Король, которому пора было жениться
К 1220 году Англия наконец начала привыкать к тому, что война закончилась. Это было не то спокойствие, которое воспевают летописцы, когда пишут о мудрых королях и счастливых царствованиях. Просто на дорогах снова стало больше купеческих телег, чем вооружённых отрядов, в Лондоне спорили о цене шерсти, в Йорке — о пошлинах, в Карлайле — о ремонте стены, а в королевскую канцелярию всё чаще приносили жалобы на мельницы, изгороди, наследство и чужих свиней вместо донесений о поднятых мятежниками знамёнах. Ингварь считал это одним из главных своих достижений. Государство, в котором люди снова готовы были три месяца судиться из-за ручья, по крайней мере не собиралось завтра сгореть.
Сам Ингварь всё чаще оставался в Лондоне. Нортумбрией и Йорком уже несколько лет фактически занимался Олаф, и старший брат постепенно привык к тому, что оттуда приходили не просьбы о решении каждого вопроса, а уже готовые отчёты. Иногда решения Олафа ему не нравились. Иногда очень не нравились. Тогда между Лондоном и Бамборо начинали ходить письма.
«Зачем ты повесил троих?»
Ответ приходил через две недели.
«Потому что четвёртый убежал».
Ингварь долго смотрел на письмо, потом велел писцу приготовить ответ.
Но гораздо больше Олафа его теперь занимал Генрих.
Королю Англии исполнилось восемнадцать. Тот мальчик, который пять лет назад пешком добирался до Бамборо, спал в сараях, ел то, что удавалось купить или выпросить, и впервые в жизни узнал, сколько на самом деле стоит хлеб, постепенно исчезал. Перед Ингварём сидел высокий молодой человек, уже способный несколько часов подряд вести совет, читать договоры, спорить с баронами и не смотреть всякий раз на регента, ожидая подсказки. Иногда он ошибался. Иногда позволял себе слишком быстро обещать то, что потом трудно было исполнить. Несколько раз Ингварю приходилось молча класть перед ним счёт казначея, после чего молодой король долго смотрел на цифры и сам отменял собственное решение.
Регентство заканчивалось не указом. Оно просто становилось ненужным.
Однажды после совета Ингварь задержал Генриха.
— Жениться тебе надо.
Генрих, уже поднявшийся из-за стола, снова сел.
— Вот так сразу?
— Нет. Сначала найдём женщину.
— Спасибо.
— Не за что.
— А если я не хочу?
Ингварь пожал плечами.
— Тогда женишься неохотно.
Генрих посмотрел на него, пытаясь понять, шутит старик или нет.
— Мне восемнадцать.
— Я умею считать.
— Ричард женился позже.
— Ричард много чего делал позже, чем следовало.
Генрих усмехнулся.
— Ты говорил ему это?
— Постоянно.
— И что он отвечал?
— Обычно что-нибудь неприличное.
На этом вопрос был решён.
Ингварь вовсе не собирался искать Генриху самую красивую девушку Европы. Красота в его представлении была приятным дополнением к хорошему договору, но плохим основанием для него. Английскому королю требовалась жена достаточно знатная, чтобы никто не мог поставить под сомнение достоинство брака, достаточно далёкая от французской короны, чтобы вместе с приданым в Лондон не приехала половина людей Людовика, и желательно происходившая из дома, способного дать Англии союз, а не новую войну.
Кнут, узнав о начале поисков, заметил:
— Ты выбираешь ему жену как крепость.
— Крепость проще.
— Почему?
— У неё хотя бы известно, где ворота.
Невесты Европы
Первой всерьёз обсуждали Маргариту Австрийскую, дочь герцога Леопольда VI Бабенберга. По возрасту она подходила почти идеально. Дом Бабенбергов был богат, уважаем, контролировал важные земли на Дунае и давал выход к большой политике Империи. Для английского двора такой союз выглядел достойно.
Именно поэтому Ингварю он не понравился.
— Что не так с Австрией? — спросил Генрих.
— Ничего.
— Тогда почему ты вычеркнул её?
— Потому что там всё слишком хорошо.
Генрих нахмурился.
Ингварь подвинул к нему карту.
— Император, германские князья, венгерский король, Богемия. Женишься туда — и через пять лет получишь письмо с просьбой помочь одному против другого. Потом второму против третьего. Потом третий объяснит, что ты обязан ему потому, что он брат мужа сестры твоей жены.
— Это можно сказать о половине Европы.
— Поэтому половину Европы мы и не возьмём.
Кандидатура венгерской принцессы Елизаветы выглядела ещё привлекательнее. Дом Арпадов был древним, богатым и тесно связанным с политикой Центральной Европы. Но здесь всё закончилось почти сразу: Елизавета с детства была связана с тюрингским домом, и ломать уже сложившуюся комбинацию ради английского брака означало приобретать врагов раньше, чем невеста успеет увидеть Ла-Манш.
— Следующая, — сказал Ингварь.
Обсуждали и Агнессу Богемскую, дочь Пржемысла Отакара I. Богемия становилась всё важнее, её королевский дом был достаточно высок для Плантагенета, а сама возможность протянуть английскую дипломатию через германские земли выглядела заманчиво. Но Агнесса была слишком молода. Можно было заключить помолвку и ждать несколько лет.
Ингварь отказался.
— Генриху нужен наследник.
— Ему восемнадцать, — напомнил Кнут.
— Именно.
— Ты в его возрасте ещё не думал о наследниках.
— Поэтому теперь думаю за него.
Были кандидатуры, исчезавшие ещё быстрее. Одни уже находились в слишком твёрдых помолвках, другие сами являлись наследницами земель, которые невозможно было отделить от местной политики, третьи неизбежно втягивали Англию в германские распри. Фландрия казалась заманчивой из-за торговли, но там любой династический брак немедленно превращался в вопрос отношений с французской короной. Бретань была ещё хуже: вместо жены Генрих получил бы новый спор о вассальных правах, замках и французском сюзеренитете.
Через несколько месяцев на столе осталось имя, которое сначала не казалось очевидным.
Элеонора Кастильская.
Дочь покойного короля Альфонсо VIII и Элеоноры Английской, следовательно, по матери родственница самому дому Плантагенетов. Ей было около двадцати лет. Кастилия находилась достаточно далеко, чтобы не втянуть Англию в очередную пограничную войну с Францией, но была достаточно сильна, чтобы союз с ней имел вес. Через Пиренеи шли торговые пути, русской и английской шерсти требовались рынки, морские связи с севером Иберии можно было развивать, а французский король получал неприятную перспективу видеть дружественные Плантагенетам дворы одновременно к северу и югу от своих владений.
Ингварь несколько дней искал недостаток.
Не нашёл.
Тогда позвал Генриха.
— Кастилия.
— Ты решил?
— Пока думаю.
— Ты говоришь «Кастилия» так, будто уже решил.
— Поэтому и позвал тебя.
Генрих прочитал бумаги.
— Она католичка.
— Да.
— Кнут согласится?
— А Кнут здесь при чём?
Генрих поднял глаза.
— Он патриарх.
— А женишься ты.
— В Англии это вызовет разговоры.
— В Англии разговоры вызывает дождь.
Ингварь забрал у него один из листов.
— Послушай меня. Если она приедет сюда, никто не станет тащить её к православному алтарю за волосы. Она останется католичкой, если захочет. У неё будет священник. Будет церковь. И если кто-нибудь решит, что может указывать королеве, как ей молиться, сначала поговорит со мной.
Генрих улыбнулся.
— Вот теперь ты действительно решил.
— Теперь решил.
Посольство отправилось в Кастилию.
Невеста, от которой ждали совсем другого
Переговоры заняли месяцы. Обсуждалось приданое, положение будущей королевы, её двор, права кастильских купцов, гарантии католического богослужения и десятки вещей, которые Генрих считал ужасно скучными, пока Ингварь однажды не заставил его просидеть рядом весь день.
— Зачем мне знать, сколько людей она может привезти?
— Потому что кормить их будешь ты.
— Казначей.
— Казначею деньги даёшь ты.
— Парламент…
Ингварь посмотрел на него.
Генрих остановился.
— Хорошо. Я понял.
Элеонора прибыла не похожей на испуганную девушку, которую отправили в чужую страну к незнакомому мужу. Она много спрашивала, внимательно слушала ответы и довольно быстро обнаружила неприятную для придворных привычку запоминать сказанное. Генрих понравился ей, вероятно, именно потому, что не пытался изображать перед ней человека старше своих лет. Первые разговоры были неловкими, затем стали длиннее, а через несколько недель они уже могли спорить.
Ингварь наблюдал за ними и однажды сказал Кнуту:
— Кажется, получилось.
— Что?
— Они друг друга не ненавидят.
— Высокая мера для брака.
— Для королевского — очень высокая.
Главная неожиданность пришла оттуда, откуда её не ждал никто.
Элеонора начала ходить на православные службы.
Сначала из любопытства. В Англии она увидела то, чего почти не встречала дома: богослужение, в котором рядом с древними церковными языками звучала речь обычных людей. Она слышала английский. Потом валлийский. В Лондоне ей показали книги, над которыми работали переводчики. Она познакомилась с Гроссетестом, несколько раз долго разговаривала с Кнутом и особенно заинтересовалась тем, почему патриарх не считал народный язык угрозой святости службы.
Кнут ответил:
— Бог понимает все языки. Проблемы обычно начинаются у людей.
Она рассмеялась.
Через месяц Элеонора попросила дать ей несколько книг.
Через два — ещё.
А затем сказала Кнуту, что хочет принять православие.
Патриарх посмотрел на неё так, будто услышал нечто крайне неприятное.
— Нет.
Элеонора явно ожидала другого.
— Почему?
— Потому что вы выходите замуж за православного короля.
— Именно поэтому мне нельзя?
— Именно поэтому я вам пока не верю.
Она покраснела.
— Вы считаете, что я лгу?
— Нет. Я считаю, что человек способен искренне убедить себя в том, что ему удобно.
— Мне это неудобно. Моя семья католическая.
— Хорошо.
— Что хорошо?
— Первый разумный довод за всё утро.
Она ушла сердитой.
Генрих узнал об этом вечером.
— Ты отказал моей невесте?
— Да.
— Почему?
— Потому что она попросила.
— Кнут…
— Если через полгода попросит снова, поговорим.
Ингварь, услышав историю, смеялся так, что пришлось открыть окно.
Но Кнут действительно заставил её ждать. Элеонора беседовала со священниками, читала, задавала вопросы, присутствовала и на католических мессах, и на православных службах. Никто не запрещал ей возвращаться к собственному духовнику. Более того, Кнут несколько раз сам отправлял её к нему, когда замечал, что девушка пытается слишком быстро отвергнуть всё прежнее.
Через несколько месяцев она пришла снова.
— Я всё ещё хочу.
— Зачем?
— Потому что теперь, когда я молюсь, я понимаю не только слова. Я понимаю, зачем они произносятся.
Кнут долго молчал.
— Это уже лучше.
— Значит, согласны?
— Я сказал, что лучше.
— Вы ужасный человек.
— Мне говорили.
На этот раз он не отказал.
Для Генриха её решение оказалось не столько политической победой, сколько неожиданностью. Он действительно был готов жениться на католичке и никогда не требовал от неё обращения. Возможно, именно это окончательно убедило Элеонору, что её выбор принадлежит ей самой.
В 1221 году они поженились.
На свадьбе Ингварь почти не вмешивался в церемонию. Он стоял рядом с Олафом, который специально вернулся из Швеции, смотрел на молодого короля и время от времени морщился.
— Что? — спросил Олаф.
— Нога.
— Старая рана?
— Новая у меня откуда?
Олаф посмотрел на брата внимательнее.
— Ты постарел.
— А ты всё ещё говоришь то, что можно было не говорить.
— Значит, не совсем постарел.
Они ещё некоторое время молчали.
Потом Олаф кивнул на Генриха.
— Хороший стал.
— Нормальный.
— От тебя это почти похвала.
— Не рассказывай ему.
Когда регент больше не нужен
После свадьбы изменилось не положение Генриха, а отношение к нему. Молодой король и прежде подписывал грамоты и председательствовал на советах, но теперь даже самые упрямые бароны всё реже смотрели на Ингваря после каждого слова Генриха. Король обзавёлся собственным двором, собственной семьёй и постепенно — собственными людьми.
Однажды Генрих после долгого заседания спросил:
— Когда ты перестанешь быть регентом?
— Когда перестану быть нужен.
— Это не ответ.
— Другого нет.
— Я могу объявить, что принимаю всю власть.
— Можешь.
Генрих явно ожидал спора.
— И ты не против?
— А зачем я пять лет этим занимался?
Это оказалось для него неожиданнее любого возражения.
Ингварь действительно начал отходить от английских дел. Не сразу. Первые месяцы он продолжал появляться почти на каждом совете, затем пропустил один, другой, третий. Генрих по привычке присылал ему решения. Ингварь возвращал их с замечаниями. Потом замечаний становилось меньше.
Однажды вернул документ вообще без исправлений.
Генрих пришёл к нему лично.
— Ты читал?
— Да.
— И?
— Что «и»?
— Ничего не написал.
— Потому что всё правильно.
— Совсем?
— Не привыкай.
Но возраст уже нельзя было исправить хорошим управлением.
Ингварю исполнился семьдесят один год. Для человека, который большую часть жизни провёл верхом, на кораблях и в походах, тело оказалось хуже любой хроники: оно помнило каждый удар. В сырую погоду болела нога. После долгой езды немели пальцы. Иногда утром слуга приносил сапоги, а граф несколько мгновений просто сидел, глядя на них, прежде чем наклониться.
Помочь себе он почти никому не позволял.
Олаф однажды увидел, как брат медленно поднимается по лестнице.
— Давай руку.
— Иди к чёрту.
— Значит, всё хорошо.
Кнут был менее деликатен.
— Тебе надо меньше ездить.
— Тебе надо меньше говорить.
— Мне по должности положено.
— А мне ездить.
— Уже нет.
Ингварь остановился.
— Что?
— Ты больше не молодой дружинник.
— Я никогда не был молодым дружинником.
— Был.
— Не помню.
— Вот это как раз тревожно.
Ингварь выругался и пошёл дальше.
Последняя зима
Зима 1221–1222 годов была сырой. Не столько морозной, сколько неприятной: ветер с моря, мокрый снег, вода на дорогах и холод, который пробирался под одежду и оставался там до вечера.
Ингварь вернулся в Бамборо.
Он говорил, что хочет посмотреть счета Нортумбрии и Йорка. Олаф утверждал, что счета можно было прислать в Лондон.
— Я хочу посмотреть сам.
— На цифры?
— На землю.
Они несколько дней ездили по окрестностям. Ингварь осматривал склады, гавань, укрепления, спрашивал о запасах зерна, о корабельном лесе, о том, сколько семей поселилось в новых кварталах. Бамборо давно перестал быть просто крепостью. Под стенами жил огромный посад, у причалов стояли корабли из Ирландии, Мэна, Новгорода, Швеции и Норвегии, работали верфи, склады, кузницы.
Ингварь смотрел на всё это долго.
— Что? — спросил Олаф.
— Ничего.
— Ты никогда так долго не смотришь на ничего.
— Думаю.
— О чём?
— Сколько здесь было домов, когда мы пришли.
Олаф тоже посмотрел вниз.
— Меньше.
— Намного.
— Зато жалоб было меньше.
Ингварь усмехнулся.
В тот день они слишком долго пробыли на ветру.
Вечером Ингварь кашлянул.
На следующий день кашлял уже часто.
Через два дня появился жар.
— Простудился, — сказал Олаф.
Ингварь лежал, укрытый несколькими одеялами, и выглядел раздражённым скорее необходимостью лежать, чем болезнью.
— Видишь? Даже он понимает.
Кнут ничего не ответил.
Он подошёл ближе, некоторое время слушал дыхание брата.
— Нет.
Олаф обернулся.
— Что — нет?
— Это уже не простуда.
Ингварь хотел что-то сказать, но вместо этого закашлялся. Кашель продолжался долго. Когда он наконец смог вдохнуть, дыхание стало коротким и тяжёлым.
Кнут посмотрел на Олафа.
— Сегодня ему хуже.
— Вчера тоже было хуже, чем позавчера.
— Нет. Послушай, как он дышит.
Олаф послушал.
И впервые ничего не ответил.
Лекари делали всё, что умели. Тёплое питьё, растирания, настои, попытки облегчить дыхание. Кнут запретил особенно усердным врачам ослаблять старика слишком обильным кровопусканием и почти не отходил от постели.
Через несколько дней стало понятно, что Ингварь может не подняться.
В Лондон отправили гонца.
Генрих приехал быстро.
Дочерям Ингваря послали известия на Мэн, в Уэльс и Коннахт, но никто не знал, успеют ли они.
Три брата
Олаф переносил болезнь хуже всех.
С врагом он понимал, что делать. Врага можно было найти, догнать, запереть в крепости, выманить из неё, разбить на поле или утопить вместе с кораблём. Даже поражение оставляло человеку возможность поднять новых людей и попробовать снова.
Здесь противника не было.
Однажды ночью он сидел у постели, пока Ингварь спал. Кнут вошёл, поставил лампу и посмотрел на младшего брата.
— Иди спать.
— Не хочу.
— Это не поможет.
— Знаю.
Кнут сел напротив.
Некоторое время слышалось только тяжёлое дыхание Ингваря.
— Ты ведь понимал раньше? — спросил Олаф.
— Что?
— Что он старый.
— Да.
— Я тоже понимал.
— Конечно.
— Нет. Понимал, но…
Он замолчал.
Кнут не помогал ему закончить.
— Мне всегда казалось, что он будет здесь.
— Мне тоже.
Олаф посмотрел на него.
— Ты патриарх. Не должен говорить такие вещи.
— Почему?
— Не знаю. Скажи что-нибудь мудрое.
— Не хочу.
Олаф тихо усмехнулся.
Ингварь открыл глаза.
— Вы оба можете говорить потише?
Олаф наклонился к нему.
— Не спишь?
— Уже нет.
— Кнут виноват.
— Конечно.
Кнут поправил одеяло.
— Как ты?
— Плохо.
— Наконец честный ответ.
— Не привыкай.
Некоторое время они сидели втроём.
Никто не говорил о наследстве.
Никто не спрашивал Ингваря, кому должна достаться Нортумбрия. По закону существовали его дочери. Были бароны. Был король. Будет совет. Ингварь не собирался решать за живых то, что они должны будут решить после его смерти.
Олаф спросил только:
— Что мне делать с Йорком?
Ингварь посмотрел на него.
— Управлять.
— Очень полезно.
— Ты пять лет управляешь.
— Ты всё равно присылал письма.
— Теперь не буду.
Олаф отвернулся.
— Дурацкая шутка.
— Я не шутил.
Генрих
Генрих вошёл утром.
Ингварь уже почти не мог долго говорить. Король сел рядом и некоторое время рассказывал новости из Лондона: о споре купцов, о новых доходах с шерсти, о письме из Гаскони, о ремонте королевского дворца.
Ингварь слушал.
Потом спросил:
— Как казна?
Генрих назвал сумму.
Старик нахмурился.
— Мало.
Генрих сначала рассмеялся, потом понял, что Ингварь говорит совершенно серьёзно.
— Ты умираешь и всё равно спрашиваешь про деньги?
— Если бы не умирал, спросил бы ещё про зерно.
Генрих замолчал.
Ингварь перевёл дыхание.
— Не смотри так.
— Как?
— Как будто тебе снова тринадцать.
— Я не смотрю.
— Смотришь.
Генрих опустил глаза.
— Я не знаю, что теперь делать без тебя.
— Знаешь.
— Откуда тебе известно?
— Проверял.
Генрих поднял голову.
— Когда?
— Последние два года.
Король хотел что-то ответить, но Ингварь закрыл глаза. Генрих решил, что тот уснул, однако через несколько мгновений услышал:
— И Элеонору слушай.
— В государственных делах?
— Иногда.
— А иногда?
— Делай вид.
Генрих рассмеялся сквозь слёзы.
Ингварь открыл глаза.
— Вот. Так лучше.
Это был их последний долгий разговор.
Весна 1222 года
К утру следующего дня Ингварю стало трудно говорить даже по нескольку слов. Дыхание слышалось по всей комнате.
Кнут оставался рядом.
Олаф несколько раз выходил и возвращался. Он требовал новостей от лекарей, хотя новости не менялись. Один из них наконец сказал ему:
— Господин…
— Не называй меня так.
Лекарь замолчал.
— Сколько?
— Я не знаю.
Олаф схватил его за одежду.
— Тогда зачем ты здесь?
— Олаф.
Голос Кнута прозвучал негромко.
Олаф отпустил лекаря.
— Иди.
Тот исчез.
Олаф подошёл к окну.
— Бесполезные.
— Они сделали всё, что могли.
— Значит, могли мало.
Кнут не спорил.
Через некоторое время Ингварь позвал его.
Кнут наклонился.
Слова пришлось повторить дважды.
— Крест.
Кнут понял.
На груди у него по-прежнему висел старый деревянный крест — один из двух, сделанных когда-то из одного куска дерева. Второй всю жизнь носил Ингварь.
Кнут достал свой.
Ингварь посмотрел на него и едва заметно улыбнулся.
— Совпадают?
Кнут приложил кресты друг к другу.
Старые волокна дерева и трещина всё ещё продолжали друг друга.
— Как тогда.
Ингварь закрыл глаза.
Олаф стоял рядом. У него не было такого креста. Когда-то он был слишком мал, когда всё начиналось, и родился уже в совсем другой жизни. Теперь младший из братьев смотрел на двух старших и, возможно, впервые по-настоящему понимал, сколько лет прошло.
Ингварь умер спокойно.
Ему было семьдесят два года.
Несколько мгновений никто не двигался.
Кнут перекрестил брата.
Олаф стоял неподвижно.
Потом спросил:
— Что теперь?
Кнут посмотрел на него.
— Теперь скажем людям.
Колокола Бамборо
Первым ударил колокол церкви у крепости.
Потом ему ответили в посаде.
Ещё через несколько минут заговорила церковь возле пристани. Затем другая. Потом третья.
Люди выходили из домов. На верфях прекращали работу. Купцы выглядывали из складов. На причале остановились грузчики, державшие на плечах тяжёлую бочку. Никто ещё не объявил официально, что произошло, но в городе уже понимали.
Звонили слишком медленно.
Вскоре колокольный звон плыл над всем Бамборо, над стенами, крышами, верфями и холодным Северным морем.
Умер человек, который пришёл сюда когда-то чужаком.
При нём маленькое северное владение стало одной из богатейших земель Британии. Его дочери сидели рядом с королями Мэна, Уэльса и Коннахта. Его брат стал патриархом. Другой брат построил владение за Северным морем. Его лучники изменили войны Британии. Его деньги спасли Генриха. Его люди стояли в Йорке, Карлайле и на шотландской границе. Даже в Лондоне король, которому было уже двадцать лет, всё ещё иногда ловил себя на мысли: а что сказал бы Ингварь?
Но самого Ингваря больше не было.
Никто пока не знал, кто станет следующим графом Нортумбрии.
Вышеслава была старшей дочерью и имела законное право на наследство. Были две её сестры. Были одиннадцать крупнейших баронов графства. Был Генрих. Был Кнут.
И был Олаф.
Но Олаф в тот день ещё не был графом.
Он был младшим братом человека, которого предстояло похоронить.
До похорон оставалось несколько недель.
А вместе с Ингварём Ярославичем закончилась целая эпоха.
Европа на 1222 год в нашем мире
