Земля за морем
Когда в 1211 году Олаф Ярославич женился на родной сестре шведского короля Эрика X Кнутссона, Ингварь отнёсся к этому браку с тем спокойствием, которое обычно означало, что он уже успел несколько раз пересчитать его политическую выгоду. Швеция лежала далеко от главных нортумбрийских интересов, не требовала от Олафа немедленно вмешиваться в её войны, зато давала семье Ингваря ещё одну опору на другом берегу Северного моря. В приданое за женой Олаф получил богатые прибрежные земли Альвсхамна и вместе с ними небольшой посёлок на месте будущего Шёваргсбю. Богатство, впрочем, существовало пока главным образом на бумаге. Земля была хорошей, гавань удобной, вокруг имелись лес, рыба и достаточно людей, чтобы собирать подати, но самого города ещё не существовало. Несколько десятков дворов теснились у воды, рыбаки вытаскивали лодки прямо на берег, а купеческое судно, если такое сюда заходило, разгружали с помощью лодок. Не было даже церкви. Для человека разумного это было обычное приданое. Для Олафа — место, где почему-то ещё ничего не построили.
Первым появился причал. Потом второй. Затем склад, который почти сразу пришлось расширять. Олаф привёз плотников и мастеров из Нортумбрии, а через знакомых новгородских купцов сообщил, что на западном побережье Швеции появился новый порт, где людям из Новгорода будут рады. Купцы отнеслись к известию без восторга. В Балтике хватало старых торговых путей и проверенных мест, а объяснение «там хороший берег» редко заставляло человека грузить дорогой товар на корабль и отправляться в неизвестную гавань. Поэтому Олаф предложил более убедительный довод — низкие сборы, гарантированное место у причала и защиту его людей. Первые суда пришли посмотреть. Несколько остались зимовать. На следующий год пришли уже знакомые им купцы. Потом знакомые знакомых.
Название Шёваргсбю — городок Морского волка — сначала звучало слишком громко для нескольких улиц, деревянных складов и причалов. Но название оказалось пророческим. Олаф вообще обладал редкой способностью сначала назвать что-нибудь так, будто оно уже существует, а затем заставить окружающих построить это в действительности.
Вместе с купцами появились православные. Для них Олаф поставил деревянную церковь. Она стала первой церковью самого Шёваргсбю — не первой православной рядом с католической, а вообще первой. Поэтому местные жители довольно быстро привыкли к странному для остальной Швеции зрелищу: по воскресеньям туда шли русские купцы, нортумбрийские дружинники, несколько греков, шведские работники гавани, рыбаки и те, кому просто было ближе идти сюда, чем ехать в другой приход. Служили на разных языках, но проповедь старались говорить так, чтобы её понимали местные. Старший среди духовенства, отец Савва, довольно быстро выучил шведскую речь настолько, чтобы объясняться без переводчика.
И именно эта маленькая деревянная церковь начала менять Альвсхамн сильнее, чем рассчитывал сам Олаф.
Эрлинг
Уезжая по своим бесконечным делам, Олаф оставлял Шёваргсбю на ярла Эрлинга. Тот был удобным для него человеком: достаточно знатным, чтобы местные землевладельцы не считали его простым чужеземным управляющим, достаточно самостоятельным, чтобы не спрашивать разрешения на каждую бочку дёгтя, и достаточно осторожным, чтобы понимать разницу между самостоятельностью и попыткой присвоить хозяйство хозяина.
Эрлинг оставался католиком. По крайней мере, так он отвечал, когда его спрашивали.
При этом ближайшей церковью для него постепенно стала церковь в Шёваргсбю. Сначала он заходил туда потому, что присутствие управляющего успокаивало местных: люди видели, что новая вера не запрещена и не представляет угрозы. Потом потому, что там бывали купцы, с которыми после службы удобно было поговорить. Потом перестал искать объяснения.
Однажды в 1212 году Савва встретил его у двери после службы.
— Ты давно сюда ходишь?
— Давно.
— Вижу.
Эрлинг хотел пройти мимо, но священник продолжил:
— На латинской службе когда последний раз был?
Ярл задумался.
— Не помню.
— Совсем?
— Если хочешь число — не скажу.
— А кем себя считаешь?
— В каком смысле?
Савва посмотрел на него.
— В прямом.
Эрлинг сначала хотел отшутиться, но не получилось. Он оглянулся на людей, выходивших из церкви. Большинство знал по именам. Знал, где в храме стоит, когда начинается служба, какие молитвы повторяют чаще, что Савва скажет на великий праздник и почему купцы из Новгорода иногда спорят с ним после службы.
— Католиком, наверное.
— Почему?
На этот вопрос ответа не нашлось.
— Меня так крестили.
— Это я не спрашивал.
Эрлинг помолчал.
— А если я скажу, что хочу креститься у вас?
— Второй раз не станем. Один раз достаточно.
— Тогда что?
— Сначала поговорим. Потом ещё поговорим. Потом посмотрим.
— Долго?
— Ты несколько лет стоял у двери. Несколько недель потерпишь.
Так Шёваргсбю получил первого крупного шведского землевладельца, который принял православие не после диспута с католическими богословами и не по приказу Олафа. Эрлинг просто однажды обнаружил, что уже много лет живёт жизнью общины, к которой формально не принадлежит, и не увидел причины продолжать стоять за её дверью.
Олаф, узнав об этом из письма, ответил значительно короче Саввы:
«Если сам решил — хорошо. Только не заставляй остальных».
На этом богословская часть его участия закончилась.
Хольмгер и очень выгодная дочь
Семейная жизнь Эрлинга оказалась тесно связана с ростом Шёваргсбю. Неподалёку находилось владение ярла Хольмгера Кнутссона из Киппхольма. Сам Киппхольм был ещё меньше Шёваргсбю прежних времён: усадьба, несколько десятков хозяйств, лес и удобный небольшой берег, который Хольмгер до определённого времени воспринимал просто как место, где можно держать лодки.
У Хольмгера была дочь Рагнхильд.
А у Эрлинга не было жены.
Хольмгер заметил совпадение.
К тому времени Шёваргсбю уже начинал страдать от собственного успеха. Хорошие места у воды были заняты, склады дорожали, новые купцы жаловались, что постоянный причал получить невозможно. Особенно недовольны были новгородцы, которые приходили впервые: старые торговые семьи уже договорились с людьми Эрлинга и уступать удобные места не собирались.
Хольмгер однажды приехал к Эрлингу и после разговора о погоде, лошадях и состоянии дороги неожиданно спросил:
— Ты жениться собираешься?
Эрлинг посмотрел на него.
— Собирался когда-нибудь.
— У меня дочь.
— Знаю.
— Хорошая.
— Тоже знаю.
— Значит, половину дела решили.
— Какую половину?
— Ту, где у меня есть дочь, а у тебя нет жены.
Эрлинг рассмеялся.
— А вторая?
Хольмгер сразу стал серьёзнее.
— У меня есть берег.
Вот теперь стало понятно.
Хольмгер предложил простую схему. Если в Шёваргсбю не хватает мест для новых купцов, часть можно отправлять в Киппхольм. Землю под склады он отдаст дёшево, причалы позволит строить, сборы первые годы сделает небольшими. Эрлинг ничего не теряет: старых купцов никто не трогает, а новые всё равно остаются в торговой системе Альвсхамна.
— И при чём здесь Рагнхильд?
— А ты думаешь, я каждому соседу предлагаю своих купцов?
— Моих купцов.
— Пока твоих.
Эрлинг прищурился.
— Вот поэтому ты хочешь свадьбу.
— Я хочу хорошего мужа для дочери.
— И купцов.
— Одно другому мешает?
Не мешало.
Брак состоялся. Судя по всему, оказался счастливым: к возвращению Олафа в Швецию у Эрлинга и Рагнхильд было уже двое детей. Но экономические последствия свадьбы оказались не менее заметными. Эрлинг действительно стал отправлять в Киппхольм тех, кому не хватало места в Шёваргсбю. Хольмгер держал слово: земля была дешёвой, правила понятными, а причал вскоре оказался значительно лучше старой лодочной пристани.
Киппхольм начал расти.
Хольмгер был доволен.
Потом новгородские купцы попросили церковь.
«Если от вашей веры столько серебра»
Хольмгер дал землю почти не раздумывая. Купцам требовался храм — значит, храм удержит купцов. Для него вопрос был не сложнее строительства ещё одного склада.
Савва приехал посмотреть место.
— Здесь?
— Здесь.
— Землю отдаёшь церкви?
— Отдаю.
— Навсегда?
Хольмгер нахмурился.
— Если вы через год уйдёте, зачем мне пустая церковь?
— Значит, не навсегда.
— А сколько тебе надо?
— Мне ничего. Церкви надо понимать, кому принадлежит земля.
После долгого торга Хольмгер всё-таки оформил дарение так, чтобы Савва перестал задавать неприятные вопросы.
Церковь построили.
Через некоторое время Хольмгер появился в Шёваргсбю и сообщил Савве:
— Я тоже хочу стать православным.
Священник посмотрел на него подозрительно.
— Почему?
— Хорошая вера.
— Чем?
— Купцы хорошие.
Савва молчал.
Хольмгер решил объяснить:
— Смотри. Раньше у меня стояли лодки. Теперь корабли. Раньше было два склада. Теперь строю шестой. Раньше никто не хотел землю у берега, теперь спрашивают, сколько осталось. Если от вашей веры столько серебра, почему мне самому не перейти?
Савва медленно перекрестился.
— Нет.
— Что нет?
— Не перейдёшь.
Хольмгер даже растерялся.
— Почему?
— Потому что ты хочешь креститься в склад.
— В какой склад?
— В шестой.
— Я уже крещён.
— Тем более.
Хольмгер ушёл недовольный.
Через неделю пришёл снова. Потом стал чаще появляться на службах. Сначала стоял с видом человека, которому отказали в выгодной сделке и который собирается выяснить причину. Потом начал спрашивать. Некоторые вопросы были простыми, некоторые ставили Савву в тупик именно своей простотой. Постепенно разговоры о причалах исчезли.
Через несколько месяцев Савва сам спросил:
— Всё ещё из-за серебра?
Хольмгер подумал.
— Серебро я и так получаю.
— Вот теперь можно разговаривать.
Примерно к 1218 году ярл Хольмгер был принят в православную церковь.
Для Швеции это имело неожиданно большое значение. Эрлинга ещё можно было считать человеком Олафа. Он управлял его городом, был связан с его дружиной и жил среди православных купцов. Хольмгер был другим. Шведский ярл, владелец собственной земли, тесть Эрлинга, человек, которого никто не привёз из Нортумбрии и не назначил управлять чужим владением.
Православие впервые начало выходить за границы Шёваргсбю.
Олаф уезжает воевать
В 1215 году развитие города внезапно осталось почти без его хозяина.
Из Англии пришли известия о смерти Ричарда, регентстве Беренгарии и начале преследований православных. Затем пришло письмо Ингваря.
Олаф собрал лучшие корабли, значительную часть дружины и ушёл в Нортумбрию.
Перед отплытием он вызвал Эрлинга.
— Деньги считать умеешь?
— Умею.
— Купцов не обижать?
— Постараюсь.
— «Постараюсь» плохо.
— Не буду.
— С королём не ссориться.
— Каким?
Олаф задумался.
— Хороший вопрос. Пока с Эриком.
— А если сменится?
— Тогда сначала узнай, кто победил.
Эрлинг усмехнулся.
— Ещё что?
— Город не сожги.
— Сам?
— Лучше вообще никто.
Олаф уехал.
Он рассчитывал вернуться значительно раньше.
Но английская война затянулась, затем появились Йорк, Лондон, Шотландия, новые земли, пленные короли и огромное количество дел, которые Ингварь почему-то считал необходимым поручать именно младшему брату.
Шёваргсбю остался Эрлингу.
И, как выяснилось, прекрасно пережил отсутствие Олафа.
Король умер, а наследник ещё не родился
10 апреля 1216 года умер шведский король Эрик X Кнутссон.
Для Олафа это была не только смерть шурина. Его жена была родной сестрой покойного короля, а пятилетний Рюрик — внуком короля Кнута Эрикссона и племянником Эрика X. При этом собственный сын Эрика ещё не родился: королева Риксса была беременна.
Шведская корона никогда не переходила автоматически от отца к старшему сыну. Сильнейшие роды выбирали среди людей, имевших династические права и, что было не менее важно, способных эти права защитить. В результате королём стал молодой Юхан Сверкерссон.
Но не всех это устраивало.
Через некоторое время в Нортумбрию прибыли несколько шведских знатных людей.
Олаф принял их, предполагая услышать новости о владениях.
Старший посол сказал:
— Мы приехали говорить о вашем сыне.
Олаф нахмурился.
— Что натворил?
— Ничего.
— Тогда зачем вы приехали?
— Рюрик — внук Кнута Эрикссона. Сын сестры Эрика. Его кровь не хуже крови Юхана.
Олаф несколько секунд смотрел на них.
— Ему пять.
— Короли вырастают.
— Иногда.
— Пока он мал, при нём будет совет.
Олаф сразу понял то, чего послы предпочитали не произносить.
— Где должен жить король Швеции?
— В Швеции.
— Значит, Рюрик должен ехать в Швецию.
— Разумеется.
— А кто будет отвечать за него?
Послы переглянулись.
— Пока он ребёнок, присутствие отца было бы желательно.
Олаф усмехнулся.
— Вот теперь понятно.
— Что?
— Вы приехали не за Рюриком. Вы приехали за мной.
— Мы предлагаем корону вашему сыну.
— А войну мне.
Никто не возразил.
Олаф встал и подошёл к окну.
Рюрик в это время находился вместе с матерью здесь же, в Нортумбрии. Пятилетний мальчик, который ещё недавно пытался уговорить одного из дружинников дать ему настоящий меч, внезапно оказался подходящим кандидатом на одну из самых беспокойных корон Северной Европы.
— Если я соглашусь, Юхан откажется?
Молчание.
— Его сторонники признают Рюрика?
Снова молчание.
Олаф повернулся.
— Значит, война.
— Возможно.
— У меня уже есть одна.
— Шведская корона может больше не представиться вашему сыну.
— Значит, не представится.
Посол хотел продолжить, но Олаф поднял руку.
— Ему пять. Я не повезу пятилетнего сына через море, чтобы поставить его между двумя армиями. И сам не поеду править Швецией вместо него.
— Это отказ от его прав?
— Нет.
Олаф посмотрел прямо на посла.
— Это отказ начинать войну сегодня.
Послы уехали ни с чем.
Сам Олаф вскоре почти забыл этот разговор.
Шведы — нет.
Старый порт и новый
Пока Олаф воевал в Британии, Шёваргсбю продолжал расти. И это рано или поздно должно было привлечь внимание людей, которые собирали королевские доходы.
Примерно в сорока километрах находился Лёдёсе — старый торговый центр западной Швеции, с королевским двором, монетой, церквями и давно сложившимися торговыми порядками. На его фоне Шёваргсбю ещё недавно выглядел деревней. Теперь из Лёдёсе всё чаще приходили рассказы о кораблях, которые предпочитают новый порт, о новгородских складах и о серебре, проходящем через руки людей Олафа.
В 1217 году разобраться с этим приехал Эскиль Магнуссон, законоговоритель Вестергётланда и один из влиятельнейших людей области.
С ним приехал младший брат.
Биргер Магнуссон.
Эрлинг встретил их у пристани.
Эскиль представил спутника:
— Мой брат, Биргер. Гостил у меня. Я сказал, что собираюсь сюда, и он увязался.
Молодой Биргер возразил:
— Ты сказал, что здесь можно увидеть Олафа Ярославича.
— Я сказал, что это его город.
Эрлинг покачал головой.
— Тогда зря ехали. Олафа здесь нет.
Биргер посмотрел на гавань.
У причалов стояли корабли. На берегу таскали тюки. Между складами двигались телеги, слышалась русская и шведская речь, дальше строили ещё одно здание.
— Тогда не совсем зря.
Эскиль усмехнулся.
— Я тоже надеялся его увидеть.
— Зачем? — спросил Эрлинг.
— Хотел посмотреть на человека, о котором столько рассказывают. Мэн, Ирландия, море, английская война, Лондон…
Эрлинг вздохнул.
— Вы просто никогда не обсуждали с ним ремонт причала.
Сколько стоит город
Настоящая причина приезда Эскиля обнаружилась вскоре.
Они сели считать деньги.
— Раньше здесь платили короне установленную сумму, — сказал Эскиль.
— Платили.
— Тогда здесь было сколько дворов?
Эрлинг назвал число.
— А сейчас?
— Больше.
— Насколько?
— Именно поэтому вы приехали?
— Именно.
Спор длился долго. Эскиль не пытался отобрать владение Олафа или поставить здесь королевского управляющего. Он хотел другого: если город вырос, королевский доход тоже должен вырасти.
— Вы берёте деньги с кораблей? — спросил он.
— За причал, разгрузку, склады.
— Корабль куда приходит?
— В Шёваргсбю.
— Шёваргсбю стоит на чьей земле?
— Олафа.
— А земля Олафа где находится?
Эрлинг понял, куда идёт разговор.
— В Швеции.
— Вот. Корабли прибывают на земли шведской короны. Вы берёте с них деньги. Справедливо будет, если деньги будет брать и корона.
— Причалы строил Олаф.
— Не спорю.
— После шторма их ремонтируем мы.
— Хорошо.
— Лес покупаем мы.
— Хорошо.
— Плотникам платим мы.
— Эрлинг, если ты перечислишь мне всех плотников по именам, налог от этого не исчезнет.
Биргер до этого в основном слушал.
— Можно брать серебро с каждого корабля.
Эрлинг повернулся к нему.
— Можно.
— Тогда зачем считать дворы?
— Потому что корабли уйдут в Киппхольм.
Биргер нахмурился.
— Обложить и Киппхольм.
— Тогда часть уйдёт дальше.
Эскиль посмотрел на брата.
— Именно поэтому ты пока просто слушаешь.
Биргер замолчал.
В итоге договорились считать полные городские дворы — постоянные торговые и ремесленные хозяйства — отдельно от временных складов. Церковная земля в расчёт не входила, владения самого Олафа и военные постройки тоже. Дополнительно город должен был отдавать короне согласованную долю доходов от морской торговли. Эскиль начал с заметно большей суммы. Эрлинг торговался до тех пор, пока её почти не сократили вдвое.
Но окончательно договор подписывать отказался.
— Я управляю городом. Земля не моя.
— Олаф в Англии.
— Поэтому пошлю ему.
— Сколько ждать?
— Смотря где он сейчас воюет.
Три страницы ради одной цифры
Письмо нашло Олафа в Англии.
Писец читал долго. Эрлинг подробно изложил старые обязательства, новые требования, количество дворов, положение складов, предложение Эскиля, встречное предложение, положение Киппхольма и ещё несколько обстоятельств.
Олаф перебил:
— Сколько?
Писец назвал итоговую сумму.
— Город может платить?
— Эрлинг пишет, что да.
— Он торговался?
Писец нашёл нужное место.
— Эскиль сначала требовал почти вдвое больше.
— Тогда пусть платит.
Писец посмотрел на оставшуюся часть письма.
— Здесь ещё три страницы.
— Зачем?
— Эрлинг объясняет условия.
— Мы уже решили.
— Нужна ваша печать.
— Давай.
Так Шёваргсбю получил новое соглашение с короной.
Эскиль остался доволен не всем, но достаточно. Корона теперь получала больше серебра, права Олафа были подтверждены, а сам город не оказался задушен поборами.
Во время визита братья успели увидеть и православную церковь.
Биргер спросил Эрлинга:
— Русские?
— Некоторые.
— А остальные?
— Шведы.
— Православные?
— Да.
— И ты?
— Теперь да.
Биргер посмотрел на него дольше, чем требовалось.
Эскиль сразу сказал:
— Не начинай.
— Я ничего не сказал.
— Поэтому и говорю заранее.
Никакого спора не последовало. Для Эскиля куда важнее было понять, сколько серебра проходит через гавань. Биргер же смотрел на всё: на склады, стены, корабли, людей Эрлинга, дорогу в сторону Киппхольма.
Не как враг.
Просто очень внимательно.
Перед отъездом он всё-таки спросил:
— Говорят, Олаф действительно сражается саблей?
Эрлинг усмехнулся.
— Действительно.
— И сам ходит в бой?
— К сожалению.
Эскиль вздохнул.
— Биргер, ты приехал со мной считать налог или слушать сказания?
— Налог считаешь ты.
— А Олафа всё равно нет, — напомнил Эрлинг.
Это был первый раз, когда Биргер Магнуссон приехал в город Олафа Ярославича.
Самого Олафа он тогда так и не увидел.
Шведская земля меняется
К 1219 году вокруг Шёваргсбю уже можно было говорить о маленьком православном поясе. Сам город оставался его центром. В Киппхольме стояла своя церковь. В нескольких соседних селениях появлялись люди, просившие священников приезжать хотя бы по большим праздникам. Ещё один местный землевладелец заинтересовался новой церковью, хотя пока не собирался менять веру.
Проблемой неожиданно стали не противники православия, а нехватка духовенства.
Савва однажды написал Кнуту, что ему нужны священники.
Ответ пришёл через несколько месяцев.
Кнут обещал людей, но добавлял, что священники нужны ему самому в Англии, Уэльсе, Ирландии и теперь ещё в шотландских землях.
Савва прочитал письмо Эрлингу.
— Значит, не пришлёт?
— Пришлёт.
— Когда?
— Когда найдёт.
— А до этого?
Савва посмотрел на молодых шведов, уже помогавших при церкви.
— Будем учить своих.
Так начался процесс, который был важнее строительства ещё одного храма. Православие в Швеции переставало полностью зависеть от священников, прибывших из Новгорода или Британии.
Оно начинало говорить местными голосами.
Король Юхан и далёкая война
Большая Швеция тем временем жила своими делами. Юхан Сверкерссон взрослел, вокруг него менялись советники и союзы. В 1220 году пришла новость о походе на восток, в Финляндию. Король и его люди рассчитывали укрепить там шведское влияние, но поход закончился плохо. Финны оказались многочисленнее и значительно менее склонны признавать чужую власть, чем ожидали в королевском окружении. Люди вернулись с потерями и без тех результатов, ради которых отправлялись.
В Шёваргсбю эту новость обсуждали несколько дней.
Потом снова начали обсуждать цены на соль.
Эрлинг прекрасно понимал, что именно в этом и состоит его задача. Шведские короли могли ходить в походы, бароны — спорить о престоле, Ингварь — перекраивать Англию, Олаф — воевать неизвестно где.
Корабль всё равно должен был разгрузиться вовремя.
Олаф возвращается
В 1221 году Олаф наконец вернулся в Шёваргсбю.
Он ожидал увидеть город больше, чем оставил. Письма Эрлинга он получал регулярно, хотя читал их обычно значительно менее внимательно, чем хотелось автору.
Но одно дело читать о новых складах.
Другое — войти в гавань и обнаружить, что берег изменился.
Кораблей было столько, что его собственному судну пришлось ждать, пока освободят место. На причале стояли склады, которых он не помнил. За старой улицей появилась новая. Церковь уже не казалась большой на фоне окружающей застройки. За городом были видны новые дома.
Олаф долго смотрел с палубы.
— Это Шёваргсбю?
Один из моряков решил, что вопрос серьёзный.
— Да.
— Я вижу.
Эрлинг встретил его на берегу.
— Наконец-то.
Олаф показал рукой на гавань.
— Что это?
— Город.
— Я оставлял тебе город.
— Да.
— Откуда взялось всё остальное?
Эрлинг подумал.
— Само получилось.
Олаф посмотрел на него.
— Никогда больше так не говори.
Потом выяснилось остальное.
У Эрлинга появилась жена.
— Рагнхильд.
— Дочь Хольмгера?
— Да.
— Когда?
Эрлинг назвал год.
— Почему я не помню?
— Ты прислал подарок.
— Какой?
— Серебро.
— Значит, писец выбрал.
Потом появились дети.
Двое.
Олаф посмотрел на мальчика, потом на маленькую девочку.
— Это тоже само получилось?
Рагнхильд засмеялась.
Эрлинг ответил:
— Здесь я участвовал.
— Уже лучше.
Потом Олаф узнал про Киппхольм.
— Хольмгер построил порт?
— Небольшой.
— Зачем?
— Купцы не помещались здесь.
— И ты отдал ему купцов?
— Только тех, кому не было места.
— Он теперь зарабатывает?
— Хорошо.
Олаф задумался.
— Он хотя бы доволен?
Эрлинг посмотрел на Савву, который как раз подошёл к ним.
— Очень.
— Почему ты так сказал?
Савва ответил:
— Он ещё и православный.
Олаф медленно повернулся к Эрлингу.
— Кто обратил Хольмгера?
Тот выдержал паузу.
— Новгородцы.
— Купцы?
— В некотором смысле.
Историю пришлось рассказать полностью.
К концу Олаф уже смеялся.
— То есть он хотел креститься, потому что у него стало больше складов?
— Сначала.
— А Савва отказал?
— Да.
Олаф посмотрел на священника.
— Правильно.
Савва удивился:
— Я думал, ты скажешь, что надо было брать сразу.
— Зачем? Он бы потом потребовал ещё два причала за крещение.
Человек, который хотел посмотреть на Олафа
Вечером Эрлинг вспомнил ещё кое-что.
— Вас четыре года назад хотел увидеть Эскиль Магнуссон.
— Зачем?
— Он хотел от вас денег.
— Знаю. Получил.
— Ещё хотел встретиться.
— Зачем? Я ему уже заплатил.
— Говорил, хочет посмотреть на знаменитого воина.
Олаф задумался.
— И четыре года ждал?
— Нет. Уехал.
— Разумный человек.
— С ним был младший брат. Биргер.
— Какой Биргер?
— Магнуссон.
— Что хотел?
— Тоже вас увидеть.
— И?
— Тоже не дождался.
— Ещё разумнее.
Эрлинг не стал добавлять, что молодой Биргер куда больше времени провёл, рассматривая гавань, склады и укрепления, чем расспрашивая о знаменитом хозяине города.
Тогда это казалось совершенно неважным.
Город, которому больше не нужен хозяин каждый день
На следующий день Олаф объехал свои земли.
Он увидел Киппхольм, новые склады Хольмгера, церковь, дороги, которых раньше не было, и несколько селений, где его приветствовали люди, уже называвшие себя православными. Увидел новые причалы Шёваргсбю, мастерские, корабельных плотников, торговые дворы и детей, родившихся здесь после его отъезда.
Вечером они с Эрлингом стояли у гавани.
— Сколько людей теперь живёт в городе?
Эрлинг ответил.
Олаф присвистнул.
— А дружины?
Эрлинг назвал число.
— Серебра в казне?
Эрлинг назвал и это.
Олаф повернулся к нему.
— Почему Ингварь ещё не знает?
— Знает.
— Откуда?
— Я ему писал.
Олаф нахмурился.
— А мне?
— Тоже.
— Значит, слишком длинно.
Некоторое время они смотрели на корабли.
— Я не приказывал тебе заводить двух детей, тестя, второй порт и половину православной Швеции.
— Не половину.
— Я знаю.
— Тогда зачем сказал?
— Звучало лучше.
Олаф ожидал, что после его возвращения придётся снова брать управление в собственные руки.
Но постепенно понял вещь, которая ему сначала не понравилась.
Шёваргсбю больше не нуждался в нём каждый день.
Эрлинг управлял городом. Купцы знали правила. Хольмгер развивал Киппхольм. Местные люди строили корабли и склады. Савва готовил местное духовенство. Королевские сборы платились. Права Олафа признавались.
Он мог уехать — и город продолжал жить.
Для человека, привыкшего лично вести корабль в шторм и первым входить в бой, это было почти оскорбительно.
Но именно это означало, что город действительно состоялся.
Олаф ещё не знал, насколько скоро это окажется важно.
До смерти Ингваря оставался всего год.
