Ничто не предвещало беды
Весной 1215 года ничто не предвещало беды. Более того, впервые за многие годы могло показаться, что Англия наконец входит в эпоху спокойствия. Ричарду Львиное Сердце было пятьдесят семь лет. Для человека начала XIII века это уже был солидный возраст, а для короля, половину жизни проведшего в походах, осадах и битвах, почти чудо. Но Ричард всё ещё оставался крепок, ездил верхом, охотился, участвовал в советах и говорил громче многих молодых баронов. Главное же — рядом подрастал его сын. Генриху исполнилось тринадцать, и Ричард вполне мог рассчитывать ещё несколько лет лично готовить наследника к власти, а затем передать ему корону без обычной для малолетнего монарха борьбы за регентство.
Казалось устойчивым и религиозное устройство страны. Особенно хорошо это было видно в Лондоне. В районе Святого Павла рядом существовали два больших центра городской религиозной жизни. Один — старый католический собор Святого Павла, другой — православная церковь Святого Николая. В большие праздники оба храма оказывались переполнены. Католики и православные шли каждый к своей службе, но затем торговались на одних рынках, пользовались услугами одних ремесленников, вместе тушили пожары, делили городские кварталы и нередко состояли в родстве. Беренгария Наваррская, жена Ричарда и мать наследника, оставалась убеждённой католичкой, и никто не мешал ей исповедовать свою веру. Католические монастыри продолжали действовать, католические священники служили открыто, а православная церковь после Томоса 1211 года уже не выглядела временным придатком нортумбрийской политики. Казалось, что найден порядок, при котором обе традиции смогут существовать рядом.
А потом во время одного из весенних пиров Ричард выронил кубок.
Сначала сидевшие рядом даже засмеялись. Король никогда не отказывался от хорошего вина, и кто-то успел пошутить, что Львиное Сердце наконец встретило врага, победившего его без меча. Но Ричард попытался ответить и не смог. Одна сторона лица словно обмякла, слова превратились в невнятные звуки, правая нога не послушалась. Через мгновение человек, переживший десятки сражений, лежал на каменном полу.
Позднее, разумеется, заговорили об отравлении. У Ричарда было слишком много врагов, а последующие события сделали версию заговора особенно привлекательной. Но никаких убедительных доказательств яда так и не появилось. Судя по описаниям очевидцев, наиболее вероятной причиной был тяжёлый инсульт. Ричард прожил ещё несколько дней, временами приходил в сознание, но полноценно говорить уже не мог.
Через несколько дней король умер.
И только тогда выяснилось, насколько многое в Англии держалось не на законах и учреждениях, а на одном человеке.
Внезапная смерть короля Ричарда Львиное Сердце
Король тринадцати лет
Генриха провозгласили королём без серьёзного сопротивления. Его права никто не оспаривал, а Ричард успел сделать достаточно, чтобы не оставить сыну опасного соперника. Проблема заключалась в возрасте. Тринадцатилетний король не мог самостоятельно управлять огромными владениями Плантагенетов, и естественной регентшей стала его мать — Беренгария Наваррская. Она происходила из старого королевского дома, пользовалась уважением при дворе и искренне любила сына.
Именно поэтому последующие события нельзя объяснять тем, что Беренгария якобы всю жизнь мечтала уничтожить православие. Почти четверть века она прожила рядом с православным мужем. Она знала Ингвара, Кнута, Освальда, видела, как её сын воспитывается в православной традиции, и долгое время мирилась с этим. Освальда она недолюбливала — старый митрополит слишком сильно влиял на Генриха и позволял себе говорить королеве то, что не решались говорить бароны. Но она прекрасно помнила и другое: именно Освальд когда-то спас жизнь её мужа.
Однако после смерти Ричарда вокруг регентши быстро сложился круг людей, считавших, что история дала им последний шанс. Католические иерархи, папские легаты, Уильям де Моубрей, Уильям де Форс, Юстас де Весси, Ричард де Перси и другие бароны начали убеждать Беренгарию, что прежний порядок был не настоящим миром, а временным отступлением перед схизмой. Одни говорили о спасении душ, другие — об чрезмерном влиянии Бамборо на английские дела, третьи прекрасно умели соединять религиозные лозунги с политической выгодой.
— Пока был жив Ричард, это был его выбор, — заметил однажды Моубрей. — Теперь Англией будет править его сын.
— Он уже правит, — холодно ответила Беренгария.
— Конечно, ваше величество. Но кто учит его, как именно следует править?
Ответа не требовалось.
Освальд.
За Освальдом стоял Кнут. За Кнутом — Линдисфарн. За Линдисфарном — Ингвар. А с 1211 года существовал ещё и Томос, превращавший всю эту систему из личной договорённости нескольких людей в самостоятельную церковь.
Решающим оказался совсем другой аргумент.
— Ваш сын православный потому, что сам выбрал эту веру, — спросил один из папских прелатов, — или потому, что с детства рядом с ним не оставили никого, кто позволил бы ему выбрать другую?
Это было несправедливо. Генриха никто не заставлял. Освальд меньше всех походил на человека, способного требовать веры силой. Но для матери-католички вопрос прозвучал страшно убедительно.
Рим возвращается
Папский престол тогда занимал Иннокентий III — один из наиболее влиятельных понтификов Средневековья. Для Рима Линдисфарнский Патриархат уже давно перестал быть забавной особенностью далёкой Нортумбрии. Православные общины появлялись в Англии, Уэльсе, Ирландии, Шотландии и даже во французских владениях Плантагенетов. Пока речь шла об Ингваре и нескольких русских монастырях, ситуацию ещё можно было терпеть. Теперь возникала собственная западная православная церковь, причём канонически связанная с Константинополем.
В 1215 году должен был собраться Четвёртый Латеранский собор, и католическая партия прекрасно понимала, что момент почти идеален. Ричард умер. Генрих несовершеннолетний. Регентша — католичка. Если подождать ещё несколько лет, Англия получит взрослого православного короля, воспитанного Освальдом и опирающегося на Маршала, Ингвара и Линдисфарн.
Сам Иннокентий поначалу выражался осторожнее многих английских сторонников. Из Рима приходили слова о восстановлении церковного единства и возвращении заблудших под власть истинной церкви. Но осторожность очень быстро стала удобным политическим инструментом.
— Святой отец действительно одобрит это? — спросила Беренгария во время одного из последних совещаний.
Папский прелат наклонил голову.
— Его Святейшество желает возвращения заблудших овец в единую церковь.
— Я спросила не об этом.
Последовало короткое молчание.
— Рим не осудит вас, ваше величество.
Иногда именно таких слов достаточно, чтобы человек сделал то, на что ещё вчера не решился бы.
Лондонский эдикт
Документ, который позднейшие православные хроники назовут Лондонским эдиктом, был написан сухим канцелярским языком. В нём не говорилось о будущих кострах и гражданской войне. Там рассуждали о восстановлении единства английской церкви, прекращении незаконной схизмы и возвращении верующих под власть законных пастырей.
Но смысл был предельно прост. Православное богослужение на всей территории Английской короны запрещалось. Храмы и монастыри должны были перейти под управление католической иерархии. Священникам давался срок для признания власти Рима. Продолжение службы после этого срока объявлялось упорством в ереси и могло караться смертью.
Самым опасным пунктом было то, что эдикт распространялся и на Нортумбрию.
Когда текст прочитали на королевском совете, Уильям Маршал долго смотрел на нужную строку, затем поднял глаза на Беренгарию.
— Ваше величество, вы понимаете, что здесь написано?
— Я умею читать, милорд Маршал.
— Вы только что приказали Ингвару Ярославичу уничтожить дело всей его жизни.
— Я приказала вассалу английской короны исполнить волю короны.
Маршал тяжело вздохнул.
— Именно это я и сказал.
Первый, кто подчинился
Первое вооружённое столкновение произошло не в Лондоне, а в самой Нортумбрии. Большинство местных баронов даже не рассматривали возможность исполнить эдикт, но нашлось исключение. Гуго де Равенсворт, владевший землями неподалёку от Карлайла, оставался католиком и давно раздражался усилением православных бояр и служилых людей. Получив королевскую грамоту, он объявил, что долг всякого вассала — повиноваться законной регентше.
Люди Равенсворта закрыли местный православный храм, арестовали священника и поставили на двери печать барона. Новость быстро дошла до Бамборо.
— Что будем делать? — спросил Кнут.
Ингвар даже не поднял головы от письма.
— Бояна позовите.
Боян Вышатич прибыл с несколькими сотнями дружинников. Равенсворт встретил его вооружёнными людьми.
— Королева-регент приказала закрыть храм.
Боян посмотрел на дверь.
— Кто её закрыл?
— Я исполнил приказ короны.
— Я спросил, кто закрыл дверь.
Барон помолчал.
— Я.
— Вот теперь понятно.
— Вы выступаете против воли английской короны.
— Когда королева станет графом Нортумбрии, тогда и будет распоряжаться нортумбрийскими храмами.
Люди Равенсворта всё-таки попытались сопротивляться. Стычка продолжалась недолго. Несколько человек погибли, остальные сложили оружие. Барона арестовали, священника освободили, печать сорвали, храм вновь открыли.
Так была пролита первая кровь.
Последняя проповедь Освальда
В Лондоне тем временем оставался человек, который лучше многих понимал, куда всё идёт. Освальду Йоркскому было около семидесяти. Когда-то он был сыном свободного крестьянина, потом русским дружинником, афонским монахом, человеком, спасшим Ричарда от стрелы, духовником короля и наконец митрополитом Лондонским и всея Англии.
Он мог уехать.
Уильям Маршал практически потребовал этого.
— Через два дня я смогу вывести вас из города.
— Зачем?
Маршал несколько мгновений смотрел на него.
— Потому что вас собираются арестовать.
— Я догадался.
— Тогда почему вы ещё здесь?
Освальд пожал плечами.
— Потому что здесь моя паства.
— Ваша паства будет очень утешена тем, что её митрополит сгорел вместе с ней.
Освальд посмотрел на старого рыцаря.
— Ты всегда умел поддержать человека.
На следующий день за ним пришли. При Освальде находился старый меч, который он носил ещё во времена русской дружины. Один из молодых священников попытался схватиться за оружие, но старик остановил его. Перед глазами снова возникло давнее видение и слова:
Когда придёт твой час — не бери меч.
Освальд снял клинок с пояса и положил его на стол.
— Сегодня он нам не понадобится.
Еретик
Суд был коротким. Освальду предложили признать власть Рима, отказаться от подчинения Линдисфарну и публично покаяться. Взамен обещали жизнь. Некоторые даже были готовы сохранить ему сан.
Освальд выслушал всё до конца.
— Значит, я должен сказать, что тридцать лет учил людей лжи?
— Вы должны признать своё заблуждение.
— А если я не заблуждался?
— Тогда вы упорствуете в ереси.
Освальд кивнул.
— Значит, мы наконец разобрались.
Генрих узнал о приговоре слишком поздно. Он ворвался к матери без разрешения.
— Отмените это.
— Генрих…
— Он спас отца!
— Я помню.
— Он учил меня.
— Именно поэтому это необходимо.
Мальчик смотрел на неё так, словно видел впервые.
— Необходимо кому?
Беренгария не ответила.
Освальда Йоркского сожгли публично. Он не произнёс длинной речи и никого не проклял. Когда ему предложили отречься в последний раз, старик лишь покачал головой.
Позднейшие хроники приписывали ему перед смертью фразу:
— Господи, прости их, ведь не ведают что творят.
Возможно, её придумали. Но звучала она настолько по-освальдовски, что ей поверили.
Два храма
Особенно страшно тот день выглядел возле Святого Павла. Ещё недавно здесь одновременно были переполнены два храма. Теперь двери католического собора оставались открыты, а двери православной церкви Святого Николая выбивали топорами.
Костёр Освальда должен был запугать православных. Вместо этого он выпустил наружу всё, что годами удерживал авторитет Ричарда. По городу поползли слухи, будто православные готовят месть. Кто первым ударил, установить потом было невозможно. Через несколько часов это перестало иметь значение. Нападали на дома, разбивали иконы, грабили лавки православных купцов. Православные тоже начали вооружаться. Городская стража в одних кварталах пыталась остановить погромщиков, в других присоединялась к ним.
К утру Лондон увидел баррикады, трупы на мостовых и дым над домами.
Уильям Маршал понял, что следующим придут за ним. Отряд, потребовавший явиться на регентский совет, получил отказ. Через несколько часов к его дому пришли уже вооружённые люди.
— Милорд, именем регентши сложите оружие!
Маршал опустил забрало.
— Передайте её величеству, что я всю жизнь служил королям Англии.
— Король несовершеннолетний!
— Но, насколько мне известно, существует.
Люди Маршала прорубились к городским воротам и покинули Лондон.
Мальчик и мать
Для Генриха всё происходившее оказалось страшнее, чем для любого взрослого участника конфликта. Он любил мать. Это обстоятельство позднейшие хронисты часто старались упростить, но Беренгария была женщиной, сидевшей возле его постели во время болезней, рассказывавшей о Наварре и утешавшей после смерти отца. И теперь та же женщина позволила сжечь человека, которого Генрих воспринимал почти как деда.
— Когда-нибудь ты поймёшь, — сказала Беренгария.
Генрих долго молчал.
— Он говорил мне почти то же самое.
— Кто?
— Освальд. Что некоторые вещи я пойму, когда стану старше.
Королева сделала шаг к сыну.
— Генрих…
Он отступил.
— Только он никогда не просил меня вас ненавидеть.
Даже тогда Генрих ещё не решил бежать. Он просто не знал, кому верить. Каждый взрослый предлагал готовый ответ. Одни называли Освальда еретиком, другие мучеником. Мать утверждала, что спасает Англию и душу сына. Советники говорили о нортумбрийском заговоре.
И однажды Генрих сделал самое некоролевское из всего, что мог сделать.
Он один вышел в город.
Иоанн
Охрана после смерти Ричарда ещё не успела превратить жизнь Генриха в тюрьму. Никому не приходило в голову, что тринадцатилетний король просто уйдёт. Он надел простую одежду, дождался суматохи при смене караула и выбрался через хозяйственный двор.
Лондон оказался страшнее, чем он ожидал. На одних улицах торговали рыбой и спорили о цене хлеба, на других ещё пахло гарью. Заколачивали окна разграбленных домов, возле православных храмов стояла стража, на стенах виднелись следы пожаров.
Возле одного переулка Генрих заметил мальчика примерно своего возраста. Лицо показалось знакомым.
— Я тебя видел, — сказал тот.
— Где?
— У Святого Николая. Ты приходил с владыкой Освальдом.
Генрих вспомнил. Сын одного из православных священников. Они несколько раз мельком встречались после службы и даже разговаривали.
— Иоанн?
— Да.
Теперь он выглядел совсем иначе: грязная одежда, порванный рукав, синяк под глазом, небольшой мешок за плечом.
— Где твой отец?
Иоанн ничего не ответил.
— Его убили?
Мальчик кивнул.
— И мать.
Дом священника разгромили в первые часы погрома. Отца вытащили на улицу. Мать попыталась его защитить. Иоанн спасся потому, что отец успел вытолкнуть его через заднюю дверь.
— Кто это сделал?
— Не знаю.
— Солдаты?
— Были солдаты. Были просто люди.
— По приказу королевы?
Иоанн посмотрел на него.
— Я не знаю, какие у королевы были приказы. Я знаю, что моих родителей больше нет.
Эти слова Генрих запомнил на всю жизнь.
«Возьми меня с собой»
Только теперь Генрих заметил дорожный мешок.
— Куда ты идёшь?
— На север.
— Куда?
— В Бамборо.
Генрих переспросил:
— В Бамборо?
— Там Ингвар. Там Патриарх. Говорят, там православных не трогают.
— Это далеко.
— Знаю.
— Ты один?
Иоанн пожал плечами.
— Теперь да.
Генрих посмотрел на него и вдруг понял, что решение уже принято.
— Возьми меня с собой.
Иоанн несколько секунд молчал.
— Ты же король.
— Знаю.
— Тебя будут искать.
— Тоже знаю.
— Нас могут повесить.
— Меня, думаю, нет.
Иоанн посмотрел на него.
— Очень утешает.
Так началась дружба, которой предстояло продлиться всю их жизнь.
Два беглеца
Генрих вернулся во дворец и собрал всё, что мог унести незаметно: несколько серебряных монет, мелкие деньги, пару небольших драгоценностей, дорогую застёжку, тёплый плащ, сменную рубаху. Из кухни удалось вынести хлеб, сыр и кусок солонины. Оружие ограничилось ножом.
У Иоанна было несколько монет, которые мать успела спрятать в его одежду, и небольшой крест отца.
— Его можно продать, если совсем не останется денег, — заметил Генрих.
— Нет.
— Даже если будем голодать?
— Даже если будем голодать.
Генрих больше не спорил.
Ночью они покинули Лондон.
До Бамборо предстоял огромный путь. По дорогам и обходным тропам он получался почти в пятьсот километров, а для двух тринадцатилетних мальчиков — почти отдельной жизнью.
Дорога на Север
Путешествие заняло почти два месяца. Для Генриха эти недели стали школой, которой не мог дать ни один наставник. Освальд когда-то специально водил его по рынкам и деревням и говорил: «Вот Англия. Та, которой ты однажды будешь править». Теперь рядом не было ни Освальда, ни стражи, ни слуг.
Они шли пешком, иногда ехали на телегах, помогали возчикам за еду, ночевали в сараях, дешёвых постоялых дворах, церковных притворах и однажды просто под деревом. Генрих впервые узнал, как болят ноги после целого дня дороги, как выглядит последняя монета в кошеле и насколько вкусным может быть чёрствый хлеб, если не ел с утра.
Но главное — они видели Англию, медленно сползавшую к войне. На юг двигались вооружённые отряды католических баронов. По дорогам ехали рыцари с чужими гербами. Православные семьи покидали южные графства. В одной деревне католический священник спрятал православных соседей в амбаре и соврал вооружённым людям, что никаких еретиков здесь нет. В другом месте православные избили католического монаха, которого приняли за папского агитатора. Они видели сожжённый дом, возле которого женщина искала в пепле хоть что-нибудь уцелевшее, и деревню, где мужчины укрепляли изгородь, хотя ещё не понимали, от кого придётся защищаться.
Война ещё не началась.
Но люди уже начали бояться друг друга.
Однажды они ночевали в сарае возле дороги.
— Иоанн.
— Что?
— Если бы они знали, кто я…
— И что?
— Не знаю.
— Тогда зачем спрашиваешь?
Генрих вздохнул.
— Освальд сказал бы что-нибудь умное.
— Я не Освальд.
— Я заметил.
— Спи.
В ту ночь Генрих впервые после казни Освальда уснул спокойно.
Короля похитили
Исчезновение Генриха обнаружили уже на следующий день. Дворец закрыли, начали обыскивать Лондон, проверяли ворота, пристани, постоялые дворы, допрашивали слуг. Беренгария была в ужасе и первые часы, вероятно, действительно считала, что сына похитили. Когда выяснилось, что из его комнаты исчезли деньги, одежда и небольшие ценности, появилась другая версия.
Бегство.
Но именно её регентство не могло признать публично.
Если тринадцатилетний король сам бежал из Лондона после казни Освальда, политическая картина менялась полностью. Беренгария уже не спасала сына от еретиков. Сын спасался от неё.
Поэтому была объявлена официальная версия:
короля похитили.
По стране разошлись грамоты, обвинявшие Ингвара, Кнута и Уильяма Маршала. Проповедники быстро добавили подробности: где-то утверждали, что Генриха держат связанным, где-то — что заставляют подписывать православные грамоты.
Самое ироничное заключалось в том, что Ингвар понятия не имел, где находится король.
Когда ему доставили первую грамоту с обвинением, он перечитал её дважды.
— Мы похитили английского короля?
Кнут пожал плечами.
— Видимо.
— Где он?
— Если найдёшь, скажи мне.
Ингвар действительно отправил людей на поиски.
А настоящий король Англии в это время делил с сыном убитого священника последнюю луковицу.
Город под Бамборо
Когда после почти двух месяцев пути впереди наконец показалось море, Генрих и Иоанн сначала просто остановились.
Над берегом возвышался Бамборо.
Но по-настоящему удивила Генриха не крепость.
Под её стенами раскинулся огромный город.
Когда Ингвар только начинал править Нортумбрией, здесь существовали лишь небольшие поселения рыбаков, ремесленников и людей, обслуживавших крепость. За десятилетия они срослись в один огромный посад, растянувшийся вдоль побережья и дорог. Здесь стояли верфи, склады, кузницы, оружейные мастерские, купеческие дворы, рынки и пристани. В гавани теснились суда из Новгорода, Мэна, Ирландии, Скандинавии и континентальной Европы.
У города всё ещё не существовало единого официального имени. Русские нередко называли его Руссбургом, другие просто посадом у Бамборо, англичане — «городом под Бамборо». Иногда название самой крепости переносили на весь посад, что страшно раздражало приезжих купцов и сборщиков пошлин.
По богатству он уже уступал только Лондону.
Фактически это был второй богатейший город Британии.
С дороги Генрих видел десятки улиц, спускавшихся к гавани, ряды складов, корабельные мачты и несколько церквей. Большинство были православными, но не все. Ингвар никогда не запрещал католическое богослужение, и в городе существовали католические приходы.
— Большой, — сказал Иоанн.
Генрих не ответил.
Его внимание привлёк один храм.
— Почему он закрыт?
Иоанн посмотрел.
Это была католическая церковь. Двери заперты, возле входа никого, никаких печатей и стражи.
Позднее Генрих узнает, что закрывать её никто не приказывал. После известий о Лондонском эдикте, погромах и смерти Освальда католические священники решили, что Север обязательно ответит тем же, собрали вещи и бежали. Им никто не угрожал. Ингвар, узнав об этом, лишь приказал не трогать церковь и имущество прихода.
— Вернутся — откроют, — сказал он.
Эта деталь запомнилась Генриху почти сильнее самой крепости.
В Лондоне православные храмы закрывали по приказу власти.
Здесь католический храм оказался закрыт потому, что его священники испугались мести, которой ещё не существовало.
Генрих долго смотрел на церковь.
Потом поднял глаза на Бамборо.
— Это он? — спросил Иоанн.
— Да.
— Значит, дошли.
У ворот
Им пришлось пройти через весь посад. Генрих привык за два месяца к деревням и небольшим городам, поэтому местная толчея поразила его. На улицах смешивались английская, русская и скандинавская речь. Возчики прокладывали себе путь руганью, носильщики катили бочки к гавани, из кузниц летели искры, от пристани пахло смолой, рыбой и мокрым деревом.
И всё это время над городом возвышался Бамборо.
У ворот два грязных подростка не произвели особого впечатления.
— Нам нужен Патриарх Кнут, — сказал Иоанн.
— Конечно. А мне император Константинополя.
— Мы пришли из Лондона.
— Поздравляю.
Иоанн раздражённо указал на Генриха.
— С нами король.
Стражник посмотрел на обоих.
— Какой ещё король?
Генрих устало вздохнул.
— Английский.
Через несколько секунд никто уже не смеялся.
Бамборо
Первым вышел Кнут. Он несколько мгновений просто смотрел на Генриха.
— Генрих?
— Здравствуйте, владыка.
Кнут оглянулся.
— Где твои люди?
Генрих указал на Иоанна.
— Вот.
— Все?
— Все.
Кнут закрыл глаза.
— Ингвар меня убьёт.
— Почему вас?
— Потому что английский король почти два месяца шёл сюда пешком, а я всё это время не знал, где он.
Генрих неожиданно засмеялся. Через мгновение засмеялся и Иоанн, а потом оба начали плакать.
Когда мальчик успокоился, Кнут спросил:
— Зачем ты пришёл?
— Я не знаю, что мне делать.
— Поэтому пришёл сюда?
— Да.
— Хорошо.
— Что здесь хорошего?
— То, что в тринадцать лет ты ещё способен сказать «я не знаю». Короли обычно быстро разучиваются.
Генрих опустил голову.
— Я не хочу, чтобы мою мать убили.
— Я тоже.
— Но я не могу её простить.
Кнут помолчал.
— А этого от тебя сейчас никто и не требует.
Два пути
Ингвар появился немного позже. По позднейшей легенде он остановился перед Генрихом, посмотрел на Кнута и спросил:
— Это тот король, которого мы похитили?
— Он.
— Хорошо похитили.
Возможно, разговор придумали поздние хронисты. Но слишком удачно, чтобы его забыть.
Политическое значение прибытия Генриха было огромным. Ещё вчера Лондон утверждал, что регентша спасает корону от нортумбрийских мятежников. Теперь сама английская корона сидела за столом Ингвара и второй раз просила горячей похлёбки.
Генрих почти сразу продиктовал грамоту, в которой объявил, что прибыл в Бамборо добровольно, никем не удерживается, Лондонского эдикта не одобряет и требует прекратить преследования православных.
В Лондоне документ назвали подделкой, продиктованной Ингваром.
Беренгария продолжила заявлять, что сына похитили.
Иоанн тем временем почти не участвовал в политических разговорах. Для него Бамборо был прежде всего местом, где его не собирались убивать. Возвращаться мальчику было некуда, и после долгой беседы с Кнутом он решил отправиться на Линдисфарн.
Через несколько дней сын убитого лондонского священника отправился в монастырь.
Генрих остался при дворе Ингвара.
Так впервые разошлись дороги двух мальчиков, вместе прошедших почти пятьсот километров через страну, готовившуюся к войне. Но разошлись они ненадолго. Иоанн ещё вернётся в Лондон — уже священником. Он станет ближайшим другом Генриха, его духовным собеседником и советником, человеком, которому король сможет доверить то, чего не скажет баронам, епископам и придворным. Их дружба продлится всю жизнь и не раз повлияет на судьбу Англии.
А пока один из них отправлялся учиться служить Богу.
Другому предстояло научиться быть королём.
Отлучённые
Рим ответил быстро. Иннокентий III объявил Кнута схизматиком и еретиком, незаконно присвоившим себе патриаршее достоинство, и отлучил его от Римской церкви. Отлучение распространялось и на тех, кто продолжал признавать Кнута своим предстоятелем.
С православной точки зрения это выглядело почти странно: Рим отлучал от себя людей, которые и так ему не подчинялись. Политическое значение, однако, было огромным. Теперь для католического мира британские православные официально превращались в еретиков.
Когда текст привезли в Бамборо, Кнут прочитал его дважды.
— Ну? — спросил Ингвар.
— Меня отлучили.
— От чего?
Кнут задумался.
— Вот это я как раз пытаюсь понять.
— Тяжело?
— Пока никаких изменений не заметил.
Ингвар усмехнулся.
Шутка была хорошей.
Положение — нет.
Крест над Лондоном
После папского осуждения английский конфликт окончательно перестал быть только английским. В Лондон начали прибывать иностранные рыцари: французы, фламандцы, германцы, отдельные наёмники и искатели удачи. Одни действительно считали, что едут защищать истинную веру. Другие рассчитывали получить земли православных баронов. Третьим хватало обещаний славы и добычи.
Среди участников будущего похода оказались и тамплиеры. Не весь Орден и не отдельная огромная армия, а отдельные братья и небольшие отряды из английских и континентальных домов Храма, принявшие сторону папы и регентши. Их белые плащи с красными крестами стали лишь одним из множества знамен, появившихся в столице.
Лондон постепенно превращался в военный лагерь.
Беренгария продолжала требовать освобождения сына.
Генрих продолжал отвечать, что его никто не удерживает.
Каждая новая грамота делала положение только хуже.
«Сколько у нас денег?»
В Бамборо новости приходили одна за другой. Лондонский эдикт. Карлайл. Смерть Освальда. Погромы. Бегство Маршала. Отлучение Кнута. Иностранные рыцари.
Ингвару было шестьдесят пять лет. Он уже давно не был человеком, который при первой дурной новости хватался за меч. Волосы почти полностью поседели, старые раны напоминали о себе на погоду, а десятилетия войн научили его главному преимуществу возраста — способности не торопиться.
Он выслушал очередного посланника до конца.
Кнут стоял у окна.
— Что будешь делать?
Ингвар повернулся к казначею.
— Сколько у нас денег?
Тот растерялся.
— Всего?
— Всего.
Казначей назвал сумму.
Нортумбрия десятилетиями богатела на торговле, портах, ремесле и морских связях с Русью и Севером.
— Открывай казну.
Казначей моргнул.
— Насколько?
Ингвар посмотрел на него.
— Я разве сказал «приоткрой»?
Письмо в Швецию
В тот же вечер Ингвар приказал написать короткое письмо.
Кнут дождался, пока писец уйдёт.
— Ты уверен?
— Нет.
— Это на тебя не похоже.
— Мне шестьдесят пять. Я наконец могу позволить себе что-нибудь новое.
Письмо запечатали личной печатью графа и отправили в порт.
Через несколько недель оно оказалось у Олафа.
Он прочитал один раз.
Потом второй.
— Это точно от Ингвара?
— Его печать, господин.
— Печать я вижу.
Олаф снова посмотрел на строки.
— Он написал, что я ему нужен.
— Да.
За десятилетия старший брат говорил ему многое. Приказывал остановиться, не вмешиваться, вернуться домой, иногда наоборот — остаться подальше, пока Ингвар разбирался с последствиями очередной инициативы младшего брата.
Но слов «ты мне нужен» Олаф почти никогда не слышал.
Он сложил письмо.
— Значит, всё действительно плохо.
Потом подошёл к окну.
— Сколько людей поместится на кораблях?
— На каких кораблях, господин?
Олаф обернулся.
— На всех.
Сигнальный огонь
В тот же день в гавани начали готовить флот. В Лондоне продолжали прибывать рыцари и оружие. Английские католические бароны созывали вассалов. Уильям Маршал рассылал гонцов своим сторонникам. В Бамборо открывали казну, а по городам Нортумбрии уже распространялся слух, что граф готов платить каждому свободному человеку, способному освоить большой лук Севера. Готовились письма в Новгород и дальше на Восток. Посланцы уходили в Уэльс, на Мэн и в Ирландию.
Несколько месяцев назад возле Святого Павла два переполненных храма стояли почти рядом, и их прихожанам казалось, что так будет всегда.
Теперь один храм был разгромлен. Освальд лежал пеплом. Папа отлучил Кнута и его паству. Король Англии находился в Бамборо, а его мать объявляла всему миру, что сына похитили. По обе стороны страны люди точили мечи, пересчитывали деньги и считали, сколько смогут выставить воинов.
И всё же настоящая война ещё только начиналась.
Главные армии не сошлись.
Никто ещё не знал, сколько людей поднимет Ингвар.
Никто не знал, сколько крестоносцев соберёт Лондон.
И никто не мог сказать, какой окажется цена противостояния.
Костёр Освальда не уничтожил Линдисфарнскую церковь.
Он стал сигнальным огнём.
Теперь оставалось выяснить только одно.
Кто первым двинет армию?
