Ребёнок, которого не должно было существовать
Будущий Патриарх Линдисфарнский появился на свет в самое неподходящее для рождения княжеских детей время. В 1162 году Киевское царство разрывала Братская усобица. Кровь проливалась не только на полях сражений. Победителю мало было разбить дружины противника — нужно было лишить его рода будущего. Особенно опасными становились дети. Младенец ничего не понимал в борьбе за престол, но через пятнадцать или двадцать лет вполне мог вспомнить, чьим сыном и братом является.
Поэтому новорождённого Константина пришлось спасать раньше, чем он научился произносить собственное имя. Чтобы ребёнок не попал в руки людей царя Мстислава II, его тайно отправили на север. Чем дальше от Киева, тем лучше. В конце концов младенец оказался в небольшом монастыре в землях неподалёку от Новгорода. Там не задавали лишних вопросов. Игумену объяснили лишь то, что ему необходимо было знать: ребёнок происходит из очень знатной семьи, искать его могут люди могущественные и опасные, а потому имя Константин следует забыть. Мальчика стали называть Кнутом.
С ним оставили одну странную вещь — маленький деревянный нательный крест. Он не был золотым, не имел драгоценных камней, да и работа мастера была самой обычной. Если бы разбойник обыскал ребёнка, он, вероятно, не стал бы снимать такую безделицу. Именно поэтому крест и был идеальным доказательством. Когда-то мастер взял небольшой кусок дерева и изготовил из него два нательных креста. Один получил Ингвар. Второй — новорождённый Константин. Заготовку разделили таким образом, что два креста можно было вновь приложить друг к другу: совпадали рисунок волокон, естественные прожилки, маленькие неровности и едва заметная трещинка в древесине. Подделать один крест было нетрудно. Подделать продолжение структуры дерева, находившегося на другом кресте за тысячи вёрст, было почти невозможно.
Кнут, разумеется, ничего этого не знал. Для него крест был просто крестом. Он носил его с младенчества.
Монах по имени Кнут
Монастырь стал для него всем миром. Здесь Кнут научился читать раньше, чем узнал, что такое княжеский двор. Здесь он впервые держал в руках Псалтирь, помогал в трапезной, таскал воду, стоял на долгих службах и зимой просыпался от холода раньше, чем от монастырского колокола. Он рос совершенно не похожим на человека, которого готовят к власти.
Впрочем, происхождение иногда напоминало о себе. Мальчик был упрям, очень быстро учился и обладал неприятной привычкой задавать вопросы, на которые взрослые предпочитали не отвечать. Однажды он спросил игумена:
— Почему мой крест такой старый?
— Потому что ты его давно носишь.
— У других мальчиков лучше.
— Завидуешь?
Кнут задумался.
— Немного.
Игумен рассмеялся.
— Хорошо, что честно.
— Можно мне другой?
Старик неожиданно стал серьёзным.
— Нет.
— Почему?
— Новый крест тебе могут дать многие. Этот тебе дали только один раз.
Кнут тогда ничего не понял. Через несколько лет поймёт.
До пятнадцатилетия он считал себя просто воспитанником монастыря. Возможно, сиротой. Возможно, сыном погибшего дружинника или купца. На Севере таких детей хватало. Но в 1177 году игумен позвал его к себе, и разговор оказался коротким. Кнут вышел из кельи, зная, что его зовут не только Кнут, что при крещении он был Константином, что у него есть семья и что где-то далеко, на другом берегу моря, живёт старший брат — Ингвар.
Два креста
Добраться из Новгородской земли до Нортумбрии пятнадцатилетнему монастырскому воспитаннику самостоятельно было невозможно. Но Новгород жил торговлей, а его купцы знали дороги, соединявшие Русь с Балтикой и Северным морем значительно лучше многих княжеских послов. С одним из торговых караванов Кнут отправился на запад. Путешествие заняло месяцы.
А когда наконец перед ним возникли берега Нортумбрии, появилась новая проблема: никто там его не ждал. За годы войн, заговоров и династических интриг Ингвар Ярославич научился главному правилу правителя: человек, рассказывающий именно то, что тебе хочется услышать, заслуживает двойного подозрения. Пятнадцатилетнего юношу расспрашивали долго. Он знал слишком мало, чтобы быть хорошим самозванцем, но и слишком много, чтобы его просто прогнать.
В конце концов его привели к Ингвару. Тот долго смотрел на юношу.
— Говорят, ты мой брат.
— Мне тоже так сказали.
Ингвар усмехнулся. Ответ ему понравился.
— И чем докажешь?
Кнут пожал плечами.
— Игумен говорил, что доказательство у меня всегда с собой.
— Где?
Кнут полез за ворот рубахи и снял с шеи маленький деревянный крест. Улыбка исчезла с лица Ингвара. Он протянул руку, несколько мгновений рассматривал дешёвую потемневшую деревяшку, а затем молча достал из-под собственной одежды почти такой же крест.
Присутствующие ничего не понимали. Ингвар положил оба на стол и придвинул один к другому. Они сошлись. Небольшая неровность одного края точно вошла в углубление другого. Тёмная прожилка, оборвавшаяся на кресте Ингвара, продолжилась на кресте Кнута. Совпали линии древесных волокон. Даже старая тонкая трещинка стала одной.
Кнут смотрел не на дерево, а на Ингвара.
— Мне сказали, что ты поймёшь.
Ингвар ещё раз посмотрел на кресты.
— Как тебя назвали при крещении?
Юноша ответил:
— Константин.
Наступила тишина. Потом Ингвар поднялся и обнял брата.
Проверки после этого всё равно продолжились. Расспрашивали купцов, изучали монастырские свидетельства, восстанавливали обстоятельства спасения младенца. Слишком важным было происхождение Кнута, чтобы основываться даже на столь необычном доказательстве. Но для самого Ингвара всё решилось возле стола. Два брата, разделённые войной, встретились благодаря двум половинам одного куска дерева.
Кнут снова надел свой крест и больше никогда в жизни с ним не расставался.
Первая встреча братьев Ингваря и Кнута
Линдисфарн
Можно было ожидать, что найденный княжеский брат поселится при дворе Ингвара. Кнут выбрал монастырь. В этом не было ничего удивительного: первые пятнадцать лет жизни сделали его человеком церкви значительно раньше, чем он узнал о принадлежности к княжескому роду.
Линдисфарн понравился ему сразу. Суровый остров, море, ветер, монастырские стены — после Новгородского Севера всё это казалось почти знакомым. Кнут быстро освоил английскую речь. Происхождение давало ему положение, но уважение монахов пришлось заслуживать самому. Он оказался способным организатором, прекрасно знал богослужение и обладал редким сочетанием монашеской дисциплины с совершенно немонашеским умением добиваться необходимого от людей. Спустя несколько лет он стал игуменом.
И именно тогда заметил вещь, которая впоследствии изменила религиозную историю Британии. Однажды после службы Кнут разговорился с местным крестьянином.
— О чём сегодня читали?
Мужчина смутился.
— На службе?
— Да.
— О Господе.
— Это я понял. О чём именно?
Крестьянин не знал.
Кнут решил, что перед ним просто невнимательный человек. Спросил другого. Тот тоже не знал. Третьего. Четвёртого. Некоторые понимали отдельные слова. Кто-то знал порядок службы настолько хорошо, что мог определить, когда следует перекреститься или поклониться. Но смысл значительной части услышанного оставался для простого человека туманным.
Кнут был поражён. Он вырос в другой церковной среде и совершенно не понимал, почему между священником и паствой должна стоять языковая стена. Вечером он спросил одного из клириков:
— Они каждую неделю приходят сюда и не понимают, что слышат?
— Не совсем так.
— Тогда объясни.
— Людей учат смыслу богослужения.
— Кого учат?
— Тех, кто хочет.
— А остальных?
Священник пожал плечами. Кнут помолчал, а потом произнёс:
— Значит, мы всё делаем наоборот.
— Что?
— Мы заставляем человека учиться понимать священника.
Он постучал пальцем по книге.
— А нужно научить священника говорить с человеком.
Так началась революция, которую никто революцией не называл.
Церковь, которую можно понять
Сначала появились проповеди. Потом переводы отдельных текстов. Затем всё больше частей богослужения стало звучать на языке, который понимали окружающие жители. Результат оказался почти пугающим. Люди начали приходить не потому, что так положено. Они приходили слушать, спорили, задавали вопросы, приводили родственников. Православие переставало выглядеть религией русских дружинников Ингвара и превращалось в веру местных жителей.
Кнут быстро понял, что нашёл главное преимущество своей миссии. Когда позднее православные священники отправятся к валлийцам, он потребует от них учить валлийский. Когда появятся миссии среди жителей Мэна и Ирландии — местную гэльскую речь. Когда православие двинется в Скандинавию — язык северян. Через много лет Кнут сформулирует свой принцип совсем просто:
— Рим посылает к человеку священника и учит человека понимать его. Мы сначала научим священника говорить с человеком.
Но успех породил новую проблему. Церкви требовалось всё.
Корабли с Востока
Нужны были книги, иконы, облачения, ладан, церковная утварь, миро, образованные монахи, а главное — священники. Сначала всё это приходилось получать с Руси. Кнут восстановил связи с землёй, где вырос. Новгород оказался естественными воротами. Оттуда приходили книги, иконы и люди. Туда отправляли деньги и учеников.
Ингвар однажды застал брата за подсчётами.
— Сколько?
— Чего?
— Золота.
— Почему сразу золота?
— Потому что всякий раз, когда ты приходишь ко мне с таким лицом, моей казне становится плохо.
Кнут протянул список. Ингвар прочитал.
— Столько?
— Нам нужны книги.
— Вы их едите?
— Нет.
— Тогда почему каждый год требуется больше?
— Потому что каждый год становится больше людей, которые умеют читать.
Ингвар посмотрел на брата.
— Иногда мне кажется, что было дешевле оставить их язычниками.
— Не сомневаюсь.
Потребность в духовенстве росла быстрее всего. Одного игумена Линдисфарна уже не хватало. Кнут мог руководить монастырём, переводами и миссией, но для полноценного церковного устройства требовался архиерей. Он снова отправился туда, откуда когда-то приехал, — в Новгород.
Там Кнута рукоположили в архиерейский сан, а затем его положение было оформлено как митрополита Линдисфарнского. Теперь северная церковь получила собственный центр. Кнут мог поставлять пресвитеров и диаконов, создавать новые приходы, строить нормальную церковную систему. Первое время для хиротоний новых епископов всё ещё требовалась помощь приезжих архиереев, но постепенно в Британии появился собственный епископат.
Русские священники становились не нужны. Точнее, нужны были всё меньше. И Кнут считал это своим величайшим успехом.
— Ты радуешься тому, что твои люди становятся ненужными? — однажды спросил Ингвар.
— Конечно.
— Странный ты начальник.
— Хороший учитель должен мечтать о дне, когда ученик сможет обойтись без него.
От Руси к Константинополю
Православная Британия взрослела. Связи с Русью сохранялись, но постепенно церковная переписка Кнута всё чаще уходила дальше — в Константинополь. В нашем мире этот город не пережил катастрофы 1204 года. Его стены не были взяты латинянами, а крестовые знамена не появились над Святой Софией. Константинополь оставался второй столицей огромного Киевского царства и одновременно одним из главных духовных центров православного мира.
Для Кнута это имело огромное значение. Его церковь могла быть английской, валлийской или ирландской по языку, но она не должна была превращаться в изолированную северную веру. Связь с Константинополем означала принадлежность к большому православному миру.
Со временем сообщение стало регулярным. Несколько раз в год корабли доставляли необходимые церковные грузы и письма. Иногда они приходили непосредственно из южных земель, иногда грузы шли сложным маршрутом через русские порты и Новгород. На Линдисфарне привыкли ждать эти корабли. А Кнут особенно ждал письма, потому что в каждом своём послании он постепенно начинал задавать один и тот же вопрос.
Томос
Пока православие оставалось главным образом нортумбрийским явлением, существующего устройства хватало. Потом изменился Ричард. Крещение английского короля стало событием, последствия которого Кнут оценил раньше большинства политиков. Православные приходы начали быстро появляться уже не только на землях Ингвара — в Англии, затем в Уэльсе, на Мэне, в Ирландии, Шотландии, на другом берегу Ла-Манша.
Кнут смотрел на карту и понимал: митрополит Линдисфарнский уже руководит системой, которая давно переросла одну митрополию. Тогда он впервые написал в Константинополь о Томосе.
Ответ был исключительно вежливым: вопрос требовал дополнительного рассмотрения. Через некоторое время Кнут написал снова. Ответ оказался ещё более вежливым: вопрос требовал соборного рассмотрения. Прошёл год. Кнут написал снова.
Ингвар как-то застал его с очередным письмом.
— Что ответили?
— Рассматривают.
— Давно?
— Несколько лет.
— Видимо, вопрос очень красивый.
— Почему?
— Иначе зачем так долго его рассматривать?
Кнут посмотрел на брата без улыбки. Ингвар поднял руки.
— Молчу.
Прошло ещё несколько лет. Корабли продолжали привозить иконы, миро, книги, облачения и неизменную уверенность Константинополя, что вопрос о самостоятельности британской церкви требует ещё немного времени. А церковь тем временем продолжала расти. Получалась странная ситуация: Константинополь не спешил признавать её самостоятельной, но расстояние уже сделало её самостоятельной практически.
Человек, знавший греков
К 1208 году Кнуту исполнилось сорок шесть. Терпения у него стало меньше. Митрополий — больше. И он наконец признал очевидное: письма не работают. Нужен человек.
Сам Кнут никогда не бывал в Константинополе. Он знал русскую церковную среду, Новгород, Нортумбрию, но византийский мир оставался для него знакомым преимущественно по книгам, письмам и приезжавшим людям. Зато рядом находился человек, проживший в греческом православном мире почти три десятилетия, — Освальд Йоркский.
Когда Кнут вызвал его на Линдисфарн, Освальд уже по одному выражению лица старого друга понял, что случилось что-то неприятное.
— Нет.
— Я ещё ничего не сказал.
— Именно поэтому отвечаю заранее.
— Мне нужен человек в Константинополе.
— Возьми грека.
— Мне нужен человек, которому я доверяю.
— Возьми русского.
— И который знает греков.
Освальд вздохнул.
— Вот теперь понимаю, зачем ты позвал меня.
— Ты говоришь по-гречески.
— Да.
— Прожил на Афоне почти тридцать лет.
— К сожалению, да.
— Знаешь многих людей.
— Большинство людей, которых я знал, уже старики.
Кнут посмотрел на него.
— Ты тоже.
Освальд прищурился.
— Продолжай, и в Константинополь поедешь сам.
Но согласился.
Очень дорогое уважение
Когда Освальд увидел деньги, выделенные на посольство, он вернулся к Кнуту.
— Здесь слишком много золота.
— Константинополь большой.
— Я еду просить Томос или покупать его?
Кнут оскорбился.
— Просить.
Освальд указал на сундуки.
— А это?
— Расходы посольства.
— Очень большие расходы.
— Пожертвования монастырям. Дары храмам. Подарки достойным людям. Знаки уважения.
Освальд смотрел на него.
— Очень дорогого уважения.
— Мы очень уважаем Константинополь.
— Ни одной взятки?
— Ни одной.
— Разумеется.
Кнут выдержал взгляд.
— Освальд, если человек принимает от тебя подарок, а потом соглашается с тобой только потому, что получил золото, это плохо.
— Рад, что мы согласны.
— Поэтому сначала убеди его.
Кнут слегка подтолкнул к нему сундук.
— А потом прояви уважение.
Освальд закрыл лицо ладонью.
Так в 1208 году митрополит Лондонский и всея Англии отправился в Константинополь.
Вторая столица
Освальд не видел Константинополя много лет. Город изменился, но не настолько, чтобы перестать подавлять человека своим размером. После английских городов даже Лондон казался здесь провинциальным. Стены, дворцы, гавани, толпы людей, корабли десятков земель — и над всем этим купол Святой Софии.
Константинополь оставался второй столицей Киевского царства, местом, где переплетались русская государственная мощь и древняя византийская традиция. Освальд снова заговорил по-гречески так, словно никогда его не забывал, а потом начал искать старых знакомых.
Кто-то умер. Кто-то стал игуменом. Кто-то — епископом. Кто-то из молодых монахов, с которыми он когда-то спорил на Афоне, теперь сидел в кабинете, куда простого посла пришлось бы записывать за недели. Освальд заходил без записи.
— Ты?!
— Я.
— Говорили, ты стал английским митрополитом.
— Сам удивляюсь.
Старые связи открывали двери. Золото помогало держать их открытыми. Но Томос всё равно не давали.
«Зачем вам Патриарх?»
Главный вопрос оказался неожиданно простым: зачем? Зачем далёкой западной церкви собственный Патриархат? Широкую автономию Константинополь предоставить был готов. Местных епископов — пожалуйста. Собственные митрополии — возможно. Богослужение на местных языках никого особенно не пугало. Но Патриарх?
Освальд год за годом отвечал на один и тот же вопрос. Потому что расстояние огромно. Потому что народов много. Потому что церковь уже состоит не из одной области. Потому что решения всё равно принимаются на месте.
Один из иерархов однажды сказал:
— Но ведь эту церковь создали люди Киевского царства.
Освальд ответил:
— Создали.
— Почему тогда она не может оставаться частью нашей?
— Потому что мы тогда не создали церковь.
Иерарх нахмурился.
— Объясни.
— Если через пятьдесят лет английскому священнику понадобится русский, чтобы сказать англичанину о Христе, значит, Кнут проиграл.
Освальд положил перед ним английскую богослужебную книгу. Потом валлийскую. Потом тексты на языке ирландцев.
— Эти люди уже не наша миссия. Это их церковь.
— Ты хочешь отделить их от нас.
— Нет.
Освальд покачал головой.
— Я хочу, чтобы они могли остаться с нами, не оставаясь нашими подчинёнными детьми.
Это был хороший аргумент. Но недостаточный.
Три года
Освальд задержался в Константинополе значительно дольше, чем рассчитывал. 1208 год сменился 1209-м, потом 1210-м. Он писал Кнуту. Кнут отвечал. Иногда письма были серьёзными, иногда нет.
«Они всё ещё рассматривают».
Кнут отвечал:
«Попроси смотреть быстрее».
Освальд отправлял:
«Пришли ещё сведения о валлийских епископиях».
Кнут присылал.
Потом:
«Нужны документы из Ирландии».
Приходили документы.
Затем:
«Теперь их беспокоит Франция».
Кнут ответил:
«Меня тоже. Но митрополит уже есть».
Это и стало главным аргументом. Пока в Константинополе обсуждали, достаточно ли взросла британская церковь для самостоятельности, она продолжала взрослеть. К 1211 году перед иерархами лежала структура, которую невозможно было назвать одной далёкой митрополией.
Нортумбрия. Англия. Уэльс. Ирландия. Шотландия. Франция.
Шесть митрополий. Шесть разных церковных областей. Несколько народов. Несколько государств. И один человек на Линдисфарне, которого все они уже фактически признавали своим первоиерархом.
Освальд произнёс на одном из последних заседаний:
— Вы боитесь дать нам самостоятельность и поэтому потерять нас.
Он оглядел иерархов.
— Но расстояние уже сделало нас самостоятельными. Ваш выбор теперь только в том, будет эта самостоятельность канонической или случайной.
Ему возразили:
— А если после признания вы перестанете нуждаться в Константинополе?
— Мы уже можем жить без ваших ежедневных решений.
Освальд помолчал.
— Но именно поэтому хотим остаться вашими братьями.
После этого спор был почти закончен.
Возвращение
Корабль появился возле Линдисфарна в 1211 году. Такие корабли здесь видели несколько раз в год, но этот ждали особенно. Кнут стоял на пристани. Рядом Ингвар. Патриархом Кнута уже называли давно, хотя сам он прекрасно понимал условность этого титула.
Ингвар посмотрел на брата. Под богатым архиерейским облачением на груди Кнута едва виднелся старый деревянный крест. Тот самый. Ингвар машинально коснулся собственного под одеждой. Сорок четыре года назад два этих куска дерева встретились здесь после долгой разлуки. Теперь один из братьев ждал человека, который должен был привезти признание созданной им церкви.
Освальд сошёл на берег.
Кнут не выдержал.
— Ну?
Освальд посмотрел на него и молчал.
— Освальд.
— Что?
— Если ты сейчас скажешь, что вопрос требует дальнейшего соборного рассмотрения, я тебя утоплю.
Освальд выдержал паузу. Потом достал футляр.
— Тогда придётся искать нового митрополита Лондонского.
Кнут смотрел на документ. Впервые за много лет он не нашёл, что ответить.
Ингвар рассмеялся.
— Надо было отправить Освальда двадцать лет назад.
Кнут отнял у него футляр.
— Двадцать лет назад у нас не было того, что он мог бы защищать.
Долгожданный Томос
Почему Линдисфарн?
Томос ещё предстояло торжественно огласить. На остров начали съезжаться митрополиты. Шесть кафедр должны были образовать новую церковную структуру. Но неожиданно возник спор о названии.
Ингвар предложил:
— Нортумбрийский Патриархат.
Кнут ответил:
— Нет.
— Почему?
— Потому что валлиец не нортумбриец.
— Можно исправить.
Освальд посмотрел на Ингвара.
— Даже не шути.
Ричард, прибывший из Англии, предложил:
— Тогда Британский.
Кнут покачал головой.
— Франция.
Ричард поморщился.
— Вечно у тебя Франция.
— У тебя тоже.
На этом аргументы английского короля закончились.
Название государства не подходило. Новая церковь не могла быть нортумбрийской, потому что ей подчинялась Англия. Не могла быть английской, потому что существовал Уэльс. Не могла быть британской, потому что существовала французская митрополия. Главное же заключалось в другом: Кнут не хотел создавать церковь Ингвара. Король Англии не должен был подчиняться Нортумбрии. Король Уэльса — Англии. Правители Ирландии — кому-либо из них. Светская карта оставалась светской.
Освальд наконец сказал:
— Линдисфарн.
Все посмотрели на него.
— Он не принадлежит ни одному королю больше, чем остальным. И был святыней задолго до нас.
Кнут повторил:
— Линдисфарнский Патриархат.
Название осталось.
Томос для Британии
Торжественное чтение состоялось в монастыре, куда тридцать четыре года назад пришёл пятнадцатилетний юноша по имени Кнут. Теперь ему было сорок девять. Перед ним стояли шесть митрополитов. Присутствовали Ингвар и Ричард, представители Лливелина, посланцы ирландских православных, духовенство Шотландии, люди французской митрополии.
Томос признавал новую самостоятельную православную церковную структуру во главе с Патриархом Линдисфарнским. Нортумбрийская митрополия. Лондонская и всея Англии. Валлийская. Ирландская. Шотландская. Французская. Каждая сохраняла свои особенности, свои языки, собственное духовенство, собственные отношения со светскими властями.
Патриарх не становился князем. Ингвар не становился хозяином Патриарха. Ричард не получал права назначать английских епископов. Лливелин не мог приказать изменить церковное учение. Новая церковь была самостоятельной, но не изолированной. Она оставалась частью православного мира и сохраняла общение с Константинополем, Русью и другими православными церквями.
Когда чтение закончилось, Освальд наклонился к Кнуту.
— Теперь ты настоящий Патриарх.
Кнут повернулся.
— А до этого?
— До этого мы просто все договорились делать вид.
Кнут посмотрел на него.
— Три года в Константинополе сделали тебя ещё хуже.
— Зато результат привёз.
Шесть языков
Потом началась служба, и именно она лучше любого документа показывала, что произошло. Часть молитв прозвучала на церковнославянском. Часть — на греческом. Потом английский, валлийский, гэльская речь, французский.
Кнут слушал. Когда-то всё началось с крестьянина, который не сумел ответить молодому игумену, о чём читали в храме. Теперь перед ним стояла церковь, в которой несколько народов говорили с Богом своими словами.
Ингвар подошёл к брату после службы.
— Значит, получилось.
— Что?
— То, что ты придумал.
Кнут покачал головой.
— Ещё нет.
— Шесть митрополитов мало?
— Если через сто лет английский ребёнок придёт в храм и будет считать совершенно естественным, что понимает службу, — тогда получилось.
Ингвар усмехнулся.
— Тебе трудно угодить.
— Поэтому ты и дал мне монастырь, а не графство.
«Она больше не твоя»
Вечером братья остались вдвоём. Ингвар держал в руках копию Томоса.
— Значит, теперь церковь больше не моя.
Кнут поднял глаза.
— Она никогда не была твоей.
— Ты понял, что я имею в виду.
— Понял.
Ингвар подошёл к окну. За ним шумело море.
— Если следующий граф Нортумбрии прикажет Патриарху что-нибудь сделать?
— Патриарх может отказаться.
— Если графом будет Олаф?
— Особенно если графом будет Олаф.
Ингвар рассмеялся.
— Он будет в восторге.
Кнут тоже улыбнулся.
Потом Ингвар стал серьёзным.
— Хорошо.
— И всё?
— А чего ты ожидал?
— Спора.
Ингвар коснулся своего старого нательного креста.
— Мы слишком много пережили, чтобы после нашей смерти какой-нибудь мой потомок уничтожил всё потому, что ему так удобнее.
Кнут посмотрел на брата.
— Поэтому мне и был нужен Томос.
Рим читает карту
В Риме известие о появлении Линдисфарнского Патриархата восторга не вызвало. Само существование православной Нортумбрии давно стало неприятным фактом. Православный английский король был значительно хуже. Уэльс и Ирландия показывали, что речь идёт уже не об одной стране.
Но в документах нового Патриархата находились два названия, заставившие папских советников особенно внимательно посмотреть на карту: Шотландия и Франция.
Шотландская митрополия ещё не означала православной Шотландии. Значительная часть страны оставалась католической. Но православные общины уже существовали и распространялись. Французская митрополия была ещё опаснее. Православие пересекло Ла-Манш. Оно больше не ограничивалось островами.
Один из римских иерархов сформулировал проблему:
— Они перестали защищаться.
— От кого?
— Неважно.
Он указал на карту.
— Раньше они защищали Нортумбрию. Потом Англию. Теперь им уже нечего защищать. Они распространяются.
Это было преувеличением. Православные армии не двигались на Париж. Но именно отсутствие армии делало происходящее особенно неприятным. Армию можно разбить. Крепость — взять. Короля — свергнуть. Но что делать с купцом, построившим часовню? С женой рыцаря, пригласившей православного священника? С крестьянином, которому понравилось, что в храме он впервые понимает каждое слово?
К 1211 году в Риме начинали приходить к выводу, который вскоре изменит всю католическую политику на Севере Европы. Вернуть православную Британию целиком становилось всё труднее. Значит, нужно было хотя бы не позволить ей выйти за собственные пределы. Франция. Шотландия. Скандинавия. Именно там должна была пройти новая граница.
Что изменилось?
После торжеств Ингвар задал брату последний вопрос.
— Что сегодня изменилось?
Кнут посмотрел на него.
— Почти ничего.
— Я потратил на твою церковь столько денег, что мог построить ещё одну крепость. Освальд три года прожил в Константинополе. Мы отправили туда золота столько, что теперь половина греческих монастырей должна молиться за наши души. Шесть митрополитов приехали на остров. Рим, вероятно, проклинает нас.
Ингвар поднял Томос.
— И ты говоришь, ничего?
— Приходы остались на месте?
— Да.
— Священники?
— Да.
— Митрополиты?
— Да.
— Я?
Освальд, сидевший неподалёку, вмешался:
— К сожалению, тоже.
Кнут продолжил:
— Значит, сегодня действительно почти ничего не изменилось.
Ингвар положил документ на стол.
— Тогда зачем?
Кнут молчал несколько мгновений. Потом снял с груди деревянный крест. Ингвар сразу понял. Кнут положил его на стол.
— Потому что мы не вечны.
Ингвар медленно достал свой и положил рядом. Два старых креста снова соединились так же точно, как в 1177 году. Тёмные линии древесины переходили с одного на другой.
— Когда-то, — сказал Кнут, — было достаточно, чтобы ты узнал меня. Потом достаточно было, чтобы ты доверял мне. Ричард доверяет Освальду. Лливелин доверяет своим священникам. Все знают друг друга.
Он коснулся Томоса.
— Но однажды нас не будет.
Ингвар молчал.
— Будет другой граф Нортумбрии. Другой король Англии. Другой Патриарх. Они могут никогда не видеть друг друга прежде, чем им придётся принимать решения.
Кнут снова надел крест.
— Поэтому церковь должна держаться не на том, что Кнут является братом Ингвара.
Освальд тихо добавил:
— И не на том, что Ричард любит спорить со своим духовником.
— Именно.
Ингвар посмотрел на Томос. Теперь понял окончательно. Документ был нужен не им. Он был нужен людям, которые родятся после их смерти.
Вместо эпилога
На следующее утро Кнут вышел к морю. Ветер был холодным. Под патриаршим облачением на его груди висел маленький деревянный крест. Когда-то этот крест носил ребёнок, которого прятали от убийц в северном монастыре. Потом — мальчик, не знавший своего настоящего имени. Юноша, приплывший искать брата. Монах. Игумен. Митрополит. Теперь — Патриарх.
Кнут ещё не мог знать, что проживёт очень долго. Он переживёт Ингвара. Переживёт Ричарда. Переживёт даже младшего брата Олафа. Увидит мир, в котором для нового поколения Линдисфарнский Патриархат уже не будет великим экспериментом — он просто будет существовать всегда. А спустя годы после смерти самого Кнута старый деревянный крест станет одной из святынь созданной им церкви.
Но это будет потом.
В 1211 году Кнут стоял на берегу и смотрел на море. Рядом появился Освальд.
— Опять думаешь?
— Иногда полезно.
— Не злоупотребляй.
Кнут усмехнулся. Некоторое время они молчали.
Потом Освальд спросил:
— Ты доволен?
— Нет.
— Я три года прожил ради тебя в Константинополе.
— Не ради меня.
— Не начинай.
Кнут посмотрел на старого друга.
— Я буду доволен, если через сто лет никто не будет удивляться тому, что английский священник служит по-английски, валлийский — по-валлийски, а Патриарх Линдисфарнский не спрашивает разрешения у короля, прежде чем открыть рот.
Освальд улыбнулся.
— Скромные желания.
— Я монах.
— Конечно.
Они снова посмотрели на море.
Новая церковь получила документ, которого Кнут добивался много лет. Шесть митрополий получили общего канонически признанного главу. Константинополь получил на далёком Западе не зависимую провинцию, а новую сестринскую церковь. Ингвар получил институт, который больше ему не принадлежал. А Рим получил новую проблему.
Пока все они были живы, действительно почти ничего не изменилось. Но до смерти Ричарда Львиное Сердце оставалось всего четыре года. И тогда выяснится, зачем Кнуту так нужен был документ, рассчитанный на мир, в котором его создатели уже не смогут решить всё личным авторитетом.
Первое настоящее испытание Линдисфарнского Патриархата было уже близко.
