«До Антиохии мы были нормандцами, провансальцами, фламандцами и варягами. После неё мы стали крестоносцами. Не потому, что забыли свои земли и прежних господ, а потому, что приобрели общую память. И в этой памяти мёртвых было едва ли не больше, чем живых».
Из «Записок Анселя де Нантеса».
Другие части цикла
За следующие три недели я узнал о жителях Акры больше, чем за весь предыдущий год. Прежде мне казалось, что я неплохо знаю город: кто торгует зерном, кто владеет складами, кто с кем судится из-за земли, кому задолжали генуэзцы и какие семьи уже третье поколение не могут поделить наследство. Но стоило брату Бенедикту взяться за старые торговые книги, а Георгию — за людей, чьи имена в них встречались, как выяснилось, что за привычной городской жизнью скрывается ещё одна, почти невидимая. В ней деньги переходили из рук в руки без товаров, дома снимались людьми, которые никогда в них не жили, а караваны принимали пассажиров, не желавших называть настоящие имена.
Допросы наших пленников продолжались почти ежедневно. Человек, назвавшийся Юсуфом ибн Абдаллахом, оставался всё так же спокоен, хотя после задержания второго связного его уверенность заметно поубавилась. Он по-прежнему охотно разговаривал о погоде, еде и достоинствах терпения, но всякий раз замолкал, когда речь заходила о людях, которым служил. Второй пленник оказался менее стойким. Он не выдал нам своего начальника и, возможно, действительно не знал его настоящего имени, зато после нескольких дней заключения начал путаться в рассказах о собственных поездках. Бенедикт с удовольствием записывал каждое противоречие, а затем предъявлял ему прежние показания. По-моему, монах получал от этого занятия больше удовольствия, чем следовало бы человеку его сана.
Мы нашли ещё два дома, которыми пользовались заговорщики, задержали нескольких посредников и обнаружили деньги, предназначавшиеся для людей, уже покинувших Акру. В одном из домов нашлись остатки переписки, большей частью уничтоженной. Однако среди обрывков несколько раз повторялись названия северных городов, а один из торговых знаков удалось связать с караванами, ходившими через Алеппо. Абу Мансур, ознакомившись с находками, долго молчал, прежде чем сказать, что подобного следовало ожидать. Он не сомневался, что люди, действовавшие в Акре, связаны с единоверцами в Северной Сирии, хотя и предостерегал нас от соблазна объявлять всякого исмаилита сообщником убийц.
В конце концов мы установили достаточно, чтобы понять устройство акрийской организации, но слишком мало, чтобы добраться до её настоящих руководителей. Одни участники занимались деньгами, другие предоставляли убежища, третьи передавали сообщения. Большинство знало лишь одного или двух связных. Те, кто непосредственно совершал убийства, держались особняком. Мы перекрыли несколько путей, по которым к ним поступали деньги и сведения, но главные люди успели исчезнуть. Их отступление началось ещё в ту ночь, когда меня заманили на старый склад.
Салим ибн Рашид, наш перепуганный посредник, остался под стражей, хотя его жену и детей я велел переселить в безопасное место. Несколько других задержанных ожидали суда. По меньшей мере двоих пришлось отпустить: против них нашлись только подозрения, а я не собирался вешать людей за то, что они когда-то сдали комнату не тому постояльцу. Это решение вызвало недовольство у некоторых купцов, требовавших немедленной расправы над всеми причастными. Но мне уже довелось увидеть, к чему приводит правосудие, когда его начинают вершить разгневанные соседи.
Город постепенно возвращался к обычной жизни. На рынке снова спорили о цене перца, в гавани ругались грузчики, а на заседаниях городских старшин христиане и мусульмане вновь ссорились из-за пошлин, а не из-за того, кто первым подожжёт чужой квартал. Юханна аль-Акри оправлялся от ран. Ланфранко ди Вольта перестал требовать по шесть стражников к каждому своему выходу из дома. Я считал это хорошими признаками, хотя и не обманывался: мы не уничтожили врага, а лишь заставили его отступить.
Обо всём этом я написал сиру Гуго де Сент-Омеру. Вернее, написал брат Бенедикт, потому что сам я никогда не сумел бы изложить три недели расследования так, чтобы у читающего не возникло желания выбросить письмо в огонь. Мы приложили имена задержанных, сведения о найденных деньгах, показания свидетелей и перечень убийств, которые, по нашему мнению, были связаны между собой. Особое внимание я велел уделить Алеппо и людям, действовавшим оттуда. В конце письма я признал, что опасность для Акры уменьшилась, но организация, способная устраивать убийства и беспорядки в чужом городе, едва ли ограничивала свои замыслы одной Акрой.
Я ожидал ответа через неделю или две. Сир Гуго прибыл сам.
В тот день я находился во дворе цитадели, наблюдая, как Хакон разбирает спор между двумя десятниками. Один обвинял другого в том, что его люди испортили три копья, упражняясь в метании, другой утверждал, что копья были негодными ещё до упражнений. Хакон предложил обоим проверить оставшиеся древки о собственные спины, когда со стороны ворот послышался стук копыт. Во двор въехало около десятка вооружённых всадников, и впереди них я увидел знакомую широкоплечую фигуру.
Сир Гуго спешился прежде, чем я успел подойти. Он выглядел усталым, дорожная пыль покрывала его плащ, а в бороде, как мне показалось, прибавилось седины.
— Я думал, вы пришлёте ответ, сир Гуго, — сказал я после приветствия.
— Я тоже, — ответил он. — Пока не прочитал твоё письмо.
Он оглядел двор, задержал взгляд на Хаконе и добавил:
— Надеюсь, ты не собирался встретить меня ещё одним покойником?
— Сегодня мы ограничились сломанными копьями.
— Уже неплохо. Где твой монах?
Брат Бенедикт появился почти сразу, словно заранее знал, что понадобится. К полудню мы сидели в моей рабочей комнате, заваленной книгами и свитками. Гуго выслушал меня, затем потребовал показать найденную переписку и несколько раз возвращался к одним и тем же вопросам. Его интересовало, сколько людей действовало в Акре, кто отдавал им распоряжения, откуда поступали деньги и почему заговорщики сочли необходимым вызвать беспорядки между городскими общинами. Особенно долго он рассматривал список убитых и тех, на кого покушались.
— Значит, они не просто устраняли неугодных людей, — сказал он наконец. — Они выбирали тех, чья смерть заставила бы остальных схватиться за оружие.
— Именно так, сир.
— И ты полагаешь, что их люди действуют в Алеппо?
— У нас есть следы, ведущие туда. Но я не знаю, кто стоит за всей организацией.
— Хорошо, что не знаешь, — неожиданно ответил Гуго.
Я удивлённо посмотрел на него.
— Было бы хуже, если бы ты уже решил, что знаешь всё.
Он велел привести первого пленника. Юсуф ибн Абдаллах вошёл под охраной двух солдат, поклонился и спокойно выслушал вопросы. Гуго не пытался запугать его. Он спросил о происхождении, о дороге в Акру, о том, кому принадлежали деньги, найденные у связных. Ответы были уклончивыми, иногда почти насмешливыми. Наконец Гуго поинтересовался, почему пленник согласился встретиться со мной на складе, хотя мог незаметно покинуть город.
— Иногда человек должен исполнить порученное, даже если знает, чем это кончится, — ответил тот.
— А если поручивший уже бежал?
Пленник промолчал.
— Вот и я так думаю, — сказал Гуго и велел увести его.
Когда дверь закрылась, он ещё некоторое время сидел неподвижно. Затем попросил позвать Абу Мансура. Они говорили почти час, и большую часть этого времени я молчал. Гуго расспрашивал о расколе среди исмаилитов, о проповедниках, действовавших в Сирии, и об убийстве правителя Хомса, совершённом несколькими годами ранее. Абу Мансур отвечал осторожно, не скрывая неприязни к людям, которые прикрывали кинжалы верой, но и не желая обвинять в их преступлениях всех, кто придерживался близких религиозных учений.
Когда он ушёл, Гуго подошёл к окну.
— Ты слышал о Танкреде? — спросил он.
— Конечно, сир.
— Не о том, что он когда-то сделал под Антиохией. О том, что происходит в его землях теперь.
— Только то, что доходило до Акры. Он удерживает княжество, пока Боэмунд находится на Западе.
— И удерживает неплохо. Но на севере Сирии хватает людей, которые охотнее убьют правителя, чем встретятся с ним в поле. Если то, что ты нашёл здесь, действительно связано с Алеппо, Танкред должен узнать об этом прежде, чем получит собственный кинжал под рёбра.
Я начал понимать, к чему он ведёт.
— Вы хотите отправить ему письмо?
— Да.
— Я могу выделить надёжных людей.
Гуго повернулся ко мне.
— Письмо повезёшь ты.
Признаться, я некоторое время смотрел на него, не находя ответа.
— Я, сир? В Антиохию?
— Именно туда.
— Но в Акре ещё остаются пленники, дела не закончены…
— В Акре есть Карл де Монсе, твои люди, брат Бенедикт и достаточно свидетелей, чтобы закончить начатое. А в Антиохии нет человека, который видел этих убийц собственными глазами и знает, как они действуют.
— Для передачи письма не нужен бейлиф.
— Разумеется. Если бы мне требовалось только передать письмо, я отправил бы гонца. Ты поедешь говорить с Танкредом. Расскажешь ему всё, что узнал, покажешь записи и ответишь на вопросы. А если он обнаружит у себя людей, связанных с вашими пленниками, сумеешь узнать их прежде, чем они исчезнут.
— Сколько людей мне взять?
— Всю свою конруа.
— Пятьдесят всадников?
— Пятьдесят. Ты едешь не воевать с Антиохией и не командовать войском Танкреда. Но дорога длинная, земли неспокойные, а у людей, за которыми ты охотишься, есть неприятная привычка убивать тех, кто слишком много знает. Пусть видят, что посланник Иерусалимского королевства способен позаботиться о собственной безопасности.
Он помолчал и добавил:
— И запомни, Ансель: Танкред не мой вассал. Ты привезёшь ему сведения и предложишь помощь, но не станешь отдавать распоряжения его людям. Он человек гордый. Не заставляй его напоминать тебе об этом.
Я невольно улыбнулся.
— Мне уже доводилось видеть его в гневе, сир.
— Тогда тебе будет легче.
Подготовка заняла четыре дня. Карл де Монсе принял на себя заботу о безопасности города, а Пьетро остался помогать ему и следить за моей пехотой. Хакон, прежде чем уехать, передал повседневное командование сотней одному из наиболее опытных десятников, строго наказав не превращать отсутствие начальства в праздник. Брат Бенедикт получил распоряжение продолжать расследование, вести счета и отправлять мне сообщения обо всём существенном. Он выслушал это с видом человека, которому предлагают исполнить именно то, чем он и без того собирался заниматься.
— А если за время вашего отсутствия обнаружатся новые сообщники? — спросил он.
— Допрашивайте, записывайте, сообщайте сиру Гуго.
— А если они начнут лгать?
— Тогда вам будет чем заняться.
— Благодарю, сир Ансель. Я опасался, что вы оставите меня без развлечений.
Марко, узнав, что едет с нами, принялся готовиться так основательно, словно собирался пересечь всю Анатолию. Георгий проверял седельные сумки и запасные ремни, а Хакон осматривал коней с выражением лица, которое обычно появлялось у него перед сражением. Мне пришлось дважды напомнить, что мы отправляемся с посольством, а не на войну. На третий раз Хакон заметил, что это особенно веская причина взять хорошие топоры.
Сложнее всего оказалось сказать Лейле.
Она выслушала меня вечером, когда дети уже спали. Маленький Жофруа лежал в колыбели, раскинув руки, а Мария спала у кормилицы. Лейла сидела у светильника и разбирала какие-то записи, которые прислал Масул из Бейт-Ралифа. Когда я произнёс название Антиохии, она отложила листы и внимательно посмотрела на меня.
— Ты давно не говорил об этом городе.
— Не было причины.
— А теперь появилась.
Я кивнул и рассказал о поручении Гуго. Лейла расспросила о дороге, о людях, которых я беру, и о том, кто останется управлять Акрой. Она не пыталась меня отговорить. За годы нашего брака мы оба научились понимать, что служба королю не всегда оставляет человеку выбор.
— Ты не рад возвращаться туда? — спросила она, когда я закончил.
Я задумался.
— Не знаю.
— Но ведь вы там победили.
— Победили. Только прежде едва не умерли от голода. А когда взяли город, чуть не умерли во второй раз.
Я рассказал ей о зимнем холоде, о людях, которые по утрам не могли подняться на ноги, о конях, исчезавших из лагеря один за другим. О том, как рыцари, прежде считавшие зазорным делить трапезу с простыми воинами, выпрашивали у них последние крохи. О благородных господах, терявших разум от голода и страха. Некоторые уходили, не выдержав испытания. Другие оставались лишь потому, что не имели сил уйти. Я помнил, как из лагеря исчезали знакомые лица, и мы не всегда знали, умер человек, бежал или попал в плен. Даже уход византийцев под командованием Татикия тогда казался нам последним доказательством того, что весь мир решил оставить нас умирать под этими стенами.
— А ты остался, — тихо сказала Лейла.
— Остался. Как и многие другие. Не знаю, всегда ли это было мужеством. Иногда человеку просто некуда идти.
Она посмотрела на спящего сына.
— Жофруа погиб там?
— Да.
— Ты редко рассказываешь о нём.
— Потому что всякий раз вспоминаю, как он смеялся. Не как умер, а как смеялся. Это почему-то труднее.
Лейла подошла к колыбели и поправила одеяло.
— Теперь у тебя есть ещё один Жофруа.
— Знаю.
— И он будет ждать тебя дома.
Она сказала это без упрёка. Наверное, именно поэтому мне стало тяжелее.
На рассвете пятого дня мы выступили из Акры. Пятьдесят всадников собрались у городских ворот ещё до восхода солнца. Копья возвышались над головами коней, на щитах виднелись гербы и простые окрашенные поля, кольчуги позвякивали под дорожными плащами. Вьючные животные несли запасное оружие, провизию и свёртки с вещами, без которых не обходится ни один дальний поход. На моём щите зеленел вяз на синем и золотом поле. Я привык к этому знаку, но, оглянувшись на своих людей, неожиданно вспомнил, как много лет назад сам ехал в чужом отряде, следуя за знаменем Роберта Куртгёза и почти ничего не зная о земле, в которую направлялся.
Гуго проводил нас до ворот. Он передал мне запечатанное письмо для Танкреда и ещё раз напомнил, что я должен говорить от его имени, но не обещать ничего сверх своих полномочий. Затем крепко пожал мне руку.
— Возвращайся с ответом, Ансель. И желательно со всеми своими людьми.
— Постараюсь, сир.
— Вот и хорошо. Мне уже достаточно твоих писем о покойниках.
Хакон расслышал последнюю фразу и довольно хмыкнул. Я решил не спрашивать, что именно его развеселило.
Мы покинули Акру, когда первые лучи солнца коснулись её стен. За спиной остались гавань, башни, мой дом и люди, которым я поручил всё, что успел построить за последние годы. Впереди лежала дорога на север, к землям, где когда-то началась моя настоящая военная жизнь.
Первые дни прошли спокойно. Мы двигались вдоль побережья, останавливались у колодцев и небольших поселений, встречали караваны, направлявшиеся к Акре, и купцов, которые охотно рассказывали последние новости в обмен на возможность ехать некоторое время под защитой вооружённого отряда. Дороги были не везде безопасны, но пятьдесят всадников представляли собой достаточно внушительную силу, чтобы мелкие разбойничьи шайки предпочитали держаться подальше. Хакон выставлял дозоры и следил за порядком с такой строгостью, словно мы находились в неприятельской стране. Георгий ехал рядом со мной, когда не помогал передовым всадникам расспрашивать местных жителей о состоянии дороги. Марко чаще всего держался поблизости, и именно он однажды завёл разговор, который заставил меня вновь вспомнить о людях, владевших Антиохией.
— Сир Ансель, можно спросить?
— Спрашивай.
— Я слышал, что теперь Антиохией правит Танкред. Но разве вы не рассказывали, что после взятия города его оставили Боэмунду? Как же получилось, что князь теперь другой?
— Князь тот же, — ответил я. — Боэмунд Тарентский. Просто сейчас его нет в Антиохии.
— А где он?
— На Западе. Собирает людей и деньги. После Харрана ему пришлось искать помощи за морем.
Марко нахмурился.
— Это то сражение, в котором франки потерпели большое поражение?
— Оно самое. Но неприятности Боэмунда начались раньше. Через два года после взятия Антиохии он попал в плен к данишмендидам. Три года провёл у них, пока его не выкупили. Вернулся, попытался восстановить своё положение, а потом случился Харран. После такого поражения удерживать княжество стало куда труднее.
— И он просто уехал?
— Оставил Танкреда управлять своими владениями, а сам отправился искать новые силы.
Хакон, ехавший по другую сторону от меня, усмехнулся.
— Боэмунд никогда не любил сидеть на месте. Особенно если полагал, что где-то можно раздобыть ещё одно войско.
— А Танкред согласился остаться? — спросил Марко.
— Танкреду не привыкать воевать за владения своего дяди. Он один из самых способных военачальников, каких мне доводилось встречать. И, насколько я слышал, за время отсутствия Боэмунда сумел укрепить власть над княжеством.
— Значит, правит он, но князем остаётся Боэмунд?
— Именно. И советую помнить об этом, когда окажемся при дворе. В Антиохии достаточно людей, которые внимательно следят за тем, как называют их правителя.
Марко некоторое время молчал, затем спросил:
— А вы хорошо знали Боэмунда?
Я задумался, прежде чем ответить.
— Достаточно, чтобы помнить, как он смотрел на стены Антиохии ещё до того, как город оказался в наших руках. Мне порой казалось, что он уже тогда считал его своим.
— И всё-таки город достался ему.
— Достался, — согласился я. — Только заплатили за него гораздо больше людей, чем один Боэмунд.
Хакон посмотрел на меня, но ничего не сказал. Он прекрасно знал, о чём я думаю.
Восемь лет — не такой уж большой срок. Тогда мне не исполнилось и двадцати, а мир казался бесконечно широким. Я шёл на Восток вместе с людьми Роберта Куртгёза, гордился своим оружием и полагал, что главное испытание рыцаря — встретить неприятеля лицом к лицу и не отступить. Под Антиохией я узнал, насколько мало стоит хороший меч, если у человека нет сил поднять его.
Мы пришли туда людьми разных земель и разных государей. Нормандцы Роберта, провансальцы графа Раймунда, лотарингцы Готфрида, итальянские нормандцы Боэмунда — каждый со своими знамёнами, обычаями и обидами. Мы спорили из-за добычи, не доверяли чужим предводителям и порой охотнее ссорились между собой, чем с неприятелем. Даже общая вера не делала нас братьями. Но Антиохия перемолола всё это. Голод заставил гордых рыцарей выпрашивать пищу, холод уравнял знатных с простолюдинами, а смерть выбирала своих жертв, не интересуясь происхождением. Одни бежали, другие теряли рассудок, третьи становились жестокими зверями. Но те, кто пережил осаду, взятие города и страшные недели после него, уже не могли остаться прежними.
Теперь, записывая эти строки много лет спустя, я думаю, что именно под Антиохией мы впервые по-настоящему стали крестоносцами. Не потому, что забыли родные земли или перестали служить своим сеньорам. Просто у нас появилась общая память, которой не могли разделить люди, не стоявшие под этими стенами. Мы знали цену куску хлеба, знали, как выглядит человек, умирающий от голода, и помнили лица товарищей, которых оставили в чужой земле. У нас появились общие мёртвые. А это порой связывает людей крепче любой присяги.
Лучшим доказательством был Хакон. К Антиохии он пришёл варягом на службе ромейского императора, человеком, для которого франки оставались шумными, самоуверенными и не слишком разумными чужеземцами. Теперь он ехал рядом со мной как воин Иерусалимского королевства, командовал моей пехотой, ругался с генуэзцами, спорил с сирийскими торговцами и называл Акру домом. Он по-прежнему оставался варягом, любил свой топор и не собирался перенимать наши привычки. Но если бы кто-нибудь спросил, с кем он предпочёл бы стоять в одном строю, я не сомневался, что он назвал бы людей, с которыми голодал под Антиохией.
Для меня самого мир тоже разделился надвое. До Антиохии я верил, что доблесть способна победить любую беду и что благородный человек непременно останется благородным, какие бы испытания ни выпали на его долю. После неё я знал, как легко голод отнимает у человека всё, чем он прежде гордился. Но узнал и другое: иногда тот, от кого никто не ждёт мужества, оказывается последним, кто не бросит товарища.
Однажды вечером мы остановились у небольшого селения, где местный староста разрешил нам поставить лагерь возле источника. Люди разводили костры, готовили ужин и чистили коней. Хакон сидел рядом со мной, проверяя лезвие своего топора, хотя за весь день не случилось ничего, что требовало бы оружия.
— Помнишь, как мы впервые увидели стены Антиохии? — спросил я.
— Помню, как ты сказал, что мы возьмём её за две недели.
— Я такого не говорил.
— Говорил. Жофруа тогда поспорил, что раньше мы съедим собственных лошадей.
— И оказался прав.
Хакон провёл большим пальцем по лезвию, проверяя заточку.
— Впрочем, он не сказал, что мы будем есть их так долго.
Я невольно рассмеялся, но смех быстро прошёл. Перед глазами возникло лицо Жофруа — худое, обветренное, с той упрямой улыбкой, которую он сохранял даже тогда, когда нам нечего было положить в котёл. Я вспомнил Дрого, который в самые тяжёлые дни ухитрялся находить повод для ссоры, лишь бы не дать людям окончательно пасть духом. Вспомнил, как мы сидели у слабого огня и спорили, что сделаем первым делом, когда наконец войдём в город. Жофруа обещал раздобыть вина, Дрого собирался найти настоящую постель, а Хакон утверждал, что прежде всего разыщет человека, способного приготовить мясо, не превратив его в подошву.
— А помнишь ту ночь? — спросил я.
Хакон поднял глаза.
— Какую именно? Под Антиохией их было слишком много.
— Когда мы поднимались на стены.
Он усмехнулся.
— Дрого едва не сорвался с лестницы.
— Ты успел схватить его за пояс.
— А потом этот болван заявил, что прекрасно справился бы сам.
— И ещё обиделся, что ты порвал ему одежду.
— Следовало отпустить.
Мы оба засмеялись. Но за этой смешной подробностью стояло воспоминание, которое невозможно было забыть. Ночная темнота, стена, казавшаяся бесконечно высокой, скрип лестницы под ногами и холодный камень под ладонями. Мы знали, что человек внутри города согласился помочь нам, но не знали, не передумал ли он и не ждут ли наверху вооружённые турки. Я помнил, как билось сердце, когда мы перебирались через зубцы, как Хакон двигался впереди с топором и как Дрого, едва оказавшись на стене, первым делом принялся искать глазами дорогу к воротам. Мы были среди тех, кто проник в Антиохию и открыл путь остальному войску. Тогда мне казалось, что стоит лишь впустить наших людей — и все беды закончатся.
Как же я ошибался.
После взятия города пришло войско Кербоги, и мы сами оказались осаждёнными среди стен, за которые столько заплатили. Голод вернулся, словно решил окончательно добить тех, кого пощадил прежде. Люди, ещё недавно праздновавшие победу, снова искали пищу среди развалин. Кто-то плакал, кто-то молился, кто-то проклинал собственную судьбу. Были дни, когда я смотрел на наших рыцарей и не понимал, как эти измученные люди вообще смогут подняться на стены, не говоря уже о сражении в открытом поле.
А потом мы вышли из города и победили.
О той победе написано немало прекрасных слов. Пожалуй, слишком много. Мне же чаще вспоминаются не знамёна и не крики торжества, а люди, которые после сражения садились прямо на землю и не могли подняться. И Жофруа, которого мы потеряли под Антиохией. Я до сих пор помню, как трудно было поверить, что человек, ещё недавно сидевший рядом с нами у костра, больше никогда не произнесёт ни слова.
— Как поживает маленький Жофруа? — неожиданно спросил Хакон.
Я посмотрел на него.
— Растёт. Уже пытается командовать всеми, кто попадается ему на глаза.
— Значит, характером пошёл в отца.
— Лейла говорит, что в тебя.
— Тогда мальчику повезло.
Я улыбнулся. Хакон снова занялся своим топором, а я долго смотрел на огонь. Впервые за много дней воспоминание о погибшем друге не принесло с собой одной только горечи. Где-то далеко, в Акре, спал мальчик, названный в его честь. Он никогда не увидит того Жофруа, которого я знал, но однажды я обязательно расскажу ему, каким человеком был его тёзка.
На следующий день мы продолжили путь.
Чем дальше на север, тем чаще я узнавал места, через которые проходил много лет назад. Некоторые дороги изменились, появились новые сторожевые посты, а там, где прежде стояли разрушенные селения, снова работали люди. Но горы оставались прежними. И запах земли после дождя, и вечерний холод, спускавшийся с высот, были такими же, как тогда. Иногда мне казалось, что стоит свернуть с дороги — и я увижу старый лагерь, дым костров и знакомые лица.
Марко всё чаще расспрашивал о Танкреде. Он знал его по рассказам, но никогда не встречал. Я объяснил, что племянник Боэмунда не из тех людей, которых легко обмануть красивыми словами. Он любил войну, умел распоряжаться войсками и, в отличие от многих знатных господ, не считал зазорным лично заниматься тем, что другие поручали подчинённым. Я помнил его ещё по походу и не сомневался, что за прошедшие годы он стал только опытнее.
— Думаете, он вас узнает? — спросил Георгий.
— Не знаю. Тогда вокруг него было достаточно молодых рыцарей.
— Но вы участвовали во взятии города.
— Участвовали сотни людей. И многие сделали куда больше меня.
— А всё-таки теперь вы приезжаете с пятьюдесятью всадниками, — заметил Марко.
Я оглянулся на колонну. Мои люди двигались ровным строем, копья покачивались над головами коней, впереди ехали дозорные. Восемь лет назад я сам был одним из молодых рыцарей, чья судьба зависела от решений великих сеньоров. Теперь за мной следовали люди, которых я набрал, вооружил и содержал на доходы собственных земель. Они доверяли мне свои жизни, а я отвечал за то, чтобы вернуть их домой. Когда-то мне казалось, что именно об этом и мечтает каждый рыцарь. Теперь я знал, сколько забот скрывается за правом вести людей под собственным знаменем.
— Пятьдесят всадников, — повторил я. — И каждый из них предпочёл бы вернуться в Акру целым. Постараемся не разочаровать их.
Хакон одобрительно хмыкнул.
К Антиохии мы подошли ближе к вечеру. Дорога вывела нас на возвышенность, откуда открывался вид на город и гору Сильпий. Я остановил коня, и вслед за мной замедлила движение вся колонна.
Перед нами лежала Антиохия.
Её стены тянулись по склонам горы, поднимаясь к башням, которые даже издали казались неприступными. Внизу теснились дома, над ними возвышались укрепления, а дальше уходили в синеву горные хребты. Я смотрел на город, который когда-то казался мне величайшей крепостью на земле, и чувствовал, как память возвращает то, что я старательно не тревожил все эти годы.
— Узнаёшь? — спросил Хакон, остановившись рядом.
— Ещё бы.
— В прошлый раз мы подошли с другой стороны.
— И выглядели куда хуже.
— Особенно ты.
Я усмехнулся.
— А ты, конечно, был прекрасен.
— Я всегда прекрасен. Просто под Антиохией это не все замечали.
Он помолчал и посмотрел на стены.
— Дрого бы сейчас сказал, что город стал меньше.
— А Жофруа спросил бы, где здесь можно раздобыть хорошего вина.
Хакон кивнул. Мы некоторое время молчали, глядя на Антиохию.
Восемь лет назад мы вошли в этот город ночью, с мечами в руках, и открыли ворота людям, которые уже почти перестали верить в спасение. Теперь я возвращался среди белого дня, под собственным знаменем, с пятьюдесятью всадниками за спиной. Рядом снова ехал Хакон. Но Жофруа остался в земле под этими стенами, а вместе с ним — множество других людей, чьи лица я помнил лучше, чем имена.
Я тронул коня, и отряд двинулся вниз по дороге.
Тогда мы пришли к Антиохии, чтобы взять её стены. Теперь я вёз письмо человеку, который ими правил, и предупреждение о врагах, способных проникать в города без лестниц и таранов. Я ещё не знал, что ждёт нас за воротами. Но, приближаясь к ним, впервые за много лет почувствовал тот же холод, что и в ночь, когда мы с Дрого и Хаконом карабкались вверх по чужой стене.
Некоторые города человек оставляет позади. Антиохия осталась со мной навсегда.
