Король возвращается в Лондон
Осенью 1215 года Генрих въехал в Лондон второй раз в своей жизни как король и впервые — как человек, которому город действительно принадлежал. Несколько месяцев назад он покинул столицу тайком, без свиты и знамён, с серебром, спрятанным под одеждой, и Иоанном, сыном убитого православного священника, рядом. Теперь перед ним открыли те самые ворота, у которых он разговаривал с матерью, улицы расчистили, колокола звонили одновременно в православных и католических храмах, а вдоль дороги стояли люди, ещё недавно не знавшие, чьё войско первым ворвётся в город. Никакого разграбления Лондона не произошло. Ингварь ещё до открытия ворот приказал войску оставаться за стенами, а первыми в столицу вошли королевские чиновники, несколько отрядов городской стражи, принесших новую присягу, и люди Уильяма Маршала Младшего. Только после этого настала очередь Генриха. Рядом с ним ехала Беренгария Наваррская. Это было сделано намеренно: королева-мать не была пленницей, и Генрих хотел, чтобы это увидели все. Чуть позади ехали Ингварь, Кнут и молодой Маршал. Олаф остался со значительной частью войска за городом и на Темзе. Он ворчал, что после осады впускать в Лондон сразу столько вооружённых людей вообще не обязательно, а Ингварь отвечал, что именно поэтому Олаф туда пока и не войдёт со всеми своими людьми.
Торжество получилось странным. Люди кричали имя Генриха, но в толпе были и те, кто ещё несколько недель назад верил, что мальчика похитили северяне. Кто-то крестился по-латински, кто-то по-православному, многие просто смотрели. На некоторых улицах ещё оставались следы погрома: заколоченные двери, обгоревшие балки, пустые дома. Генрих увидел один из них и замедлил коня. Ингварь подъехал ближе.
— Потом, — негромко сказал он.
— Что потом?
— Посмотришь. Сегодня ты возвращаешься.
— Я и сейчас вижу.
— Вижу, что видишь.
Генрих хотел что-то ответить, но впереди снова закричали его имя, и пришлось ехать дальше.
Главная церемония состоялась не на площади и не перед собором, а в королевском дворце. Там Генрих вновь принял присягу высших чиновников, представителей Лондона и тех английских баронов, которые либо с самого начала остались ему верны, либо успели выйти из войны до Крофта. Затем произошло то, ради чего Ингварь несколько раз заставил писцов переписывать грамоту. Генрих официально объявил регентство Беренгарии завершённым и назначил Ингваря Ярославича регентом Англии до своего совершеннолетия. Когда писец закончил читать документ, Генрих посмотрел на Ингваря.
— Теперь ты должен преклонить колено?
— К сожалению.
— Почему к сожалению?
— В моём возрасте вставать хуже, чем преклонять.
Генрих засмеялся, а напряжение в зале немного спало. Ингварь действительно опустился на одно колено и принёс присягу не абстрактной Англии, не Патриархату и не собственной семье, а лично королю Генриху. Это было важно. Северный граф, победитель войны и человек, армия которого стояла вокруг столицы, юридически становился слугой тринадцатилетнего мальчика. Генрих положил руку ему на плечо и велел подняться.
— А теперь что?
Ингварь поднялся, потёр колено и ответил:
— Теперь, государь, мы выясним, сколько денег у тебя осталось.
Олаф получает государство
Сам Ингварь прекрасно понимал цену нового назначения. Нельзя было одновременно управлять разорённой Англией из Лондона, следить за Йоркширом, держать под контролем новую знать, разбираться с последствиями войны и каждый день заниматься Нортумбрией. Формально он оставался графом Нортумбрийским и Йоркским. Фактически значительную часть повседневного управления обоими владениями теперь предстояло взять на себя Олафу.
Братья поговорили об этом ещё до того, как Ингварь окончательно перебрался в Лондон. Олаф поначалу решил, что речь идёт прежде всего о военном командовании.
— Сколько людей оставляешь?
— Достаточно.
— Это сколько?
— Я не про людей.
Олаф посмотрел на него.
— А про что?
— Про Нортумбрию.
— Что с ней?
— Ты будешь ею заниматься.
— Я и так занимаюсь.
— Нет. Ты берёшь людей, садишь их на корабли и исчезаешь на полгода. Это называется по-другому.
Олаф усмехнулся.
— Зато обычно возвращаюсь с чем-нибудь полезным.
— Иногда с новой войной.
— Тоже полезно. Люди не расслабляются.
Ингварь подвинул к нему связку бумаг.
— Вот.
Олаф не притронулся.
— Что это?
— Жалобы.
— Чьи?
— Всех.
— На кого?
— На всех.
Олаф наконец взял верхний лист.
— Мельница?
— Да.
— Какое отношение я имею к мельнице?
— Теперь прямое.
— Я не умею строить мельницы.
— Я тоже.
— Тогда зачем ты этим занимался?
— Потому что если две деревни дерутся за воду, а граф не решает, где ставить плотину, через год у него две деревни без зерна и двадцать человек с разбитыми головами.
Олаф посмотрел на следующий документ.
— Здесь спор о коровах.
— Очень важный.
— Ингварь.
— Что?
— Я воевода.
— Был.
Олаф медленно поднял голову.
— Что значит «был»?
— Значит, теперь ты ещё и управляешь Нортумбрией и Йорком от моего имени.
— Нет.
— Да.
— Я не соглашался.
— Я тоже не соглашался быть регентом Англии.
— Тебя Генрих назначил.
— А тебя назначаю я.
Олаф откинулся на спинку кресла.
— Это месть?
— Немного.
Ингварь прекрасно знал младшего брата. Олаф был прекрасным командиром и человеком, за которым люди шли туда, куда здравый смысл советовал не ходить. Он быстрее принимал решения, легче рисковал, хуже терпел возражения и значительно чаще считал проблему решённой после того, как противник оказывался на земле. То, что делало его великолепным воином, не всегда помогало управлять государством. Ингварь не собирался переделывать брата в себя — да это и было невозможно. Но рано или поздно Олафу всё равно пришлось бы понять, что иногда графу приходится тратить три дня на спор о мельнице и не иметь возможности решить его саблей.
Перед отъездом Ингварь остановился у двери.
— И ещё.
— Что?
— Не руби никому голову без суда.
— А с судом?
Ингварь задумался.
— Лучше сначала напиши мне.
— Вот поэтому управление государством занимает столько времени.
Суд победителей
Первый большой суд новой власти начался в Лондоне спустя несколько недель. Генрих настоял, чтобы разбирательство происходило публично и от его имени. Это не был суд над католицизмом. На скамье обвиняемых находились люди, участвовавшие в создании католической партии, поддержавшие Лондонский эдикт, поднявшие войска против короля и продолжившие сопротивление после того, как Генрих публично объявил, что находится в Бамборо добровольно. Среди них были крупнейшие английские аристократы. Некоторые сидели в зале лично, другие находились под стражей в своих домах. Нескольких судили заочно, поскольку они уже успели перебраться через Ла-Манш.
Олаф требовал казни главных руководителей. Он говорил об этом ещё до начала суда и совершенно не понимал, зачем брат усложняет очевидное решение.
— Они начали войну.
— Да.
— Убили Освальда.
— Не все.
— Пытались убить нас.
— Многие.
— У Крофта из-за них погиб Маршал.
— Маршал погиб от копья французского рыцаря.
— Которого сюда кто позвал?
Ингварь вздохнул.
— К чему ты ведёшь?
Олаф посмотрел на него с искренним недоумением.
— Я никуда не веду. Повесить.
— Нет.
— Почему?
— Потому что война закончилась.
— Именно поэтому удобно.
— Олаф.
— Что?
— Если после каждой гражданской войны победитель вырезает всех проигравших баронов, следующая гражданская война начинается с того, что проигрывающие сражаются до последнего. Им всё равно нечего терять.
— Зато этих больше не будет.
— Будут их сыновья.
— Тогда и с ними…
Ингварь посмотрел на брата.
Олаф помолчал.
— Хорошо. Понял.
— Правда?
— Нет. Но понял, что ты опять будешь объяснять.
Приговор оказался тяжёлым, но не кровавым. Главные участники католической фракции лишались всех английских владений и изгонялись из королевства. Для большинства это не означало нищеты. Почти у всех оставались земли, родственники, права или связи на континенте. Они теряли Англию, но сохраняли жизнь и возможность начать её заново во Франции или других европейских владениях. Приговор специально формулировался как наказание за вооружённый мятеж против законного короля, а не за принадлежность к католической церкви. Католик, не поднявший оружия против Генриха, не терял ни земли, ни прав.
Когда последнего из крупных осуждённых вывели из зала, Олаф тихо сказал:
— Вернутся.
Ингварь услышал.
— Возможно.
— Тогда зачем отпускать?
— Если вернутся с мечом, снова победим.
— А если не победим?
Ингварь посмотрел на него.
— Вот поэтому ты пока управляешь Нортумбрией, а не Англией.
Олаф усмехнулся.
— Я бы управлял быстрее.
— В этом никто не сомневается.
После Крофта
Пока королевские суды решали судьбу побеждённых, Кнут столкнулся с проблемой, которой совершенно не ожидал. Первое письмо он прочитал сам. Второе передал секретарю. После пятого решил, что кто-то в Лондоне неудачно шутит. Через неделю письма пришлось складывать отдельно.
Английские аристократы просили православных священников.
Некоторые писали осторожно. Просили прислать человека, который мог бы совершать службы для уже существующей православной общины. Другие прямо сообщали, что после событий 1215 года намерены принять православие вместе с семьёй и частью домочадцев. Третьи задавали богословские вопросы, иногда довольно странные. Несколько человек хотели знать, обязательно ли для перехода ехать на Линдисфарн. Один барон прислал письмо, которое Кнут перечитал дважды, после чего отнёс Ингварю.
— Послушай.
— Если опять про землю, завтра.
— Не про землю.
Кнут развернул письмо.
— «Святейший владыка, я желал бы принять истинную православную веру, однако в моих владениях нет ни одного православного священника и ближайший приход находится более чем в двух днях пути. Поэтому прошу объяснить, каким образом я должен стать православным, если ваша Церковь отсутствует там, где я живу».
Ингварь поднял голову.
— Разумный вопрос.
— Очень.
— Что ответил?
— Пока ничего.
— Почему?
— Потому что у меня нет священника, которого можно ему послать.
— Возьми монаха.
— Беру.
— Ещё.
— Уже.
Ингварь некоторое время смотрел на брата.
— Совсем нет?
— Ингварь, если я отправлю по приходам всех монахов Линдисфарна, монастырь станет очень тихим местом.
— Монастыри вроде для этого и придумали.
— Иногда я жалею, что нашёл тебя в 1177 году.
— Врёшь.
— Сейчас — немного.
Причина внезапного интереса английской знати была понятна. Победа у Крофта воспринималась людьми XIII века совсем не так, как её объяснили бы позднейшие историки. Для Ингваря это были логистика, дисциплина, десять тысяч лучников, выдержавшая центр новгородская пехота, удар Олафа и перерезанные чёрными клобуками пути отступления. Для современника всё это не отменяло значительно более простого вывода: Бог позволил православным победить. Католическая армия, собранная под религиозными лозунгами и поддержанная людьми, обещавшими вернуть Англию Риму, была уничтожена. Освальд принял мученическую смерть, но его церковь выстояла. Кнут был отлучён от Рима — и через несколько месяцев его брат вошёл в Лондон победителем. Для многих колеблющихся это выглядело аргументом, который трудно было игнорировать.
Ингварю такой способ рассуждать не нравился.
— А если мы через пять лет проиграем битву?
— Половина побежит обратно? — спросил Кнут.
— Вот именно.
— Некоторые побегут.
— И ты их крестишь?
— Если они понимают, что делают.
— А если не понимают?
— Тогда объясним.
— У тебя священников нет.
— Спасибо. Я забыл.
Церковь без священников
Проблема быстро перестала быть забавной. Даже до войны православная церковь Англии росла быстрее, чем успевала готовить собственное духовенство. Гибель и бегство священников во время Лондонского эдикта только ухудшили положение. Теперь же запрос увеличился сразу в несколько раз. Новые приходы требовались в Йоркшире, Мидлендсе, Восточной Англии, на землях баронов, ещё год назад считавших себя вполне добрыми католиками. Нельзя было просто дать каждому желающему рясу и отправить служить. Священник должен был знать богослужение, Писание, церковные правила, уметь исповедовать, крестить, венчать и хотя бы читать. Кнут уже отправлял просьбы на Русь и в Константинополь, но даже при регулярном морском сообщении привезти несколько сотен подготовленных англоговорящих священников было невозможно.
— Значит, будем ждать, — сказал Ингварь.
— Они не будут ждать.
— Кто?
— Люди.
— Куда они денутся?
— К священнику, который есть рядом.
— Католическому?
— Конечно.
Ингварь пожал плечами.
— Тогда пусть ходят.
Кнут посмотрел на него.
— Ты очень плохой церковный деятель.
— Поэтому я им и не стал.
— Если человек решил перейти в православие, а мы скажем ему приходить через пять лет…
— Через пять лет он будет старше.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
Кнут раздражённо собрал бумаги. Ингварь уже собирался уходить, когда в комнату вошёл секретарь и сказал, что его ждёт ещё одна группа просителей.
— Кто?
Секретарь замялся.
— Священники.
— Наши?
— Нет.
Кнут остановился.
— Католические?
— Да.
— Сколько?
— Сегодня двенадцать.
Кнут медленно положил бумаги обратно.
— А вчера?
— Семеро.
— Зачем?
— Хотят говорить о переходе.
Несколько секунд Патриарх молчал.
Ингварь улыбнулся.
— Кажется, священники нашлись.
— Замолчи.
Те, кто уже умел служить
Это действительно оказалось выходом, хотя далеко не таким простым, каким показалось Ингварю. Среди английского католического духовенства началось движение, которое никто не планировал. Одни священники были потрясены казнью Освальда и погромами. Другие ещё раньше сочувствовали православным. Третьи рассуждали так же, как аристократы после Крофта. Были и откровенные приспособленцы, которые прекрасно чувствовали перемену власти и готовы были завтра объявить себя хоть православными, хоть армянами, если это сохраняло приход и доход. Кнут меньше всего хотел заполнить новую церковь людьми последнего сорта.
Но у католических священников имелось огромное преимущество: они уже были духовенством. Они знали Писание, латынь, основы богословия, умели проповедовать, имели опыт приходской жизни и, самое главное, говорили на языках своих прихожан. Их не требовалось учить с нуля. Требовалось выяснить, во что они действительно верят, а затем обучить православному богослужению и тем догматическим и каноническим различиям, которые отделяли их прежнюю церковь от новой.
Кнут лично беседовал с первыми кандидатами. После третьего дня он выглядел так, будто предпочёл бы ещё раз вести переговоры о Томосе в Константинополе.
— Сколько? — спросил Ингварь.
— Сколько чего?
— Годных.
— Не знаю.
— Ты три дня разговариваешь.
— Именно поэтому не знаю.
— А негодных?
— Этих знаю.
— Много?
— Один спросил, сохранит ли он десятину, если признает мою власть.
— Разумный человек.
— Я его выгнал.
— Поэтому у тебя нет священников.
Кнут посмотрел на него.
— Ещё слово — и первый свободный приход получишь ты.
— Я не рукоположен.
— Ничего я тебя рукоположу.
Ингварь рассмеялся.
Однако за шутками постепенно выстраивалась система. Католических священников, искренне желавших перейти, не отправляли немедленно к алтарю. Их собирали при монастырях и крупных православных церквях, где они несколько месяцев изучали литургию, каноны и догматику. Их прежнее рукоположение рассматривалось индивидуально церковной властью, а порядок принятия Кнут намеренно не позволял превращать в массовую формальность. При этом он категорически запретил требовать от католических приходов смены веры вслед за священником. Если священник переходил, а деревня хотела остаться католической, ей должен был быть предоставлен другой католический клирик. Если община сама просила принять её в православие, тогда дело шло иначе. После войны, начавшейся с религиозного насилия, Кнут меньше всего хотел закончить её насилием с другой стороны.
Человек из Кентербери
Среди причин, по которым английские католические священники вообще решались приходить к Кнуту, неожиданно часто звучало одно имя — Стефан Лэнгтон.
Он не перешёл в православие. Более того, не собирался.
Лэнгтон оставался архиепископом Кентерберийским, убеждённым католиком и одним из самых образованных английских церковников своего поколения. Но теперь выяснялось то, о чём во время войны почти никто не хотел вспоминать: он никогда не поддерживал казнь Освальда и выступал против превращения религиозного спора в охоту на людей. Когда радикальная партия при Беренгарии потребовала безусловного подчинения Лондонскому эдикту, Лэнгтон спорил. Когда заговорили о смертной казни для православного митрополита, он пытался остановить дело. Его оттеснили от реального влияния именно потому, что для одних он оказался недостаточно решительным, а для других — слишком опасным человеком, чтобы позволить ему публично задавать неудобные вопросы.
После войны это неожиданно сделало его одним из немногих католических иерархов, которому доверяли обе стороны хотя бы настолько, чтобы сесть с ним за один стол.
Первая встреча Лэнгтона с Кнутом после падения Лондона прошла значительно спокойнее, чем ожидали присутствующие.
— Мне сказали, что мои священники к вам переходят, — сказал Лэнгтон.
— Некоторые.
— Сколько?
— Не скажу.
— Почему?
— Потому что не знаю.
Лэнгтон удивился.
— Вы не знаете?
— Они продолжают приходить.
— И вы рады?
Кнут подумал.
— Я устал.
Лэнгтон неожиданно улыбнулся.
— Это не совсем ответ.
— Тогда нет. Не рад.
— Почему?
— Потому что мне теперь нужно отличать человека, который изменил убеждения, от человека, который просто увидел, кто победил.
— А если не сможете?
— Ошибусь.
— Честно.
— Я старый монах. Нам иногда можно.
Лэнгтон помолчал.
— Несколько моих людей спрашивали меня, следует ли им идти к вам.
— И что вы сказали?
— Что если они считают вашу веру истинной, то должны идти.
Кнут впервые посмотрел на него с настоящим интересом.
— А если не считают?
— Тогда должны остаться.
— Даже если из-за этого потеряют положение?
— Особенно тогда.
Кнут откинулся назад.
— Вы понимаете, что этим сильно усложняете мне жизнь?
— Начинаю понимать.
Именно позиция Лэнгтона сделала происходящее менее похожим на бегство к победителю. Католические священники знали, что их собственный архиепископ не объявит каждого перешедшего предателем и не станет удерживать человека угрозами. Одновременно он не позволял новой власти представить происходящее как доказательство полного краха католицизма. Он оставался там, где был, продолжал служить по латинскому обряду и тем самым невольно напоминал Кнуту: победа при Крофте решила вопрос о власти в Англии, но не решила богословский спор между Римом и Константинополем.
Роберт из монастыря
Но была ещё одна проблема, которую нельзя было решить даже сотней новых священников.
У английской православной церкви не было главы.
После смерти Освальда кафедра митрополита Лондонского и всея Англии оставалась пустой. В первые месяцы войны это было неизбежно: церковь спасала людей, книги и приходы, а не выбирала нового предстоятеля. Теперь Кнуту требовалось принять решение. Причём именно сейчас назначить в Лондон ещё одного человека из ближайшего окружения Бамборо было опасно. Ингварь уже стал регентом Англии и графом Йоркским. Если английскую митрополию возглавит ещё и северный ставленник, половина страны вполне закономерно решит, что Линдисфарнский Патриархат окончательно превратился в придаток семьи Ярославичей.
Имя человека, которого Кнут в конце концов выбрал, удивило даже Ингваря.
Роберт Гроссетест.
Ему было около сорока семи лет. Учёный, богослов, знаток латыни, человек необычайно широкого образования и ещё совсем недавно католик. Православие он принял лишь около 1213 года, после долгих споров и изучения восточных отцов. Затем возглавил небольшой православный монастырь и школу в центральной Англии. Во время гонений 1215 года его имя впервые стало известно далеко за пределами круга учёных — не потому, что он выиграл сражение, а потому, что сумел его не допустить.
К монастырю пришёл католический рыцарский отряд. Людей Гроссетеста было слишком мало для сопротивления, и он запретил монахам брать оружие. Сам вышел к рыцарям.
Командир объявил, что имущество еретиков подлежит конфискации.
— Хорошо, — сказал Роберт. — Покажите приказ.
— Какой приказ?
— О конфискации.
— Есть эдикт королевы.
— Я его читал. Там написано, что вы можете забрать мои книги?
Рыцарь замялся.
— Имущество монастыря.
— Тогда начнём с книг.
Он провёл их в библиотеку.
— Вот Августин. Его тоже заберёте?
— Нет.
— Почему?
— Он святой.
— Здесь Иероним.
— Оставьте.
— Григорий.
— Оставьте.
— А вот Иоанн Златоуст.
Рыцарь нахмурился.
— Грек?
— Да.
— Это ваше?
— Текст его.
— Он еретик?
— Вы пришли это выяснить у меня?
Разговор продолжался значительно дольше. Рыцари пришли за серебром и имуществом, а через час обнаружили себя спорящими с монахом о том, какие именно книги делают монастырь еретическим. Один из них, получивший какое-то образование, неожиданно вступился за Августина. Другой спросил, почему в православном монастыре вообще читают латинских отцов. Гроссетест объяснил. Потом спросил, собираются ли они конфисковать чашу, которой совершается Евхаристия, и есть ли у них письменный приказ о святотатстве. Командир начал раздражаться, но постепенно понял, что всё происходящее видят его собственные люди и крестьяне из соседней деревни. Если он сейчас разграбит монастырь без конкретного приказа, это будет выглядеть не исполнением закона, а обычным грабежом.
В конце концов рыцарь сказал:
— Мы здесь ничего не нашли.
Гроссетест посмотрел на полки.
— Это очень странно.
— Ничего, что нам приказано было искать.
— Так лучше.
Отряд ушёл.
Митрополит, который опоздал в православие
Кнут вызвал Гроссетеста в Лондон. Тот приехал, полагая, что речь пойдёт о восстановлении церковных школ.
— Мне нужны учителя, — начал он почти сразу. — Если мы собираемся принимать католических священников, нельзя просто переучить их службе. Половина плохо знает даже…
— Роберт.
— Что?
— Сядь.
— Я сижу.
Кнут посмотрел и обнаружил, что действительно сидит.
— Хорошо. Тогда слушай.
Когда он объяснил предложение, Гроссетест некоторое время молчал.
— Нет.
— Я примерно этого ожидал.
— Я православный два года.
— Знаю.
— Есть епископы, которые православные двадцать.
— Знаю.
— Тогда почему я?
— Потому что они православные двадцать лет.
Роберт нахмурился.
— Это должно что-то объяснять?
— Нет. Я ещё думаю, как объяснить.
Ингварь, присутствовавший при разговоре, вмешался:
— Я предлагал человека с севера.
— Именно поэтому я его не возьму, — сказал Кнут.
— Он хороший епископ.
— Прекрасный. И через месяц по всей Англии будут говорить, что регент поставил своего человека во главе английской церкви.
— Я его не ставлю.
— Ты это знаешь. Я знаю. Люди в Йорке не знают.
Гроссетест переводил взгляд с одного брата на другого.
— Значит, нужен англичанин.
— Да, — ответил Кнут.
— Бывший католик.
— Желательно.
— Которого знают католики.
— Очень желательно.
— И поэтому вы решили испортить жизнь мне.
Кнут кивнул.
— Теперь ты понял.
— Я ещё не согласился.
— Освальд тоже долго не соглашался.
Гроссетест посмотрел на него.
— Это очень плохой способ убеждать преемника Освальда.
Кнут впервые за разговор улыбнулся.
— Вот теперь я почти уверен.
Две кафедры одной Англии
Избрание и поставление Роберта Гроссетеста митрополитом Лондонским и всея Англии не означало исчезновения католической церкви. Наоборот, впервые после войны пришлось прямо ответить на вопрос, который до этого откладывали: как в одном королевстве будут существовать две большие церковные структуры, каждая из которых считает собственное учение правильным.
Гроссетест возглавил православную митрополию. Лэнгтон остался архиепископом Кентерберийским и главным представителем английских католиков. Они были удивительно похожи и совершенно не соглашались друг с другом в главном. Оба считали невежественного священника бедствием. Оба ненавидели продажу церковных должностей. Оба полагали, что король не должен командовать Церковью как дружиной. Оба могли часами спорить о богословии. Но один видел будущее английского христианства в Линдисфарне и общении с православным Востоком, другой считал разрыв с Римом трагической ошибкой.
Ингварь выслушал их первый длинный спор примерно четверть часа, после чего спросил:
— Вы можете договориться хотя бы о том, чтобы люди друг друга не убивали?
Оба ответили одновременно:
— Да.
— Отлично. Начните с этого.
Так началась подготовка соглашения, которое позднее назовут Лондонским церковным миром.
Мир, в котором никто не победил
Переговоры заняли несколько дней. Кнут представлял Патриархат, Гроссетест — английскую православную церковь, Лэнгтон — католиков. Генрих присутствовал на большей части заседаний, хотя иногда откровенно скучал. Ингварь появлялся тогда, когда спор переходил от богословия к земле, законам и присягам. Именно здесь выяснилось, насколько легко произнести слово «веротерпимость» через несколько столетий и насколько трудно объяснить в 1215 году, кто назначает приходского священника, кому принадлежит монастырская мельница и может ли английский епископ получить приказ из Рима, противоречащий приказу английского короля.
Лэнгтон настаивал, что католики должны сохранять связь с папой.
— Письма?
— Разумеется.
— Священники из-за моря? — спросил Ингварь.
— Если они нужны.
— Легаты?
Лэнгтон помедлил.
— Да.
— Армии?
— Нет.
— Хорошо. Уже проще.
— Для вас всё удивительно просто.
— Нет. Просто если человек приезжает с письмом, я даю ему комнату. Если с сорока тысячами людей — ищу Олафа.
Генрих прыснул. Лэнгтон покачал головой.
— Ваш брат действительно настолько опасен?
— Хуже. Ему нравится.
Окончательные условия оказались простыми лишь на пергаменте. Католическая вера оставалась законной в Англии. Католические храмы, монастыри и школы сохранялись. Никого нельзя было лишить земли или должности только за принадлежность к Римской церкви. Православие получало полную свободу и возвращало отнятые во время гонений храмы и имущество. Насильственное обращение запрещалось обеим сторонам. Католическая иерархия признавала Генриха законным королём Англии и отказывалась поддерживать вооружённое иностранное вмешательство во внутренние дела королевства. Связь с Римом сохранялась, но папская булла сама по себе не могла отменить английский закон или освободить подданного от присяги королю.
Лэнгтон не признал Линдисфарнский Патриархат канонически законным.
Кнут не потребовал этого.
Они просто договорились о том, что их спор больше не будет решаться кострами и армиями.
Англия после войны
К зиме 1215 года страна всё ещё была далека от спокойствия. Нужно было восстанавливать сожжённые дома, возвращать беженцев, разбирать конфискованные владения, платить войскам, восстанавливать торговлю и выяснять, кто будет пахать поля, если люди, которые должны были это делать, лежат у Крофта. Генрих постепенно привыкал к тому, что государственные дела редко выглядят как великие решения. Чаще это были жалобы купцов, нехватка зерна, разрушенный мост или спор двух монастырей о мельнице. Ингварь заставлял его присутствовать на советах, даже когда мальчик откровенно скучал.
— Зачем мне знать, сколько стоит восстановить мост?
— Потому что ты король.
— Ты всегда так отвечаешь.
— Удобный ответ.
— Освальд объяснил бы.
Ингварь замолчал.
— Да, — наконец сказал он. — Объяснил бы.
Некоторое время они оба смотрели на бумаги.
— Хорошо, — сказал Ингварь. — Мост стоит столько, сколько двадцать вооружённых всадников за год.
Генрих сразу поднял голову.
— Так много?
— Вот. Теперь тебе интересно.
А далеко на севере Олаф тем временем действительно разбирался с мельницами, коровами, судьями и пятнадцатью новыми степными баронами, которые обнаруживали, что управлять английским землевладением иногда намного сложнее чем воевать. Он писал брату значительно чаще, чем собирался. Первое письмо начиналось словами: «Ты не сказал, что они будут жаловаться на всё».
Ингварь прочитал его Генриху.
— Что ответишь? — спросил король.
— Ничего.
— Почему?
— Пусть учится.
— Это жестоко.
— Немного.
Генрих улыбнулся.
Англия постепенно возвращалась к жизни. Не прежняя Англия — её больше не существовало. В стране был православный король и католическая королева-мать, православный регент и католический архиепископ Кентерберийский, митрополит Лондонский, который ещё два года назад сам был католиком, русские землевладельцы, степные бароны и вчерашние крестьяне, получившие землю за большой лук и службу у Крофта. После нескольких месяцев, когда люди решали, в какой церкви молиться с оружием в руках, самым большим достижением нового порядка оказалось не то, что одна вера победила другую.
Люди снова начали спорить о мельницах.
Ингварь считал это хорошим признаком.
