Осенью 1215 года в Англии впервые за много месяцев стало по-настоящему тихо. Не мирно — до настоящего мира было ещё далеко, — но именно тихо. На дорогах больше не появлялись отряды, не знавшие, кому они служат, в Лондоне перестали ждать штурма, а из Йоркшира приходили уже не донесения о новых боях, а списки поместий, земельных споров и людей, которым предстояло предстать перед королевским судом. Генрих вернулся в столицу, регентство Беренгарии закончилось, а Ингварь Ярославич получил должность, которой никогда не добивался: регента Англии. Теперь вместо военных карт перед ним лежали счета, прошения, списки конфискованных владений и жалобы людей, каждый из которых был уверен, что именно его мельница, мост или спорный луг требуют немедленного внимания королевской власти.
Олафу досталось не намного легче. Пока старший брат сидел в Лондоне, большая часть повседневного управления Нортумбрией и новым графством Йоркским легла на него. Человек, ещё недавно командовавший кораблями в устье Темзы и водивший дружину в атаку, теперь должен был решать, кто обязан чинить мост через ручей, почему два монастыря спорят из-за пастбища и сколько серебра должен заплатить город за ремонт пристани. Олаф переносил это хуже Ингваря. Война была проще. Война хотя бы редко притворялась чем-то другим.
Именно тогда, когда казалось, что главная буря наконец прошла, с севера начали приходить первые тревожные известия.
Сначала им не придали большого значения.
Потом через границу пошли беженцы.
Рим пытается продолжить проигранную войну
В Риме английские события не считали окончательным поражением. Католическая партия была разгромлена, попытка уничтожить православную церковную организацию в Англии закончилась катастрофой, а Генрих открыто вернулся под покровительство Ингваря и Кнута. Но Британия не ограничивалась одной Англией, а православные общины существовали и за Ла-Маншем. Поэтому ещё в течение 1215 года папские послания уходили ко французскому и шотландскому дворам с требованием остановить дальнейшее распространение «греческой схизмы», закрывать неподчинённые Риму храмы и не позволять православному духовенству превращать местные приходы в опорные пункты политического влияния Нортумбрии.
В самих документах не было приказа жечь дома или убивать священников. Всё выглядело почти административно: закрыть незаконные церкви, вернуть имущество законной церковной власти, запретить деятельность духовенства, не признанного Римом, и восстановить канонический порядок. Но между строк оставалось главное: исполнение перекладывалось на светских государей. Рим требовал результата, а цену должны были платить чужие короли.
Во Франции Филипп II Август выслушал папского легата без особого воодушевления.
— В Англии это уже пробовали, — заметил он, положив письмо на стол.
— Английские бароны проявили недостаточную твёрдость.
Филипп поднял взгляд.
— Насколько мне известно, твёрдости там хватило. Людей потом не хватило.
— Государь, речь идёт о защите истинной веры.
— Конечно.
— Значит, вы должны действовать.
Филипп несколько мгновений молча смотрел на легата.
— Ингварь сейчас в Лондоне?
— Да.
— Олаф в Нортумбрии?
— Да.
— Они заняты?
— Очевидно.
Филипп кивнул.
— А если я начну закрывать православные церкви во Франции, они навсегда останутся заняты?
Легат не ответил.
— Вот именно. Рим удивительно любит воевать чужими армиями.
На этом исполнение папских требований во Франции фактически и закончилось.
В Шотландии всё произошло иначе.
Александр II
Александру II было всего семнадцать лет. Он уже был королём, уже принимал решения от имени страны и уже привык к тому, что взрослые люди склоняют перед ним головы. При этом опыта у него было ровно столько, сколько могло быть у семнадцатилетнего государя. Он не был ни глуп, ни кровожаден. Гораздо опаснее было другое: Александр искренне считал, что достаточно твёрдое решение само по себе способно решить политическую проблему.
Православие на юге Шотландии он видел прежде всего как вопрос власти. Там, где появлялись православные приходы, усиливались связи с Нортумбрией. Священники приходили через границу, купцы ездили в Бамборо и Карлайл, местные бароны всё чаще договаривались с людьми Ингваря напрямую. Само по себе это ещё не было изменой. Но Александр видел направление.
— Сегодня они спрашивают у нортумбрийского священника, когда служба, — сказал он на одном из советов. — Завтра будут спрашивать у графа Нортумбрии, кому платить.
— Они остаются вашими вассалами, государь.
— Пока.
Это короткое слово и стало началом войны.
Из Эдинбурга ушёл приказ закрыть несколько православных церквей, имущество передать католическому духовенству, а прибывших без королевского разрешения священников выслать из страны. Александр рассчитывал показать, что речь идёт не о вере как таковой, а о подчинении закону. В ряде мест всё именно так и произошло: храм заперли, священник ушёл, люди несколько недель собирались по домам.
В Глазго приказ превратился в бойню.
Позднее обе стороны рассказывали об этом по-разному. Королевские чиновники утверждали, что толпа первой напала на стражу. Православные говорили, что солдаты начали ломать двери храма и избили людей, пытавшихся вынести книги и иконы. Возможно, и те и другие говорили часть правды. Кто-то бросил камень. Кто-то выхватил нож. Один дом загорелся, потом второй. Сухое дерево сделало всё остальное.
К вечеру несколько улиц были охвачены огнём. Погибли мирные жители. Часть духовенства арестовали, часть сумела бежать.
Узнав о случившемся, Александр пришёл в ярость. Он наказал несколько человек, виновных в грабежах и убийствах, и особо подчеркнул, что приказа жечь дома не давал.
Но сам приказ о закрытии православных храмов он не отменил.
Для южных баронов этого оказалось достаточно.
Эдинбург говорит «нет»
Эдинбург не объявил независимости. Там не свергали Александра, не выбирали другого короля и не снимали шотландские знамёна. Город просто отказался закрывать православные храмы и выдавать духовенство.
За его стенами быстро собрались беженцы из Глазго, несколько православных баронов со своими людьми, духовенство и те, кто опасался, что следующими станут их дома. Они потребовали от короля гарантий: храмы останутся открытыми, священников не будут преследовать, а виновные в резне понесут наказание.
Александр потребовал сначала подчиниться.
Город отказался.
К концу лета король подошёл к Эдинбургу примерно с десятью тысячами человек. Для Шотландии это была большая армия. Дороги перекрыли, на побережье появилась морская блокада, началась осада.
Александр рассчитывал, что голод решит проблему быстрее мечей.
Именно тогда первые посланцы из Эдинбурга достигли Нортумбрии, а затем Лондона.
«Сколько у вас зерна?»
Ингварь принял посланцев в помещении, где ещё утром разбирал земельный спор между двумя английскими баронами. На столе оставались свитки с печатями, рядом лежала карта с северной границей.
— Сколько погибло в Глазго?
Посланник назвал число и добавил:
— Возможно, больше.
— «Возможно» мне не нужно. Сколько ты видел?
Тот ответил.
— Сколько людей у Александра?
— Говорят, около десяти тысяч.
— А в городе?
— Меньше четырёх.
— Сколько зерна?
Посланник замялся.
Ингварь поднял глаза.
— Вы приехали просить у меня войска и не знаете, сколько у вас зерна?
Через два дня он уже знал значительно больше. Сколько людей находилось в городе, сколько месяцев могли продержаться склады, какие дороги использовала армия Александра, где стояли корабли блокады, какие бароны оставались верны королю, а какие уже посматривали в сторону Эдинбурга.
Кнут застал его вечером над картой.
— Ты снова собираешься воевать?
— Нет.
— Хорошо.
Ингварь провёл пальцем по линии побережья.
— Пока.
Кнут сел напротив.
— Это уже хуже.
— Если Эдинбург падёт, они возьмутся за баронов. Потом за приходы. Через год на нашей стороне границы будет сидеть половина их юга.
— А если вмешаешься?
— Получу войну сразу.
— Хороший выбор.
— Других мне в последнее время почти не дают.
Кнут некоторое время смотрел на карту.
— Олаф?
Ингварь кивнул.
— Олаф.
Приказ в Бамборо
Письмо пришло в Бамборо через несколько дней. Олаф прочитал его дважды, потом положил на стол.
Приказ был достаточно прост: собрать корабли, загрузить продовольствие, прорвать морскую блокаду Эдинбурга и доставить туда зерно. Ингварь отдельно написал, что начинать большую войну без необходимости не следует.
Олаф позвал управляющего портом.
— Сколько можем взять зерна?
Тот назвал число.
— Возьми больше.
— Корабли будут перегружены.
— Значит, возьмём ещё корабли.
— Сколько?
— Пока не перестанешь говорить, что места нет.
Через несколько дней флот вышел в море. На передовых кораблях развевался знакомый знак Морского волка.
Шотландские сторожевые суда заметили его задолго до того, как смогли разглядеть людей на палубах.
— Олаф, — сказал кто-то.
— Сам?
— Похоже.
Часть шотландских кораблей отошла ещё до боя. Остальные попытались перекрыть проход, но нортумбрийские лучники быстро очистили открытые палубы. Олаф не стал преследовать уходящих. Его задача была другой.
К вечеру первые мешки зерна уже разгружали в гавани Эдинбурга.
Горожане встречали нортумбрийцев как спасителей. Олаф отнёсся к этому без особого интереса.
На следующее утро один из местных баронов спросил:
— Когда вы уходите?
Олаф посмотрел на него.
— А почему я должен уходить?
— Ваш брат приказал доставить продовольствие.
— Доставил.
— И всё?
Олаф пожал плечами.
— Это вы у него спросите.
«Я приказал доставить зерно»
Когда известие дошло до Лондона, Ингварь перечитал письмо.
— Он остался?
— Да.
— Я приказал доставить зерно.
— Он доставил.
Ингварь некоторое время молчал.
— Что делает?
— Усиливает стены. Расставил людей на башнях. Выслал разведчиков. Проверяет ворота.
Кнут, сидевший рядом, поднял бровь.
— Ты удивлён?
— Нет.
— Тогда в чём дело?
— В том, что я заранее знал, что он так сделает.
С военной точки зрения Олаф был прав. Стоило нортумбрийскому флоту уйти, как блокада была бы восстановлена. Но теперь война становилась практически неизбежной: родной брат графа Нортумбрии сидел в осаждённом шотландском городе со своей дружиной.
Ингварь мог сколько угодно называть это доставкой зерна.
Александр видел это иначе.
Война без большой битвы
По суше Ингварь поручил действовать Бояну Вышатичу. К нему присоединились нортумбрийские профессиональные воины, люди местных православных баронов и чёрные клобуки, часть которых после английской войны ещё не успела разойтись по новым владениям или отправиться домой.
Один из их командиров спросил:
— Лагерь короля будем брать?
— Нет.
— Тогда что?
Боян указал на дороги.
— Вот это.
— Дороги?
— Еда.
И именно с едой у Александра очень скоро начались проблемы.
Чёрные клобуки не пытались победить десять тысяч человек в открытом поле. Они нападали на то, что позволяло этим десяти тысячам стоять под Эдинбургом. Исчез обоз с мукой. Через день пропало стадо, которое гнали к королевскому лагерю. Потом ночью сгорел мост. Ещё через несколько дней нашли пустые повозки с разбросанной соломой, но не нашли ни лошадей, ни возчиков.
Королевская конница несколько раз пыталась догнать степняков и каждый раз возвращалась ни с чем.
Боян не спешил.
— Сколько ещё? — спросил один из баронов.
— Пока их армия не начнёт есть собственных лошадей.
До этого дело не дошло. Александр понял опасность раньше.
Он решил разбить Бояна.
День под стенами Эдинбурга
Шотландская армия вышла из лагеря рано утром. Александр оставил достаточно людей для наблюдения за городом, но главные силы повёл против Бояна. Если уничтожить нортумбрийский отряд и местных баронов, дороги снова откроются, а Эдинбург рано или поздно останется без еды.
Боян ожидал удара, но не ожидал, что молодой король бросит в него почти всю тяжёлую конницу.
Первый натиск нортумбрийский строй выдержал. Люди сомкнули щиты, копья встретили лошадей, несколько всадников упало прямо перед передней линией.
Второй оказался значительно тяжелее.
Шотландцам удалось продавить один из участков. Строй отступил. Несколько знамен качнулись назад. Боян носился вдоль линии, заставляя людей снова смыкаться.
С городских стен бой был виден почти целиком.
Олаф стоял у башни и смотрел молча.
Рядом находился один из командиров гарнизона.
— Надо ждать, — сказал тот. — Они ещё не устали.
Олаф ничего не ответил.
На поле люди Бояна снова отступили.
— Ингварь бы подождал.
Олаф повернул голову.
— Поэтому он Ингварь.
— А вы что будете делать?
Олаф уже шёл к лестнице.
— Открывайте ворота.
Знак над воротами
Поначалу шотландцы не поняли, что происходит. Потом над воротами появился знак Морского волка.
Его увидели люди Бояна.
Кто-то закричал:
— Олаф!
Нортумбрийская линия, которая ещё минуту назад медленно отходила, остановилась.
Увидели знак и шотландцы.
Из ворот выходила дружина Олафа.
Он не пытался атаковать в лоб. Шотландская конница уже втянулась в бой, её строй растянулся, часть людей находилась далеко впереди, часть ещё подходила. Олаф ударил в бок той массе, которая давила на центр Бояна.
Шотландцы попытались развернуться.
И именно тогда на дорогах за ними появились чёрные клобуки.
Их было недостаточно, чтобы полностью окружить королевскую армию. Но на поле боя иногда важнее не то, сколько людей перекрывает дорогу, а то, сколько людей думает, что дорога перекрыта.
Кто-то первым решил отходить.
Кто-то увидел его и решил, что бегут уже все.
Порядок начал разрушаться.
Александр попытался остановить людей. Он кричал, собирал вокруг себя всадников, даже повёл небольшую группу навстречу людям Олафа.
Потом его конь рухнул.
Когда короля подняли с земли, вокруг уже находились нортумбрийцы.
Через некоторое время Александра привели к Олафу. Молодой король был в грязи, плащ разорван, на лице кровь — неясно, своя или чужая.
Олаф посмотрел на него.
— Кто такой?
Один из дружинников ответил:
— Король Шотландии.
Олаф ещё раз оглядел пленника.
— Этот?
Александр ответил сам:
— Этот.
— Сколько тебе лет?
— Семнадцать.
Олаф хмыкнул.
— Понятно.
— Что тебе понятно?
— Почему ты решил, что это хорошая идея.
Александр хотел что-то ответить, но Олаф уже отвернулся.
— Живым. Никаких цепей. И чтобы никто не решил показать, какой он герой.
Битва закончилась не уничтожением шотландской армии. Большинство людей Александра сумело уйти. Но продолжать осаду Эдинбурга без короля было невозможно.
К вечеру шотландский лагерь опустел.
Брат приезжает разбираться
Олаф отправил в Лондон короткое письмо.
Ингварь прочитал его и почти сразу приказал готовить корабль.
До Эдинбурга он отправился морем.
Когда судно вошло в гавань, Олаф уже ждал на причале.
Ингварь сошёл на берег.
— Ты остался.
— Остался.
— Я приказал доставить зерно.
— Я доставил.
— Потом начал войну.
Олаф пожал плечами.
— Война уже была.
Ингварь посмотрел на него.
— И взял короля.
— Он сам приехал.
Ингварь задержал взгляд ещё несколько мгновений.
— Ругать потом.
— Хорошо.
— Где он?
— В замке.
«Он всё ещё король»
Александра содержали не как обычного пленника. По требованию Олафа ему оставили прислугу, оружие у него, конечно, забрали, но цепей не было. Когда Ингварь увидел выставленную у двери усиленную стражу, он только сказал:
— Он всё ещё король.
На следующий день начались переговоры.
Александр держался хорошо. Если бы не молодой возраст, по разговору трудно было бы догадаться, что человек напротив Ингваря ещё недавно был мальчиком.
— Вы хотите мою корону? — спросил он.
— Нет.
— Тогда чего?
— Чтобы больше не жгли православные кварталы.
— Я не приказывал жечь Глазго.
— Знаю.
— Людей, которые это сделали, наказали.
— Не всех.
— Я наказал тех, чью вину доказали.
— Хорошо.
Александр нахмурился.
— Тогда о чём мы спорим?
— О приказе, после которого это случилось.
— Это моё королевство.
— Пока да.
Александр заметил последние два слова, но ничего не сказал.
Главная проблема обнаружилась очень быстро. Южные православные бароны заявили, что не собираются возвращаться под непосредственную власть Александра. Они не доверяли его обещаниям и после Глазго с Эдинбургом считали, что следующий король или следующий епископ просто попробуют снова.
Ингварь предложил компромисс: южные православные владения переходят под защиту и сюзеренитет графа Нортумбрии, а в оставшейся Шотландии православным гарантируется право свободного богослужения и владения церковным имуществом.
Александр отказался сразу.
— Нет.
Ингварь ничего не сказал.
— Вы предлагаете мне самому отдать землю.
— Да.
— Потому что несколько баронов испугались?
— Потому что они больше не считают, что ты способен их защитить.
— Я их король.
— Поэтому мы и разговариваем с тобой.
На следующий день результат был тем же.
На третий Александр окончательно потерял терпение.
— Я этого не подпишу.
Ингварь откинулся на спинку кресла.
— Хорошо.
Король явно не ожидал такого ответа.
— Что хорошо?
— Значит, придётся сделать иначе.
— Как?
Ингварь несколько мгновений молча смотрел на него.
— Тогда следующим королём станет Олаф.
Александр почти рассмеялся.
— Он не имеет никаких прав на шотландскую корону.
Ингварь кивнул.
— Тогда Генрих.
Теперь Александр уже не улыбался.
— Он король Англии.
— Ну станет ещё и Шотландии. Я его попрошу.
Ингварь немного подался вперёд.
— Как думаете, ваше величество, он будет отказываться?
В комнате стало тихо.
Александр посмотрел на Олафа, который до этого почти не вмешивался в разговор.
— Вы действительно сделаете его королём?
Олаф пожал плечами.
— Я бы предпочёл себя не делать.
— Я спрашиваю не тебя.
— А он тебе уже ответил.
Александр снова посмотрел на Ингваря.
Теперь он понял главное. Ему не угрожали очередным набегом, не требовали денег и даже не пытались доказать какие-то древние права на шотландские земли. Ему объясняли, что если он откажется договариваться, то у победителей достаточно силы, чтобы создать другого короля, а права найдутся потом.
И если кандидатом станет Генрих, спорить о законности можно будет очень долго — но начинать этот спор придётся против Англии, Нортумбрии, Йорка и их союзников одновременно.
— И вы думаете, шотландские бароны его примут?
Ингварь ответил:
— Не все.
— Тогда будет война.
— Да.
— Вы этого хотите?
— Нет.
— Тогда зачем?
— Потому что ты почему-то решил, что это означает, будто я не стану её вести.
Александр долго молчал.
— Дайте мне до утра.
— Дам.
Мир, который уменьшил Шотландию
На следующее утро Александр согласился.
Условия были тяжёлыми, но не уничтожали Шотландию. Южные православные владения выходили из-под непосредственной власти шотландской короны и переходили под покровительство графа Нортумбрии. Их бароны приносили присягу Ингварю; поскольку сам граф вскоре должен был возвращаться в Англию, присягу от его имени принимал Олаф.
В остальной Шотландии православные приходы получали право существовать открыто. Закрытые храмы возвращались общинам там, где это было возможно. Священников нельзя было преследовать только за принадлежность к православной церкви, а мирян — лишать имущества за отказ перейти в католичество.
Католическая церковь при этом не запрещалась и не теряла своего положения в оставшейся части королевства. Ингварю не нужна была перевёрнутая версия того, против чего он только что воевал.
Александр сохранял корону.
Его не водили перед войском в цепях, не заставляли публично просить прощения и не требовали унизительных жестов. Когда пришло время уезжать, Олаф приказал привести ему нового коня взамен убитого.
Александр посмотрел на животное.
— Это подарок?
— Нет.
— Тогда что?
— Твой конь погиб у нас. Было бы глупо отпускать короля пешком.
— Мог бы дать плохого.
— Мог.
— Почему не дал?
Олаф пожал плечами.
— Мне потом брат будет рассказывать, что нельзя унижать королей.
Ингварь, стоявший неподалёку, услышал.
— Буду.
— Вот видишь.
Новые вассалы
Присяга южных баронов прошла уже после подписания мира. Один за другим люди подходили к Олафу, называя свои земли и обещая службу графу Нортумбрии.
Над людьми виднелся знак Морского волка.
Когда церемония закончилась, Олаф некоторое время смотрел вслед последнему барону.
Боян подошёл к нему.
— Не нравится?
— Что?
— Присяга.
— Не люблю, когда передо мной становятся на колени.
— Почему?
Олаф вздохнул.
— Они после этого всегда чего-нибудь хотят.
Боян усмехнулся.
— Теперь ты почти правитель.
Олаф мрачно посмотрел на него.
— Не говори так.
— Почему?
— Ингварь услышит и даст мне ещё какую-нибудь землю.
Цена папской буллы
Во Франции известие о произошедшем приняли значительно спокойнее, чем в Риме. Филипп II выслушал посланника, уточнил несколько деталей и спросил:
— Значит, Александр потерял южные земли?
— Часть, государь.
— Православные церкви остались открыты?
— Да.
— А Ингварь расширил Нортумбрию?
— Да.
Филипп некоторое время молчал.
— Хорошо, что я не стал выполнять папскую просьбу.
Посланник не нашёлся, что ответить.
В Риме итог выглядел куда хуже. Политика, задуманная для остановки распространения православия, дала прямо противоположный результат. В Англии православие пережило попытку уничтожения и вышло из войны сильнее прежнего. Теперь южные шотландские земли оказались непосредственно связаны с Нортумбрией, а в оставшейся части страны православные общины получили официальные гарантии.
За один год владения Ингваря расширились сразу в двух направлениях. После английской войны Генрих передал ему Йоркшир, и Нортумбрия выросла к югу. После шотландского кризиса её власть распространилась ещё и на земли к северу от прежней границы.
Александр II вернулся в своё королевство другим человеком. Он не стал православным и не превратился в друга Ингваря. Но впервые ему пришлось увидеть православие не через донесения духовенства и разговоры о нортумбрийском влиянии. Он увидел православных баронов, которые были готовы сражаться за свои приходы, услышал службу на языке, понятном обычным людям, и, главное, получил слишком наглядный урок того, сколько может стоить попытка решать церковный вопрос одной королевской волей.
Через несколько лет, уже на похоронах самого Ингваря, Александр вспомнит Эдинбург совсем иначе, чем в семнадцать лет. Тогда впервые возникнет вопрос, который пока он ещё не готов был задавать вслух: почему вера, которую он считал чужим политическим инструментом, так легко становилась своей для людей, родившихся в Британии?
Но это будет потом.
А в 1215 году результат был проще.
Папская булла должна была остановить православие.
Вместо этого она стоила Шотландии части её земель.
