного наследника Ричарда. Теперь два Плантагенета сидели за одним столом и обсуждали войну с Капетингами.
Артур довольно быстро понял, зачем они приехали.
— Вам нужна моя армия.
— Нам нужен ты, — поправил Генрих. — Армия прилагается.
— Очень лестно.
— Зато честно.
Артур посмотрел на Олафа.
— А ты что скажешь?
— То же самое. Только хуже.
Артур усмехнулся.
Разговор продолжался долго. Генрих напомнил Реймс, коронацию Людовика, спор о бретонских хартиях и обещание, которого так и не последовало. Людовик не подтвердил особые права Бретани. Пока Артур сохранял нейтралитет, но Олаф прямо сказал то, о чём герцог наверняка думал сам.
— После войны он ничего тебе не подтвердит.
— Если победит.
— Если победит, — согласился Олаф. — И ещё вспомнит, что ты Плантагенет. Думаешь, он забудет, что до рождения Генриха Ричард рассматривал тебя как наследника? Сейчас твой нейтралитет ему удобен. Если нас разобьют, нейтральная Бретань ему больше не понадобится. Ему понадобится покорная Бретань.
— А что предлагаете вы?
Генрих посмотрел на Олафа.
— Корону.
Артур несколько мгновений молчал.
— Какую ещё корону?
— Бретонскую.
— Бретань — герцогство.
— Пока.
— Папа никогда не признает меня королём.
Олаф пожал плечами.
— Кнут признает.
— Православный патриарх Британии?
— Он самый.
— И много мне даст его признание?
— Если мы победим — достаточно. А если тебе так нравится слово «герцог», оставайся герцогом. Только будешь герцогом, который никому не приносит оммажа, сам объявляет войну, заключает мир, чеканит монету и передаёт свои земли детям без разрешения Парижа.
Артур усмехнулся.
— То есть королём без короны.
— Корону купить недолго.
На этот раз Генрих не улыбнулся.
— Мы Плантагенеты, кузен. Мы не должны быть ничьими вассалами.
Артур посмотрел на него.
— Нас рождают не для того, чтобы стоять на коленях перед Капетингами, — продолжил Генрих. — Плантагенеты рождены править на королевских тронах.
После этих слов Артур замолчал надолго.
— Месяц, — наконец сказал он.
— Что?
— Дайте мне месяц. Нужно собрать баронов, людей, припасы, обоз. К концу февраля или в первых числах марта буду у Ньора.
Генрих протянул руку.
Артур пожал её.
Бретань вступала в войну.
Однако обратно сразу не поехали. Одного согласия Артура было мало. Почти три недели ушло на встречи с бретонскими баронами, обсуждение того, какие силы они дадут, где собирать продовольствие, через какие дороги пойдут обозы и какие порты будут снабжать армию. Только после этого Генрих и Олаф отправились назад.
В Ньор они вернулись в конце января.
Цена рыцаря
Первым человеком, которого Олаф увидел возле королевских палаток, оказался Кнут.
Олаф остановился.
— Ты что здесь делаешь?
— Рад тебя видеть, брат.
— Я спросил, что ты здесь делаешь.
— Приехал.
— Это я вижу. Как?
— На корабле.
— Зимой?
— Корабли плавают и зимой.
— Иногда тонут.
— Этот не утонул.
Олаф несколько мгновений смотрел на старшего брата.
— Ты патриарх.
— Спасибо, что напомнил.
— Тебе шестьдесят два года.
— Это тоже помню.
— И ты поплыл через зимнее море.
Кнут вздохнул.
— Олаф, во Франкии слишком много дел, чтобы заниматься ими из Бамборо.
Одним из этих дел оказались пленные. После Бугуэна их набралось столько, что Олаф до сих пор толком не представлял, сколько за кого требовать. Знатных держали отдельно, рыцарей распределили по нескольким крепостям. Кнут привёз с собой людей, которые разбирались в родословных, владениях и доходах франкской знати.
— Ты назначаешь выкуп на глаз, — сказал он брату.
— Я смотрю на доспех.
— Вот именно.
— Хороший доспех дорого стоит.
— Иногда человек в старой кольчуге владеет тремя замками. А человек в позолоченном сюрко должен денег половине Пуату.
Но Кнут привёз с собой не только новые расценки.
Теперь каждый освобождавшийся пленник должен был оставить расписку. Смысл её был прост: он платит выкуп за своё нынешнее освобождение. Но если после этого снова возьмёт оружие против короля Генриха и ещё раз попадёт в плен, следующим выкупом станут уже не деньги.
Следующим выкупом будут его владения.
Генрих прочитал предложенный текст дважды.
— Жёстко.
— Зато понятно, — ответил Кнут.
— Подпишут?
— Если захотят домой.
Подписывали.
Кто-то молча. Кто-то после долгого спора. Кто-то пытался изменить формулировки, сослаться на вассальную клятву Людовику или доказать, что земля не может служить выкупом. Но в конце концов пергамент ложился на стол, рядом ставили чернила, и пленник оставлял подпись или печать.
Громче всех возмущался Тибо IV, граф Шампанский.
— Я этого не подпишу!
Кнут спокойно сидел напротив.
— Хорошо.
Тибо явно ожидал другого ответа.
— Что хорошо?
— Не подписывайте.
— И что тогда?
— Останетесь в плену.
— Я граф Шампани!
— Именно поэтому за вами хорошо присматривают.
— Король Людовик этого не потерпит!
— Когда он вернётся, можете ему пожаловаться.
Тибо побагровел.
— Вы хотите отнять у меня Шампань!
— Нет. Мы хотим, чтобы вы больше против нас не воевали.
— Я вассал французского короля!
— Тогда у вас трудный выбор.
Кнут подвинул к нему пергамент.
— Свобода или верность.
Тибо смотрел на него долго.
— Я не подпишу.
— Тогда увидимся завтра.
Кнут уже поднялся.
— Стойте!
Патриарх остановился.
Граф Шампанский сел, ещё раз прочитал текст, словно надеялся, что за последние несколько мгновений буквы на нём изменились.
Потом потребовал перо.
Тибо подписал.
Генрих, узнав об этом, долго смеялся, но затем задал вопрос, который давно его беспокоил.
— Зачем мы вообще их отпускаем? Даже с расписками. Они вернутся к Людовику. Если не сами, пришлют людей. Почему не держать всех до конца войны?
Кнут посмотрел на него.
— Потому что тогда война закончится раньше.
— Для них?
— Для нас.
Улыбка исчезла.
— Франкия богаче нас, Генрих. Намного. Города, торговля, хорошие земли. И вино. За франкское вино платит половина Европы. Можно выиграть десять сражений, но если на одиннадцатое у тебя не останется денег, победителем станет тот, у кого они есть.
— Насколько всё плохо?
— Если воевать так, как сейчас, и ничего не получать обратно, к концу года казна начнёт пустеть. Потом придётся занимать у купцов, поднимать налоги, требовать ещё денег с городов и баронов. А выкупы меняют арифметику.
Кнут положил перед ними несколько пергаментов.
— Я хочу, чтобы Бугуэн сам заплатил за Бугуэн. Кони, оружие и выкупы должны полностью окупить прошлогоднюю кампанию. Если получится — ещё и оставить деньги на нынешнюю. Тогда мы сможем воевать не месяцы, а годы.
Олаф посмотрел на бумаги.
— А некоторые всё равно вернутся.
— Вернутся.
— И снова будут с нами воевать.
— Тогда возьмёшь их ещё раз.
— А расписка?
Кнут улыбнулся.
— Тогда вместо денег будем брать замки.
С островов
В феврале Ньор начал расти быстрее. Одними из первых пришли люди из Гаскони. Аманьё д’Альбре привёл около полутора тысяч воинов. За ним появились меньшие гасконские сеньоры. Жоффруа де Невиль прибыл примерно с тысячей человек, но ценность его была не столько в числе копий, сколько в знании страны, дорог, местных владений и старых распрей.
Главными морскими воротами армии окончательно стала Ла-Рошель. Всё, что приходило морем из Англии, Нортумбрии, Мэна или более далёких земель, принимали там. На причалах почти непрерывно разгружали людей, коней, оружие, зерно, солонину, стрелы и бочки. Затем подкрепления двигались к Ньору.
В феврале в Ла-Рошель пришли корабли с Мэна.
Олаф Годредарсон Чёрный, король Мэна, прибыл сам. Для Олафа Ярославича он был не просто союзником — муж его старшей племянницы Вышеславы давно стал частью семьи Ингваря. С островов он привёл около двух с половиной тысяч человек — воинов самого Мэна и островных владений, моряков, лучников и тяжеловооружённых дружинников.
Но рядом с королём ехал ещё один человек.
Девятнадцатилетний Харальд.
Олаф посмотрел сначала на него, потом на Годредарсона.
— И зачем ты его привёз?
Харальд ответил раньше отца:
— Воевать.
— Я не тебя спрашивал.
— А ответ всё равно правильный, — заметил король Мэна.
Олаф снова посмотрел на юношу. Сын Вышеславы. Внук Ингваря. Его собственный родной племянник.
— Мать разрешила?
Харальд улыбнулся.
— Она сказала слушаться отца.
— Очень удобно.
— А тебе, — добавил Годредарсон, — она велела передать, чтобы ты не погиб.
— Ещё удобнее.
— Я сказал то же самое.
Олаф посмотрел на Харальда.
— Держись рядом с отцом.
— Хорошо.
— И если он полезет туда, куда не надо, не ходи за ним.
Годредарсон возмутился:
— Почему сразу я?
— Потому что я тебя знаю.
Сто шведов
В конце февраля Олафу принесли сообщение из Ла-Рошели. Пришёл ещё один корабль.
Удивительным было только имя его хозяина.
— Эрлинг?
— Он самый.
— Сколько?
— Около сотни.
— Лошади?
— Нет.
Олаф поднялся.
— Оседлать коня.
Он специально отправился в Ла-Рошель.
Корабль Эрлинга Олаф заметил сразу. На фоне пузатых торговых судов и больших транспортов он казался почти игрушечным — длинный, узкий, низкий, по существу всё ещё дракар. На нём можно было перевезти сотню людей, оружие и припасы. Сотню коней — никак.
Эрлинг стоял на причале среди своих шведов.
— Эрлинг!
Тот обернулся.
— Быстро ты.
Они обнялись.
— Сколько?
— Сто.
— Всего?
— Сто хороших.
— Не сомневаюсь. А ты здесь что делаешь?
— Приехал воевать.
Олаф посмотрел на него.
— У тебя город.
— Знаю.
— Порт.
— Знаю.
— Жена. Дети.
— И это знаю.
— На кого оставил город?
— На Рагнхильд.
— На жену?
— Она умнее меня.
Олаф усмехнулся.
— Вот с этим спорить не буду. Но зачем тебе это вообще понадобилось?
Эрлинг оглянулся на своих людей.
— А что я детям расскажу? Вот вы вернётесь и будете рассказывать, как разбили двадцать тысяч франков, брали города и гоняли королей. А я что скажу? Что всю жизнь тюки считал да причалы чинил? Очень достойное занятие для рыцаря.
— Между прочим, кто-то должен считать тюки.
— Пусть Рагнхильд считает.
— Ну да. Тем более что она умнее тебя.
— Поэтому у неё получится лучше.
Олаф рассмеялся.
— Эрлинг, войны на твой век ещё хватит.
— Хватит не хватит но нужно когда-то начинать.
Олаф посмотрел на шведов. Судя по лицам, домой никто не собирался.
— Ну и куда же тебя теперь девать?
— Найдёшь.
— Найду. Пойдёшь ко мне. Всю сотню поставлю в личную охрану.
Эрлинг улыбнулся.
— Согласен.
Оставалась одна проблема.
— А лошади?
— Купим.
Олаф рассмеялся.
— Пойдём. Сам увидишь.
Первый торговец назвал цену.
Эрлинг переспросил.
Торговец повторил.
— За одну?
— За одну, — подтвердил Олаф.
Эрлинг посмотрел на коня.
— Она умеет говорить?
— Нет.
— Тогда почему столько стоит?
— Потому что тебе нужна лошадь.
За последние месяцы Пуату поглотил невероятное количество коней. Рыцарям нужны были боевые лошади, сержантам — верховые, обозам — тягловые. Коней гнали из Гаскони, Бретани и с Пиренейского полуострова, но спрос всё равно рос быстрее предложения.
Через час Эрлинг перестал удивляться.
Через два начал ругаться.
— Грабители.
— Купцы.
— Я знаю купцов. Я сам купец.
— Тогда должен понимать.
— Именно поэтому и говорю: грабители.
Для сотни шведов в конце концов собрали крепких верховых лошадей. Но когда дело уже подходило к концу, Олаф отвёл Эрлинга к другому торговцу.
Там стоял жеребец.
Высокий, сухой, длинноногий, с тонкой головой, широкими ноздрями и почти непривычной для северного глаза лёгкостью сложения. Продавец называл его испанским, хотя Олаф быстро выяснил, что кровь у жеребца была арабская.
Эрлинг посмотрел на коня.
Потом на Олафа.
— Нет.
— Что нет?
— Даже не думай.
Торговец назвал Олафу цену.
Эрлинг выругался.
Жеребец стоил почти столько же, сколько все простые верховые лошади, купленные для его сотни.
— Не стоит, Олаф.
— Стоит.
— За эти деньги можно купить ещё полсотни коней.
— Моему телохранителю нужна соответствующая лошадь.
— Я и на обычной не упаду.
— Не сомневаюсь.
Олаф расплатился.
Эрлинг ещё некоторое время смотрел на жеребца, затем осторожно провёл ладонью по его шее.
— Красивый.
— Вот видишь.
— Всё равно слишком дорого.
— Ничего. После войны заберу его у тебя.
Эрлинг мгновенно повернулся.
— Э, нет. Не отдам.
— Только что говорил, что он тебе не нужен.
— Это было раньше.
— Пять мгновений назад.
— Многое изменилось.
Эрлинг снова посмотрел на жеребца.
— В Швеции о таких даже не слыхали. Могу представить, как я озолочусь на жеребятах от него.
Олаф медленно повернул голову.
— Эрлинг.
— Что?
— Это жеребец.
Тот помолчал.
— Значит, на жеребятах от него и хороших кобыл.
— Так лучше.
— Всё равно не отдам.
Олаф рассмеялся.
Через несколько дней сотня шведов отправилась к Ньору уже верхом.
Сотня среди десятков тысяч ничего не решала.
Но самого Эрлинга с этого дня почти всегда можно было увидеть рядом с Олафом.
Дракон
Почти одновременно в Ла-Рошель начали приходить корабли из Уэльса.
Их оказалось столько, что разгрузка заняла несколько дней. Валлийцы тоже предпочли морской путь: он позволял быстрее перебросить большое войско к главному порту армии, не растягивая его по дорогам Англии и западной Франкии.
В начале марта к Ньору прибыл сам Лливелин ап Иорверт.
Пять тысяч человек.
Для Генриха это был союзный король. Для Олафа — муж Мальмфриды, второй дочери Ингваря. Поэтому встреча получилась скорее семейной, чем дипломатической.
Лливелин спешился и обнял Олафа.
— Мальмфрида велела передать, что если тебя убьют, она приедет и убьёт тебя ещё раз.
Олаф вздохнул.
— Вышеслава передала почти то же самое через мужа.
— Они сёстры.
— Я заметил.
Генрих рассмеялся.
Валлийцы заметно отличались от большинства собравшейся армии. Среди них было меньше тяжёлых рыцарей, зато много подвижной пехоты, копейщиков и лучников — людей, привыкших воевать в трудной местности и проходить большие расстояния без огромного обоза.
Лливелин посмотрел на бесконечные палатки.
— Сколько уже?
— Недостаточно, — ответил Олаф.
— Значит, скоро будет достаточно.
Артур
Артур сдержал слово. Его передовые отряды появились в первых числах марта, а через несколько дней прибыл он сам. Не все бретонские бароны поддержали герцога. Некоторые предпочли ждать, чем закончится война, но Артур всё равно привёл около пяти тысяч человек — рыцарей, сержантов, пехотинцев и лучников.
Генрих выехал ему навстречу.
— Кузен.
— Государь.
— Передумать не успел?
— Несколько раз.
— И?
— Каждый раз вспоминал Людовика.
Олаф усмехнулся.
— Полезный человек.
Артур посмотрел на него.
— Пока да.
Над лагерем поднялись бретонские знамёна.
Теперь война окончательно переставала быть войной одного короля и одного графа.
Англия
К середине марта пришла очередь Англии.
И английское войско тоже шло через Ла-Рошель. Порт работал почти без остановки. Один транспорт ещё разгружал коней, когда к причалам уже подходил следующий. Лошадей выводили по сходням, людей строили прямо возле гавани, оружие и припасы складывали в заранее отведённых местах, после чего сформированные отряды отправлялись по дороге на Ньор.
Ранульф де Блондевиль, граф Честерский, и Вильям Маршал-младший привели вместе около десяти тысяч человек.
Ранульфу было уже за пятьдесят. Он успел повоевать при нескольких королях и участвовал в Пятом крестовом походе. Вильям Маршал был моложе, но одного его имени хватало, чтобы любой рыцарь понимал, кто перед ним.
Когда они добрались до Ньора, Ранульф долго смотрел на море палаток.
— Это Ньор?
— Ньор там, — Олаф указал на городские стены.
— А это что?
— Пока названия нет.
Маршал усмехнулся.
— Скоро понадобится.
С их приходом лагерь окончательно перестал помещаться вокруг города. Приходилось размечать новые улицы, копать канавы, искать новые пастбища, устраивать отдельные рынки. Цены на овёс, сено, мясо и лошадей росли почти ежедневно.
А спустя несколько дней через ту же Ла-Рошель прибыли ещё пять тысяч человек.
Нортумбрийские лучники.
Они двигались иначе, чем рыцарское войско. Меньше слуг, меньше повозок, почти никакой показной роскоши. За плечами — длинные луки в кожаных чехлах, при них связки стрел, топоры и короткие мечи. Это были те самые люди, которых Олаф потребовал после Бугуэна, когда стало ясно, что война только начинается.
Он сам выехал их встречать.
Впервые за многие месяцы вокруг него снова звучала речь Севера.
Город из палаток
К концу марта под Ньором собралось столько людей, что никто уже не пытался считать каждую сотню. Пуатевинцы Савари, гасконцы, англичане, нормандцы, люди Мэна, валлийцы, бретонцы, северяне, шведская сотня Эрлинга, клобуки Арслана, остатки армии Бугуэна — всё это смешалось в огромном лагере.
Сам Ньор рядом с ним казался маленьким.
Каждое утро требовались горы хлеба. Каждый день забивали сотни животных. Тысячи лошадей пожирали овёс и сено быстрее, чем их успевали подвозить. Кузнецы работали с рассвета до темноты. Телеги ломались. Лошади хромали. Люди болели. Вокруг лагеря возникали рынки, трактиры и мастерские. Некоторые улицы палаточного города уже получили собственные названия.
Однажды Эрлинг посмотрел на всё это и сказал:
— Хороший город.
Олаф повернулся к нему.
— Это лагерь.
— Мой город меньше.
— Поэтому ты его и бросил?
Эрлинг подумал.
— Теперь понимаю, что да.
Последний граф
Раймунд VII Тулузский пришёл последним.
И теперь Генрих знал почему.
Граф не медлил из трусости и не торговался. Он ждал известия об Амори де Монфоре. Раймунд прекрасно понимал, что если выведет из своих земель несколько тысяч лучших воинов, а Монфор с крестоносцами окажется поблизости, поход к Генриху может закончиться раньше, чем начнётся. Он не хотел обнаружить в середине марша, что между ним и Пуату стоит армия людей, которые уже много лет считали его земли законной добычей.
Поэтому Раймунд ждал.
Посылал разведчиков.
Покупал сведения.
Переспрашивал.
И только когда несколько независимых гонцов подтвердили одно и то же — Амори де Монфор действительно покинул юг и отправился в Париж к Людовику, — граф Тулузский поднял знамёна.
Теперь дорога была свободна.
Раймунд VII Тулузский
В первых числах апреля его передовые отряды показались на южной дороге.
Раймунд привёл больше пяти тысяч человек.
Генрих встретил его лично.
— Вы всё-таки пришли.
— Вы предложили закончить крестовый поход.
— Если победим.
— Поэтому я и привёл людей.
Раймунд оглядел лагерь.
— Сколько?
Генрих посмотрел на Олафа.
Тот пожал плечами.
— Последний счёт был около пятидесяти тысяч.
Раймунд ещё раз посмотрел на палатки.
— Последний?
— Каждый раз, когда заканчиваем считать, кто-нибудь ещё приезжает.
— Тогда больше не считайте.
Пять тысяч с востока
Через несколько дней пришло письмо из Константинополя.
Олаф прочитал его первым.
Потом ещё раз.
Генрих не выдержал.
— Ну?
— Нашлись.
— Кто?
— Половцы.
— Сколько?
— Пять тысяч.
Генрих улыбнулся.
— Значит, Мстислав выполнил просьбу.
Олаф продолжал читать.
— Даже больше.
— Почему?
— Их ведёт Котян.
Арслан, стоявший неподалёку, резко поднял голову.
— Котян?
Олаф посмотрел на него.
— Знаешь?
— Все знают.
— Хороший?
Арслан задумался.
— Лучше, если он на нашей стороне.
Вместе с Котяном шёл Юрий Кончакович со своими людьми. Всего набиралось около пяти тысяч степных всадников. Но главным было другое.
Они уже были в пути.
Для их перевозки пришлось собирать огромный флот. Половец без коня мало чем отличался от любого другого хорошего воина, а Генриху нужны были именно пять тысяч всадников. Поэтому вместе с людьми морем везли тысячи лошадей. Одних специальных коневозов потребовалось больше сотни, а кроме них шли суда с людьми, оружием, кормом, водой и припасами. Везти всю эту армаду вокруг Пиренейского полуострова до Ла-Рошели было слишком долго и опасно.
Поэтому половцы должны были высадиться на французском берегу Средиземного моря, во владениях Раймунда Тулузского.
На юге.
Дальше они пойдут сушей.
Генрих положил письмо на стол.
— Когда?
Олаф покачал головой.
— Никто не знает.
— Неделя?
— Вряд ли.
— Две?
— Может быть. Может, три. Может, больше. Море.
На следующий день собрали совет.
Пять тысяч половецкой конницы были слишком серьёзным подкреплением, чтобы ими пренебрегать. Но под Ньором уже находилось около пятидесяти тысяч человек. Их требовалось кормить каждый день. Десятки тысяч лошадей уничтожали запасы овса и сена быстрее, чем их успевали подвозить. Цены росли. Окрестные деревни начинали пустеть. Если оставить такую массу людей на одном месте ещё на месяц, собственная армия разорит Пуату лучше любого французского набега.
— Не ждём, — сказал Олаф.
Ранульф кивнул.
— Согласен.
Маршал посмотрел на карту.
— Если они высадятся на юге, Раймунд сможет провести их через свои земли.
Граф Тулузский кивнул.
— Проведу.
— А дальше?
Арслан пожал плечами.
— Догонят.
Генрих посмотрел на него.
— Почему так уверен?
— Потому что это Котян.
Решение приняли.
Армия начинала готовиться к выступлению.
Генрих вышел из палатки и некоторое время смотрел на лагерь. Ещё несколько месяцев назад всё выглядело совершенно иначе. Олаф высадился в Ла-Рошели с десятью тысячами человек. Людовик шёл против него с двадцатью тысячами и был уверен, что уничтожит пришельцев прежде, чем Англия успеет собрать настоящую армию.
Он ошибся.
Теперь у Ньора стояли около пятидесяти тысяч воинов. Англичане и нормандцы, пуатевинцы и гасконцы, валлийцы и бретонцы, люди Мэна и Тулузы, северные лучники, клобуки Арслана и даже сотня шведов, чей предводитель однажды решил, что считать тюки и чинить причалы — слишком скучная судьба для рыцаря.
А где-то далеко на востоке уже шёл на запад флот, который вёз ещё пять тысяч всадников.
Осенью Олаф пришёл во Франкию, чтобы спасти Пуату.
Весной за его спиной стояла армия.
Знамёна собрались у Ньора.
Пора было идти.
