История православной Британии. Часть 2.15. Армия, которая не вернулась
Король приходит с Востока
Иоанн де Бриенн прибыл в Англию тогда, когда Беренгарии он был нужен уже не как имя на папской грамоте, а как человек, способный взять в руки разваливавшуюся войну. От первой армии, отправленной против Честера, остались разрозненные отряды и тяжёлые рассказы о поле, на котором почти семидесятилетний Уильям Маршал заставил превосходящего противника поверить в собственную победу на несколько минут раньше времени. Моубрей был мёртв. Маршал прорвался к Карлайлу. Генрих исчез из Лондона и, как теперь уже знали почти наверняка, находился в Бамборо. По столице ходили самые фантастические слухи: одни утверждали, будто Ингвар похитил мальчика ещё до смерти Ричарда, другие — будто король добровольно перешёл к еретикам, третьи уверяли, что никакого Генриха в Бамборо нет, а северяне показывают народу переодетого монастырского послушника. Беренгария цеплялась за единственное объяснение, позволявшее ей сохранять прежнюю картину мира: её сын находился под влиянием взрослых людей и не мог свободно распоряжаться собой.
Иоанн сошёл на берег не во главе огромного войска, как позднее любили изображать художники. С ним пришла лишь собственная свита, несколько сотен опытных людей и небольшой круг рыцарей, сопровождавших короля Иерусалимского. Настоящая армия собиралась уже в Англии. Но появление де Бриенна произвело именно тот эффект, ради которого его и приглашали. В Лондоне заговорили не о поражении Моубрея, а о будущем походе. Из Франции продолжали прибывать корабли с рыцарями и сержантами, из Фландрии — наёмники, из германских земель — небольшие отряды людей, которым английская религиозная война казалась одновременно священным делом и редкой возможностью обзавестись землёй. В составе армии появилось и несколько групп храмовников — не отдельное войско Ордена, а отдельные братья, сержанты и рыцари, решившие принять участие в походе. Чем больше становился лагерь под Лондоном, тем чаще забывали, что несколько недель назад католическая партия уже проиграла одну армию.
Первую встречу Иоанна и Беренгарии поздние хронисты украсили настолько, что установить детали почти невозможно. Одни писали, будто король Иерусалимский преклонил колено и поклялся вернуть ей сына. Другие — что Беренгария встретила его холодно и сразу потребовала отчёта о количестве войск. Вероятно, истина была прозаичнее. Два вдовых человека, переживших каждый собственную войну и собственную потерю, встретились за столом, заваленным картами. Беренгария всё ещё носила траур по Ричарду и совсем недавно потеряла Моубрея. Иоанн приехал не утешать её. Он приехал выигрывать.
— Сколько у меня людей? — спросил он.
Советник начал перечислять английские отряды, прибывших французов, фламандцев, людей де Форса и обещанные силы ещё нескольких баронов.
Иоанн некоторое время слушал, затем поднял руку.
— Я спросил не сколько записано.
Советник замолчал.
— Сколько смогут выйти в поход? С лошадьми, оружием и едой хотя бы на первую неделю.
После некоторого пересчёта цифра оказалась заметно меньше.
— А вот теперь, — сказал де Бриенн, придвигая к себе карту, — можно разговаривать.
Иоанн де Бриенн, король Иерусалимский, только что прибыл в Лондон
Король, который выбрал сторону
В Бамборо Генрих тем временем уже перестал быть беглецом. Он оставался тринадцатилетним мальчиком, который ещё недавно спал в придорожных сараях рядом с Иоанном и считал монеты перед покупкой хлеба. Но теперь этот мальчик снова был королём — только королём, находившимся по другую сторону от собственной матери. Ингвар не позволял никому забывать об этой разнице. Когда один из северных баронов предложил официально объявить Беренгарию изменницей и лишить её всяких полномочий, Генрих побледнел. Ингвар сам оборвал разговор.
— Она ошибается, — сказал мальчик. — Но она моя мать.
— Поэтому её никто здесь не будет называть шлюхой, убийцей или предательницей в твоём присутствии, — спокойно ответил Ингвар.
Генрих поднял глаза.
— А без моего присутствия?
Ингвар помолчал.
— Хорошо.
Он повернулся к собравшимся.
— И без его присутствия.
Это не мешало северной пропаганде использовать роман Беренгарии с погибшим Моубреем. Но сам Ингвар относился к этому почти демонстративно равнодушно.
— Она может спать хоть со всем папским двором, — сказал он однажды Олафу. — Меня интересует, сколько людей они после этого посадят на коней.
— Ты становишься скучным с возрастом.
— Поэтому я ещё жив.
Генрих подписал первые грамоты уже в Бамборо. В них он объявлял, что покинул Лондон добровольно, отказывался признавать религиозный эдикт и подтверждал права тех вассалов, которые остались верны его короне, даже если регентство объявило их мятежниками. Одна из таких грамот особенно важна была для Маршалов. Земли Уильяма Маршала Старшего в Лондоне уже начинали обещать участникам крестового похода, однако Генрих отдельной записью подтвердил их неприкосновенность и наследование старшим сыном.
Когда писарь прочитал текст, Генрих нахмурился.
— Зачем писать о наследнике, если граф жив?
Ингвар посмотрел на него.
— Потому что идёт война. Всякое может случиться. Да и граф уже не мальчик.
— Он только что победил Моубрея.
— Одно другому не мешает.
Генрих ещё раз посмотрел на грамоту и поставил печать.
Эта предусмотрительность понадобится гораздо раньше, чем хотелось бы королю.
Бамборо открывает казну
Пока Лондон собирал рыцарей Европы, Бамборо собирал Север. Пятитысячная постоянная дружина, с которой Олаф вышел к Карлайлу, была лишь первым костяком. В города и деревни разошлись глашатаи, открывались оружейные склады, на площадях записывали свободных людей. Большие луки, десятилетиями бывшие предметом гордости и частью северной военной культуры, теперь выдавали в количествах, которых Англия ещё не видела. Ингвар поставил цель, показавшуюся некоторым советникам безумной: десять тысяч лучников.
— Это же сколько людей надо кормить? — сокрушался казначей.
— А как же. Или кормим мы, или их накормит королева.
— И платить.
— И платить тоже.
— Семьям тех, кто уйдёт, обещано содержание.
— Перестань убиваться. Это всего лишь деньги. Они придут ещё. А вот людей уже никто не вернёт.
— Милорд, казна…
Ингвар поднял голову.
— Тратим всё. Мы её собирали как раз для такого случая. Если победим — вернём сторицей.
Казначей хотел что-то сказать, но передумал.
Северная система отличалась от лондонской почти во всём. Беренгария обещала иностранным рыцарям конфискованные владения православных баронов. Ингвар предлагал своим свободным людям жалование, обеспечение семьи и землю за выдающуюся службу. Не каждый лучник станет дворянином, и никто этого не обещал, но впервые тысячи людей увидели прямую лестницу от деревенского двора к королевской службе. Если человек отличится, спасёт знамя, проявит себя командиром, соберёт собственный десяток или сотню, перед ним могли открыться двери, которые прежде оставались закрытыми поколениями.
Олаф смотрел на толпу записывающихся и качал головой.
— Ты понимаешь, что после войны они вспомнят все твои обещания?
— Конечно.
— И потребуют землю.
— А как же.
— Ты действительно стареешь.
— Почему?
— Раньше ты хотя бы пытался обмануть себя, что война обходится дёшево.
Ингвар посмотрел на площадь.
— Такой войны у нас ещё не было. Сейчас деньги можно считать в самую последнюю очередь. Сейчас важнее мечи и луки. А точнее — их количество.
Корабли с Востока
Первые корабли из Новгорода вошли в гавань Бамборо почти буднично. Именно поэтому появление людей, сошедших с них, произвело такое впечатление. Это были не добровольцы, приехавшие посмотреть на чужую религиозную войну, а около пяти тысяч тяжёлых пехотинцев, присланных восточными союзниками. Они привезли собственное оружие, часть припасов и командиров, прекрасно понимавших, что воевать предстоит далеко от дома. На улицах посада русская речь давно никого не удивляла, однако такого количества вооружённых людей город ещё не видел.
Следом пришли те, кого ожидали гораздо меньше. Около двух тысяч чёрных клобуков доставили морем вместе с лошадьми. Путь получился дорогим, сложным и местами почти нелепым, но именно связи с восточными землями и Константинополем позволили перебросить в Британию конницу, совершенно непривычную для местной войны. Они были легче английских рыцарей, не собирались врезаться в тяжёлую конницу лоб в лоб и смотрели на европейскую привычку решать сражение одним красивым ударом с некоторым недоумением.
Олаф наблюдал, как всадники выводят коней на берег.
— Они умеют стрелять на полном скаку?
— Умеют, — ответил один из русских воевод.
— И отступать, не переставая стрелять?
— Это они особенно любят.
Олаф улыбнулся.
— Хорошие люди.
Ингварь, стоявший рядом, тяжело вздохнул.
— Вот этого я и боялся.
— Чего?
— Что тебе понравится.
Олаф рассмеялся и пошёл знакомиться с новыми союзниками.
Армия де Бриенна
К моменту выхода из Лондона под знамёнами католической коалиции собралось около сорока — сорока пяти тысяч человек. Точное число установить невозможно: хронисты обеих сторон охотно преувеличивали численность противника и преуменьшали собственные потери. Но это несомненно была крупнейшая армия войны. Английские католические бароны привели вассалов, из-за моря прибыли французские, фламандские и германские рыцари, сержанты, пехота и стрелки. За войском растянулся огромный обоз. Главной ударной силой оставалась тяжёлая рыцарская конница — именно на неё рассчитывали люди, уверенные, что северная армия не выдержит одного хорошо подготовленного натиска.
Иоанн де Бриенн подобной уверенности не разделял. Он слишком долго воевал, чтобы считать численность достаточным доказательством будущей победы. Особенно его беспокоили два имени — Ингварь и Уильям Маршал.
— Маршалу почти семьдесят, — заметил один из молодых французских рыцарей.
Иоанн посмотрел на него.
— Я знаю.
— Моубрей тоже знал.
— Значит, мог бы рассказать тебе, почему это плохое утешение. Но он мёртв.
Рыцарь замолчал.
Иоанн ткнул пальцем в карту.
— Если увидите старика напротив себя, не думайте, сколько ему лет. Смотрите, куда он поставил людей. Если место кажется вам удобным для атаки, сначала подумайте, почему он позволил вам это заметить.
Два старика
Ингварь встретился с Маршалом неподалёку от Карлайла. Они не виделись с начала кризиса, и за прошедшие недели оба заметно постарели. Маршал хромал сильнее обычного, носил руку перевязанной после недавнего боя, но всё ещё садился в седло без посторонней помощи. Рядом держался его старший сын.
Ингварь обнял старого графа, затем посмотрел на младшего.
— Так это ты убил Моубрея?
— Я.
— Отец разрешил?
Младший Маршал покосился на отца.
— Не совсем.
Старший вздохнул.
— Я приказал ему ждать.
— Я ждал.
— Дважды спросил, можно ли уже не ждать.
— Но ждал же.
Олаф рассмеялся.
— Хороший мальчик.
— Забирай себе, — сказал старший Маршал. — Через неделю вернёшь.
— Не верну.
— Тогда я впервые за эту войну получу хоть что-нибудь полезное.
Младший Маршал открыл рот, но отец уже вместе с Ингваром склонился над картой.
Так впервые за войну в одном месте оказались люди, которым предстояло командовать всей православной коалицией. Ингварь брал на себя общий замысел. Олаф — постоянную северную дружину и ударный резерв. Маршал лучше любого человека в лагере понимал английскую феодальную армию, её сильные стороны и привычки. Его сын пока оставался рядом — уже не просто наследником, но ещё и не человеком, которого кто-нибудь всерьёз поставил бы на место отца.
Мать и чужой король
В Лондоне отношения Беренгарии и Иоанна развивались гораздо медленнее, чем позднее рассказывали романисты. Он не заменил ей Моубрея в первую же ночь и тем более не стал новым возлюбленным сразу после прибытия. Сначала они раздражали друг друга. Беренгария требовала действовать быстрее. Иоанн требовал больше зерна, подвод и времени.
— Если мы будем ждать ещё неделю, Ингварь соберёт половину Севера, — сказала она однажды.
— Он уже собрал.
— Тогда тем более нужно идти.
— Куда?
Беренгария посмотрела на карту.
— На Бамборо.
Иоанн покачал головой.
— Нет.
— Почему?
— Потому что между нами и Бамборо есть дороги, реки, города, армия Ингвара и несколько сотен миль, на которых мои люди захотят есть каждый день.
— Моубрей не боялся идти на север.
Иоанн замолчал. Беренгария почти сразу поняла, что сказала.
— Простите.
— Не за что.
— Я не хотела сравнивать.
— Сравнивайте. Это полезно. Он уже показал нам один путь, которым идти не надо.
Она отвернулась к окну.
— Он был хорошим человеком.
Иоанн не стал отвечать, что хороших людей на войне хоронят ничуть не реже плохих.
— Расскажите мне, где он ошибся, — попросил он вместо этого.
Беренгария обернулась.
И они снова вернулись к карте.
Не Бамборо
Иоанн действительно не пошёл прямо на Бамборо. Он двигался осторожнее, стараясь держать обоз в центре колонны и не позволять отдельным отрядам растягиваться слишком далеко. Первые дни казалось, что осторожность оправдывает себя. Затем появились чёрные клобуки. Они не принимали боя. Они появлялись на холмах, исчезали, перехватывали фуражиров, убивали отставших, несколько раз пытались подобраться к обозу и уходили всякий раз, когда против них высылали тяжёлую конницу.
На третий день один французский барон потребовал разрешения преследовать их.
— Сколько людей?
— Двести копий.
— Нет.
— Они издеваются над нами.
— Именно.
— Значит, мы позволим?
Иоанн посмотрел на него.
— Ты их догонишь?
Барон промолчал.
— Тогда зачем мне отдавать им двести рыцарей?
После этого преследования запретили без особого приказа. Чёрные клобуки продолжили издеваться над колонной уже совершенно безнаказанно.
Поле без имени
Место, которое впоследствии получило название сражения у Крофта, Ингварь выбрал не потому, что оно было неприступным. Напротив, в нём было достаточно пространства, чтобы противник решился атаковать. Поблизости находился старый переход через Тис — броды и деревянные сооружения у переправы, задолго предшествовавшие позднейшему каменному мосту. Дороги здесь сходились достаточно тесно, чтобы огромная армия де Бриенна не могла свободно развернуть весь свой численный перевес, но и не настолько тесно, чтобы Иоанн заподозрил очевидную ловушку.
Новгородская тяжёлая пехота заняла центр. Перед ней и по сторонам расположились лучники. Английские люди Маршала держали один из важнейших участков линии. Олаф со своей постоянной дружиной оставался позади. Чёрных клобуков почти не было видно.
Маршал осмотрел позиции и спросил:
— Ты специально оставил им хорошее место для конницы?
— Не хорошее.
— С дороги выглядит хорошим.
— Вот поэтому и оставил.
Маршал усмехнулся.
— Я начинаю понимать, почему Ричард тебя любил.
— Ричард любил людей с плохим характером.
— Тогда нас здесь слишком много.
Десять тысяч луков
Первый большой удар пришёлся ближе к полудню. Десять тысяч северных лучников не уничтожили католическую армию одним сказочным залпом. Стрелы убивали людей и лошадей, ломали построения, заставляли рыцарей раньше времени опускать головы, а пехоту — сбиваться плотнее. Но армия де Бриенна продолжала идти. Иоанн предусмотрел стрелковую угрозу, разбил наступление на несколько эшелонов и не позволил первым потерям превратиться в панику.
Новгородцы приняли первый настоящий удар. Их линия прогнулась, несколько раз едва не разорвалась, но удержалась. Англичане Маршала поддержали соседние участки. Иоанн менял части, вводил свежих людей, отводил потрёпанные отряды и снова бросал их вперёд. Почти два часа никто не мог сказать, кто выигрывает.
Олаф несколько раз подъезжал к брату.
— Уже?
— Нет.
Через некоторое время появился снова.
— Теперь?
— Нет.
— Ты специально держишь меня здесь?
— Да.
— Хорошо. Хотел убедиться.
Ингварь даже не повернул головы.
Последний бой Уильяма Маршала
К середине сражения французскому отряду удалось вклиниться между людьми Маршала и новгородским центром. Прорыв был небольшим, но именно такие небольшие прорывы иногда решают судьбу целой армии. Старший Маршал лично повёл людей закрывать разрыв. Ему было почти семьдесят, и никто уже не ожидал от него юношеских подвигов, но старые привычки оказались сильнее возраста.
Копьё вошло под руку, туда, где защита неизбежно была слабее. Маршал удержался в седле лишь несколько мгновений. Его вынесли за линию, уложили на плащ. Сын оказался рядом почти сразу.
— Отец.
— Не ори. Я слышу.
Младший опустился возле него.
— Позвать священника?
— Потом. Что там?
— Держатся.
— Где французы?
— Всё ещё в проходе.
Старик попытался приподняться.
— Видишь знамя?
Младший обернулся.
— Вижу.
— Пока оно стоит, там моё место.
— Вы не сможете туда вернуться.
— Поэтому вернёшься ты.
— Я не оставлю вас здесь.
— Уильям.
— Нет.
Отец впервые посмотрел на него почти сердито.
— Я уже умираю, Уильям. Не заставляй меня ещё и проиграть сражение.
Сын застыл.
— Иди.
На этот раз он послушался с первого раза.
Маршал
Уильям Маршал Младший вернулся к английскому знамени уже не как командир небольшого резерва, убивший Моубрея в поединке. Люди увидели кровь на его доспехах и отсутствие отца рядом, и большинство поняло всё без объяснений.
— Где граф? — спросил один из рыцарей.
Младший не стал лгать.
— Позади.
— Ранен?
Уильям посмотрел на человека.
— Очень.
Этого оказалось достаточно.
— Французы снова собираются.
— Вижу. Подтянуть людей справа. Только не всех.
— Ваш отец приказал держать этот участок.
Младший резко повернулся.
— Я знаю, что приказал мой отец. Я там стоял.
Рыцарь кивнул и уехал выполнять приказ.
Младший Маршал не превратился за одну минуту в своего отца. Он ошибался, торопился, дважды отдавал распоряжения, которые пришлось исправлять на ходу. Но самое главное сделал: английская линия не развалилась в тот момент, когда по ней разнеслась весть о смертельном ранении человека, которому доверяли почти все.
Теперь
Ингварь узнал о Маршале через несколько минут.
— Жив? — спросил он.
Посланец замялся.
— Пока.
— А сын?
— Вернулся к знамени. Люди стоят.
Ингварь посмотрел туда, где над дымом и пылью ещё виднелось знамя Маршала.
— Значит, пора.
Олаф оказался рядом почти мгновенно.
— Что?
— Ты весь день спрашивал.
Олаф понял.
— Теперь?
Ингварь кивнул.
— Теперь.
Тяжёлая северная дружина двинулась вперёд. Одновременно где-то далеко на фланге появились чёрные клобуки. Иоанн де Бриенн заметил движение почти сразу. Он ещё не знал, куда именно направляется степная конница, но направление ему не понравилось.
— Где наши люди у переправ?
— Там есть охрана.
— Сколько?
Ответ заставил его выругаться.
— Добавьте.
— Откуда снять?
Иоанн оглянулся на сражение.
И впервые за весь день не нашёл хорошего ответа.
Погибло бегство
Удар Олафа не уничтожил армию де Бриенна. Он сделал другое — заставил её начать отходить раньше, чем отход был подготовлен. Иоанн ещё некоторое время удерживал управление. Он посылал людей прикрывать отступление, пытался вывести обоз, собирал вокруг знамён тех, кто сохранял порядок. Если бы дороги и переправы оставались свободными, значительная часть армии могла уйти.
Но именно там уже появились чёрные клобуки.
Они не строили красивой стены поперёк дороги и не пытались остановить десятки тысяч людей лобовым ударом. Они били по головам колонн, исчезали, возникали у другой переправы, нападали на обоз, заставляли отступающих сворачивать на худшие дороги. Один брод оказался забит брошенными повозками. На другом перевернувшаяся телега перекрыла подход. Люди, которые ещё час назад были полками, превращались в толпу.
Поздний переписчик, живший почти через два столетия и знавший уже совсем другую войну, оставил на полях одной из хроник знаменитую приписку:
«При Азенкуре армию уничтожили стрелы. Здесь её уничтожило бегство».
Как описание всего сражения это было несправедливо. Как описание его последних часов — почти точно.
К вечеру большая часть католического войска перестала существовать как организованная армия. Одни лежали на поле, другие сдавались, третьи бежали небольшими группами. Тысячи людей ещё оставались живы, но уже не знали, где их командиры, знамёна и полки.
Король Иерусалимский уходит пешком
Иоанн потерял первую лошадь ещё во время боя. Вторую — при попытке собрать отступающих у переправы. После этого он некоторое время шёл пешком среди людей, которые ещё сохраняли оружие. Королевское знамя пришлось свернуть: оно привлекало слишком много внимания.
К ночи рядом с ним оставалось несколько сотен человек.
Один из французских рыцарей, едва державшийся на ногах, спросил:
— Мы проиграли?
Иоанн посмотрел назад. В темноте ещё были видны огни.
— Нет.
Рыцарь удивлённо поднял голову.
Иоанн помолчал.
— Проиграли мы несколько часов назад. Сейчас хуже.
— Что может быть хуже?
— Посмотри вокруг. Где твой десяток?
Тот оглянулся.
— Не знаю.
— А знамя?
— Потеряли.
— Где остальные?
Рыцарь ничего не ответил.
— Вот и я не знаю, — сказал Иоанн. — Мы перестали быть армией. Это хуже.
И пошёл дальше.
Отец
Младший Маршал нашёл отца уже после того, как стало понятно, что сражение выиграно. Старик лежал там же, куда его вынесли. Священник успел прийти, но исхода битвы Маршал уже не увидел.
Уильям долго сидел рядом, ничего не говоря. Олаф подошёл позже и остановился в нескольких шагах.
— Он знал?
Младший не поднял головы.
— Что?
— Что мы победили.
— Нет.
Олаф помолчал.
— Жаль.
Теперь Уильям посмотрел на него.
— Он видел, что мы не побежали. Думаю, ему хватило.
Олаф кивнул и больше ничего не сказал.
Позднее пришёл Ингварь. Он постоял возле тела старого друга, затем положил руку на плечо его сына.
— Людей Маршала нужно собрать до утра.
— Я знаю.
— Пленных тоже.
— Знаю.
— И выставить караулы у обоза.
Младший поднял на него уставшие глаза.
— Вы специально говорите со мной о работе?
— Да.
— Почему?
— Потому что если сейчас оставить тебя сидеть здесь до утра, утром ты всё равно встанешь. Только будешь в худшем состоянии.
Уильям неожиданно усмехнулся.
— Отец говорил примерно так же.
— Значит, был умным человеком.
— Вы только сейчас заметили?
— Я не хотел его баловать.
Ингварь сжал его плечо.
— Ты теперь Маршал.
Уильям посмотрел на тело отца.
— Пока нет.
— Хорошо.
— Завтра.
— Завтра так завтра.
Второй Маршал
Весть дошла до Бамборо быстрее основных сил. Генрих выслушал гонца стоя. Когда тот сообщил о смерти Уильяма Маршала Старшего, король долго ничего не говорил. Он слишком хорошо помнил человека, которого видел рядом с отцом почти всю жизнь.
— А его сын?
— Жив, государь. Он принял командование ещё во время битвы.
Генрих сел.
— Та грамота.
Писарь не понял.
— Какая, государь?
— О землях Маршала. Которую мы отправляли.
— Да.
— Она дошла?
— Насколько мне известно, да.
Генрих кивнул.
— Подготовьте новую.
— О наследовании?
— Это уже написано. Все земли, титулы и права переходят сыну. И ещё…
Он задумался.
— Он будет Маршалом Англии.
Кнут, находившийся рядом, заметил:
— Это наследственное достоинство.
— Я знаю.
— Тогда зачем назначать его ещё раз?
Генрих пожал плечами.
— Потому что хочу, чтобы он знал: это не только потому, что умер его отец.
Кнут посмотрел на мальчика несколько секунд.
— Пиши, — сказал он писарю.
Лондон
Иоанн вернулся в Лондон примерно через две недели. С ним пришли лишь несколько тысяч человек. Другие возвращались потом — по десять, по двадцать, иногда по одному. Кто-то вообще уехал прямо к портам, не желая больше видеть английскую войну. Ещё долго после Крофта в Лондоне появлялись люди, которых уже записали в погибшие.
Беренгария встретила Иоанна в том же помещении, где перед походом лежали карты.
— Сколько?
Он понял вопрос.
— Не знаю.
— Сколько вернулось?
— Со мной — несколько тысяч. Ещё придут.
— А остальные?
— Кто-то в плену. Кто-то разбежался. Кто-то…
Он не договорил.
Беренгария закрыла глаза.
— Маршал?
— Старший погиб.
Она посмотрела на него.
— А сын?
— Принял командование. Их линия не развалилась.
Беренгария опустилась в кресло.
— Значит, теперь ещё один Маршал.
— Да.
— А у нас?
Иоанн медленно снял перчатки.
— У нас сейчас нет армии.
Только после этого она подошла к нему и обняла. Не как королева полководца и не как женщина нового возлюбленного. Просто как человек, который слишком долго получал известия о смерти, обнял другого человека, сумевшего вернуться живым.
Иоанн сначала стоял неподвижно. Потом осторожно положил руку ей на спину.
Ни один из них ничего не сказал.
Армия, которая не вернулась
После Крофта Ингварь запретил праздновать победу так, как её привыкли праздновать после больших средневековых сражений. Не было разрешения добивать пленных, грабить обозы без учёта или объявлять каждого католика еретиком, которого можно убить без суда. На поле развернули временные лазареты. Сначала лечили тех, кого можно было спасти быстрее, и только потом спрашивали, под каким знаменем человек сражался. Знатных пленных записывали отдельно: одних можно было обменять, других использовать в будущих переговорах, за третьих семьи заплатят выкуп.
Олаф нашёл брата поздно вечером. Ингварь сидел возле стола, на котором писцы складывали первые сведения о потерях.
— Ты опять считаешь?
— Пытаюсь.
— Мы победили.
— Знаю.
— Их погибло больше.
— Знаю.
Олаф подождал.
— Тогда почему у тебя лицо такое, будто победили они?
Ингварь отложил лист.
— Потому что здесь написаны наши.
— Их всё равно меньше.
— Именно.
Олаф нахмурился.
— Не понял.
— И хорошо.
— Что хорошего?
— Значит, ещё не настолько старый.
— Ты сегодня решил говорить загадками?
Ингварь устало потер лицо.
— Нет. Просто думаю, сколько из этих людей через десять лет пахали бы землю, строили корабли, платили налоги, растили детей. И сколько тех детей теперь не родится.
Олаф сел напротив.
— Если бы мы проиграли, их не родилось бы ещё больше.
— Поэтому мы и воевали.
— Тогда в чём дело?
Ингварь посмотрел на брата.
— Ни в чём. Просто победа не возвращает мёртвых.
Некоторое время они молчали.
— Поймёшь через двадцать лет, — наконец сказал Ингварь. — Если нам повезёт прожить двадцать лет.
— Ты опять стареешь.
— А ты всё ещё нет.
На этом спор закончился.
Главная католическая армия была уничтожена. Моубрей лежал в земле. Уильям Маршал Старший тоже. Иоанн де Бриенн вернулся в Лондон без войска, которое должен был привести к победе. Но сама война ещё не закончилась. Беренгария оставалась регентом в глазах своей партии. Рим не отказался от претензий. Английские католические бароны сохраняли людей и замки. Лондон всё ещё был закрыт для Генриха.
А на поле у Крофта ветер трепал знамя Маршалов. Утром его держал человек, которому было почти семьдесят лет.
К вечеру древко оказалось в руках другого Уильяма.
