Лето 1215 года. Сражение у Крофта
Летом 1215 года поле у старой переправы через Тис ещё долго оставалось местом, которое старались объезжать. Сражение уже получило имя — битва у Крофта, хотя никакого знаменитого каменного моста, который появится здесь значительно позднее, тогда ещё не существовало. Были старый переход, деревянные сооружения у берега, несколько бродов и дороги, оказавшиеся слишком узкими для армии, пытавшейся перестать быть армией и превратиться в десятки тысяч отдельных людей, желавших только одного — уйти. Примерно половина католического войска погибла, была ранена или попала в плен непосредственно во время битвы и последовавшего разгрома. Но страшнее самих цифр было другое: армия Иоанна де Бриенна больше не существовала как единая сила. Люди ещё были. Знамёна ещё были. В Лондон возвращались рыцари, сержанты и целые небольшие отряды. Но войска, способного снова выйти в поле против Ингваря, уже не было.
Позднее, почти через два столетия, неизвестный переписчик оставит на полях одной из хроник фразу, которой суждено будет пережить большинство подробных описаний сражения: «При Азенкуре армию уничтожили стрелы. Здесь её уничтожило бегство». Разумеется, человек XIII века ничего подобного написать не мог, и сама приписка принадлежала совершенно другой эпохе. Но смысл она передавала довольно точно. Северные луки нанесли огромные потери, новгородская пехота выдержала тяжелейший удар, люди Маршала удержали линию после смертельного ранения своего командира, дружина Олафа нанесла решающий удар, однако окончательно католическую армию погубило именно отступление. Чёрные клобуки перехватили дороги и переправы, обозы загромоздили проходы, команды перестали доходить до частей, и организованный отход превратился в бегство. К вечеру Иоанн де Бриенн уходил пешком с несколькими сотнями людей, а Ингварь вместо праздника приказал считать пленных, собирать раненых и выяснять, сколько собственных людей не вернётся домой.
Те, кто больше не хотел английской земли
Первые последствия Крофта стали заметны даже раньше, чем в Лондоне успели составить сколько-нибудь достоверные списки потерь. Иностранные участники похода начали покидать Англию. Некоторые французские и фламандские рыцари ещё пытались получить жалование, другие требовали хотя бы оплатить дорогу домой, третьи просто продавали лишних лошадей и искали корабль. Религиозный пыл, столь заметный при высадке, куда-то исчез после нескольких недель английского дождя, голода, стрел и вида степных всадников, возникавших там, где их меньше всего ожидали. Обещания Беренгарии раздать после победы конфискованные владения православных баронов теперь звучали почти издевательски: прежде чем получить английское поместье, его требовалось отнять у человека, который, как выяснилось у Крофта, вовсе не собирался добровольно становиться покойником.
Один королевский чиновник попытался удержать французского рыцаря, уже грузившего имущество на корабль.
— Милорд, ваше имя есть в списке получателей земли.
— Очень рад.
— Вам обещано хорошее владение на севере.
— Ещё лучше.
Чиновник решил, что рыцарь наконец заинтересовался.
— Значит, вы останетесь?
Тот посмотрел на него так, будто вопрос показался странным.
— Нет.
— Но земля…
— Можете оставить все земли Англии себе.
— Милорд, королева обещала вам…
— Я помню, что она обещала.
— Тогда я не понимаю.
Рыцарь вздохнул и указал на корабль.
— Попробуйте сначала отнять эту землю у Ингваря. Если получится — напишите мне во Францию.
— И что тогда?
— Тогда я подумаю.
Он поднялся по сходням, затем обернулся:
— Хотя нет. Не пишите.
Таких людей были сотни. Не все бежали в панике и не все отказывались от католического дела. Просто для большинства иностранцев английская война перестала быть разумным вложением собственной жизни. Это было едва ли не важнее потерь у Крофта. Вторую армию такого же размера Беренгария уже не могла собрать.
Те, кому бежать было некуда
Английские католики находились в совершенно другом положении. Уильям де Форс, Юстас де Весси, Ричард де Перси, католические клирики Йорка и тысячи их людей не могли просто сесть на корабль и вернуться домой: Англия и была их домом. После Крофта у католической партии оставалось примерно семь — десять тысяч человек, которых ещё можно было собрать под знамёна, распределить по гарнизонам или поставить на стены Лондона. Для новой полевой армии этого было мало. Для обороны столицы — достаточно, чтобы превратить возможный штурм в кровавую бойню. Особенно если Ингварь действительно решится идти до конца.
Иоанн де Бриенн мог уехать. Никто не счёл бы это трусостью. Его армия была разбита, обязательства перед папскими посланниками формально выполнены, а впереди оставалась чужая гражданская война. Беренгария сама заговорила об этом через несколько дней после его возвращения.
— Во Францию завтра уходит три корабля.
Иоанн поднял глаза от карты.
— Мне сказали.
— На одном есть место для вашей свиты.
— У меня большая свита.
— Найдут ещё один корабль.
Он понял, куда она ведёт.
— Вы хотите, чтобы я уехал?
— Я хочу, чтобы вы могли уехать.
— Это не одно и то же.
Беренгария раздражённо прошлась по комнате.
— Моубрей погиб. Армия уничтожена. Мой сын у Ингваря. Теперь ещё и вы должны погибнуть здесь?
— Не должен.
— Тогда уезжайте.
— Нет.
Она остановилась.
— Почему?
Иоанн некоторое время молчал.
— Потому что я приехал командовать вашей армией.
— Армии больше нет.
— Знаю.
— Тогда ваше обещание исполнено.
— Нет. Просто теперь мне нечем командовать.
— И что вы собираетесь делать?
Он пожал плечами.
— Для начала выяснить, сколько людей у нас осталось. Потом — сколько зерна. Потом будем думать.
— Вы можете потерять всё.
— Что именно?
Беренгария не нашлась с ответом. Иоанн потерял королевство жены, пережил войну на Востоке и приехал в Англию почти с одним именем и мечом. Угрожать ему потерей владений было трудно.
— Я не прошу вас оставаться, — наконец сказала она.
— А я не прошу разрешения.
Это ещё не было признанием в любви. Но после Крофта между ними впервые возникло нечто большее, чем союз регентши и приглашённого полководца.
Король забирает Йоркшир
К середине лета 1215 года политическая карта северной Англии начала меняться быстрее, чем успевали высыхать чернила на королевских грамотах. Ингварь не объявлял всех католиков изменниками и не собирался превращать победу в религиозную чистку. Его небольшие отряды входили во владения тех баронов, которые открыто поддержали Беренгарию, участвовали в войне или финансировали поход против Генриха. Управляющим показывали королевскую грамоту, принимали ключи от замков, описывали амбары, мельницы, леса и доходы. Крестьян почти не трогали. Для человека, пахавшего поле, смена господина иногда выражалась лишь в том, что осенью десятину и оброк предстояло везти уже другому сборщику.
С церковными землями Ингварь действовал осторожнее. Католический монастырь, который продолжал молиться по-латыни и не участвовал в войне, сохранял имущество. Кафедральная или монастырская земля, доходы которой шли на содержание армии, могла быть конфискована как имущество участника мятежа. Один из советников заметил, что в Риме такую разницу вряд ли оценят.
— Скажут, что мы грабим Церковь.
— Скажут, — согласился Ингварь.
— И что ответим?
— Ничего.
— Совсем?
— А зачем? Рим называл Освальда еретиком. Переживу и это.
Но оставался главный вопрос: кому вообще должен принадлежать Йоркшир после разгрома его старой политической верхушки? Решение принял Генрих. Разговор произошёл в Бамборо над картой, на которой владения Моубрея, де Форса и других участников войны были отмечены маленькими деревянными метками.
— Сколько из этого заберёт корона? — спросил Генрих.
— Столько, сколько ты решишь, — ответил Ингварь.
— А Нортумбрия?
— Ничего, если ты ничего ей не дашь.
Генрих посмотрел на него.
— Ты ведь хочешь Йоркшир.
— Конечно.
— Тогда почему не просишь?
— Потому что ты король. Учись сам понимать, что у тебя хотят попросить.
Генрих недовольно нахмурился.
— Иногда с тобой очень трудно разговаривать.
— С Ричардом тоже было трудно. Он привык.
Мальчик ещё некоторое время смотрел на карту.
— Если оставить Йоркшир как раньше, через несколько лет там снова соберётся кто-нибудь вроде Моубрея?
— Может быть.
— А если отдать его тебе?
— Тогда соберётся кто-нибудь против меня. Но это уже моя проблема.
— Очень утешает.
— Ты спросил.
Так появилось графство Йоркское. Генрих передал Йоркшир Ингварю как наследственный лен английской короны. Он не сливался с Нортумбрией и сохранял собственные суды, местные обычаи и значительную часть старого управления, но отныне Ингварь носил два титула — граф Нортумбрийский и граф Йоркский. Верные королю владельцы сохраняли земли независимо от веры, католические храмы продолжали действовать. Менялся прежде всего верхний слой власти.
Олаф, узнав решение, долго смеялся.
— Они начали войну, чтобы убрать влияние Бамборо из Англии.
— Я помню.
— И теперь Бамборо стало ближе к Лондону.
— Бывает.
— Не говори этого людям Перси.
— Почему?
— Обидятся.
Земля за Крофт
Война требовала платы, и Ингварь слишком хорошо понимал, что обещание, данное перед битвой, после победы становится долгом. Конфискованные владения позволяли этот долг выплатить. Часть земли оставалась за короной и новым графством, часть шла людям, которые отличились в войне. Речь не шла о том, чтобы превратить каждого лучника в барона. Но десятники, сотники, люди, удержавшие позиции, спасшие знамёна или собравшие вокруг себя разбежавшийся отряд, действительно могли получить небольшое поместье, мельницу, несколько дворов или право на доход с земли.
Один старый английский рыцарь, служивший Ингварю ещё до войны, однажды не выдержал:
— Вы раздаёте дворянскую землю крестьянам.
Ингварь продолжал читать список.
— Не всем.
— Это не делает дело лучше.
— Почему?
— Потому что земля должна принадлежать людям, которые умеют служить с неё.
Ингварь поднял глаза.
— Эти люди только что прослужили с неё у Крофта.
— Они лучники.
— Я заметил.
— Они не дворяне.
— Тоже заметил.
Рыцарь замолчал, ожидая продолжения.
— Ты хотел что-то ещё?
— Я хотел сказать, что так меняется порядок.
— Конечно.
— И вас это не беспокоит?
— Беспокоит. Но старый порядок привёл Моубрея к Честеру, а потом Иоанна к Крофту.
Он вернулся к списку.
— Так что пока попробуем другой.
Пятнадцать сотен
Самое необычное решение касалось чёрных клобуков. Из примерно двух тысяч степных всадников, прибывших на помощь Ингварю, около полутора тысяч не захотели возвращаться. Британия показалась им мокрой, холодной и удивительно зелёной, но земля здесь была богатой, война закончилась победой, а новый граф Йоркский предлагал то, чего многие из них никогда не получили бы дома: наследственное владение в обмен на службу.
Ингварь не стал расселять их по одному. Пятнадцать сотен сохранили внутреннюю организацию. Пятнадцать сотников — Алтун, Арслан, Кутлуг, Туган, Кара-Буга, Айдар, Кобяк, Аккуш, Темир, Карач, Бек-Темир, Тогрул, Кутан, Борчу и Сары — получили баронские владения прежде всего на южных и юго-западных направлениях нового графства. Каждый сохранял вокруг себя примерно сотню всадников, которым земля распределялась уже как служилым держателям. Так на английской земле возникли пятнадцать совершенно необычных баронств, где рядом с деревянной усадьбой и английской деревней можно было увидеть степные луки, сабли и конские табуны.
Генрих, рассматривая список, переспросил:
— Пятнадцать новых баронов?
— Да.
— Сразу?
— А сколько нужно ждать?
— Не знаю. Я думал, бароном становятся… дольше.
— Обычно дольше.
— И каждый приводит сто всадников?
— Не приводит. Они уже здесь.
Генрих посчитал в уме.
— Полторы тысячи.
— Именно.
— И они присягают мне?
Ингварь покачал головой.
— Мне.
Мальчик нахмурился.
— Почему?
— Потому что земля моя. Они мои вассалы. Я — твой.
— Значит, если я прикажу им что-нибудь, а ты прикажешь другое?
— Тогда у нас с тобой будет гораздо более серьёзная проблема, чем пятнадцать сотен клобуков.
Генрих подумал и кивнул.
Олаф, стоявший у окна, посмотрел на карту новых владений.
— Хорошая стена.
— Стена стоит на месте.
— Эти тоже теперь живут на месте.
Ингварь усмехнулся.
— А эти ворота умеют ездить.
Барон Арслан
Одно из пожалований произошло ещё до окончательного похода на юг. Сотник Арслан получил большое поместье, прежде принадлежавшее стороннику Моубрея. Когда он впервые приехал туда, война ещё не закончилась. Перед ним стояли каменный господский дом, деревня, мельница и несколько десятков крестьянских дворов. Управляющий долго объяснял через переводчика размеры повинностей, границы леса и права на речную ловлю. Арслан слушал, затем указал на дом.
— Моё?
— Ваше, милорд.
Он показал на деревню.
— Тоже?
— Доходы с неё. Люди — подданные короля.
Арслан ещё раз посмотрел вокруг.
— А если я умру?
— Наследует ваш сын.
— Если служит?
— Если сохраняет присягу.
Арслан подозрительно посмотрел на переводчика, словно тот мог что-то перепутать.
— У вас очень странная страна.
— Почему?
— Дома за службу дают. А потом детям оставляют.
Управляющий не понял, что именно здесь странного.
Арслан переночевал в новом доме всего одну ночь. Утром оставил нескольких раненых и человека, способного разобраться с хозяйством, а сам снова сел на коня.
— Милорд, война почти закончилась, — заметил управляющий.
— Почти — это когда ещё стреляют?
— Иногда.
— Тогда не закончилась.
И уехал догонять Ингваря.
Русский господин Рейвенсворта
Судьба Гуго де Рейвенсворта оказалась ещё показательнее. Именно этот северный барон в начале войны первым подчинился Лондонскому эдикту и закрыл православный храм в своих владениях возле Карлайла. После поражения католической партии его поместье было конфисковано и передано новгородскому воеводе Гавриле Ратиборовичу, решившему остаться на службе у Ингваря. Когда находившемуся под стражей Гуго сообщили, что в доме его предков теперь поселится русский, тот сначала решил, что над ним издеваются.
— Вы отдали Рейвенсворт человеку, который даже не говорит по-английски?
— Научится, — ответил Ингварь.
— Это дом моего отца.
— Был.
— Моего деда.
— Тоже был.
Гуго сжал кулаки.
— И что теперь?
— Теперь выбирай.
— Между чем?
— Можешь поступить ко мне на службу.
Гуго недоверчиво посмотрел на него.
— После всего?
— Ты умеешь воевать?
— Умею.
— Землю знаешь?
— Лучше вашего русского.
— Это пока.
— И мне придётся стать православным?
— Нет.
Гуго явно не ожидал такого ответа.
— Тогда чего вы хотите?
— Присягу. Настоящую. Мне нужна твоя присяга, а не твоё притворство.
— А Рейвенсворт?
— Нет.
— Даже если присягну?
— Даже если присягнёшь.
— Почему?
Ингварь посмотрел на него.
— Потому что когда тебе приказали закрыть церковь твоих соседей, ты закрыл.
— Я исполнял приказ регентши.
— Вот именно.
Гуго замолчал.
— А если не соглашусь?
— Получишь коня, деньги и место на корабле.
— Куда?
— Куда захочешь. В Святую землю, если нравится. Вернуться сможешь только с разрешения Генриха.
— Очень щедро.
— Могу оставить тебя в тюрьме. Так дешевле.
Гуго невольно усмехнулся.
— Я подумаю.
— Для этого ты и жив. У мёртвых выбор обычно хуже.
Новые люди короля
Не только клобуки и новгородцы меняли социальную карту страны. После Крофта около сотни командиров северных лучников получили небольшие владения. Кто-то — несколько крестьянских дворов, кто-то — мельницу, кто-то — небольшую усадьбу с обязанностью выставлять вооружённых людей. Большинство не становилось баронами. Но между старой знатью и свободным крестьянством начинал появляться новый слой людей, чьё положение определялось не древностью фамилии, а королевской службой. Несколько младших новгородских боярских сыновей и профессиональных воинов также решили остаться, но Ингварь сознательно не собирал их в отдельную русскую область: они получали владения среди англичан, должны были учить язык и постепенно становиться частью местной знати.
Для старых баронов это было едва ли не более неприятно, чем появление степняков. Одно дело — видеть чужеземца, получившего землю за помощь в войне. Другое — обнаружить, что человек, который ещё весной стоял в деревенском ополчении с большим луком, теперь сидит рядом на королевском суде и имеет собственную печать. Ингварь не собирался уничтожать старую аристократию. Он просто дал ей понять, что отныне она не единственная дорога к власти.
Когда один из советников осторожно заметил, что новые владельцы будут обязаны лично Ингварю, тот поправил:
— Не мне.
— Но землю даёте вы.
— От имени графства.
— Они всё равно будут помнить, кто подписал грамоту.
— Пусть.
— Это большая сила.
Ингварь отложил перо.
— Именно поэтому я хочу, чтобы у Генриха через двадцать лет были дворяне, которые помнят, что их дед получил землю за службу королю, а не потому, что его прадед удачно женился.
— Генриху через двадцать лет будет тридцать три.
— Вот тогда и спросишь у него, получилось ли.
Конец лета 1215 года. Ингварь идёт
К концу лета Ингварь начал движение на Лондон. Это был совсем не тот стремительный поход, которого ждал Олаф. Армия двигалась медленно. В каждом важном городе принимали присягу, оставляли гарнизон, проверяли склады, назначали временных управляющих. Пленных распределяли по замкам. Дороги охраняли. Отставшим частям давали время подтянуться. Ингварь явно не собирался выигрывать войну утром и обнаружить вечером, что за его спиной снова начинается мятеж.
Олаф терпел несколько дней, затем приехал к брату.
— Мы опять стоим.
— Вижу.
— Лондон тоже видит.
— Наверное.
— Они получают время.
— На что?
— Собрать людей.
— Откуда?
Олаф задумался.
— Из Франции.
— После Крофта?
— Хорошо. Из Фландрии.
— После Крофта?
— Не люблю, когда ты так разговариваешь.
— Я тоже.
Олаф спешился.
— Тогда зачем стоим?
— Потому что если пойдём быстрее, оставим за собой десяток мест, где через неделю придётся воевать снова.
— А если Лондон за это время подготовится?
— Он и так готовится.
— Ты совсем не торопишься.
— Тороплюсь. Просто не бегу.
В тот же день армия снова двинулась на юг.
Последняя дорога Лондона
К моменту приближения северной армии стало ясно, что сухопутного окружения недостаточно. Лондон жил Темзой. Пока по реке могли приходить зерно, оружие и люди, город сохранял возможность сопротивляться месяцами. Поэтому Ингварь вызвал Олафа и поручил ему то, что тот умел лучше всего.
— Закрой реку.
— Наконец-то нормальная работа.
— Только слушай сначала.
— Уже хуже.
— Выпускать можешь всех.
Олаф нахмурился.
— Всех?
— Купцов. Рыбаков. Иностранцев. Рыцарей, которые наконец вспомнили, где находится Франция. Любого человека, который хочет покинуть Лондон.
— С оружием?
— Личное пусть несут. Обозы проверять.
— А впускать?
— Никого.
— Совсем?
— Я плохо сказал?
Олаф улыбнулся.
— Нет. Теперь это хорошая блокада.
Так возникло правило, которое позднее особенно любили приводить хронисты: из Лондона можно было выйти, но нельзя было войти. Ингварь не хотел кормить внутри города людей, которые сами не желали участвовать в обороне. Чем больше мирных жителей и иностранных наёмников уходило, тем меньше становилась будущая цена капитуляции. Но ни мешок зерна, ни новый рыцарь, ни посланник с деньгами не должен был попасть внутрь.
Морской волк
Флот, собравшийся на Темзе, был таким же смешанным, как армия Ингваря. Нортумбрийские корабли стояли рядом с судами Мэна, ирландскими союзниками и вооружёнными купеческими кораблями. На нескольких больших парусах виднелся знак, который за предыдущие десятилетия успели хорошо узнать от острова Мэн до шведских берегов: Морской волк — волк с рыбьим хвостом. Олаф давно превратил его почти в личную подпись. Если этот зверь появлялся на горизонте, обычно вскоре начинались неприятности.
Сам Олаф тоже выглядел необычно среди английских и французских рыцарей. Вместо прямого западного меча он всё чаще носил саблю, привезённую когда-то с востока. Для конного боя она была удобна, но особенно полюбилась ему на кораблях, где пространство между мачтой, бортом, канатами и чужими людьми редко позволяло размахнуться длинным мечом.
Один молодой английский рыцарь однажды спросил:
— Почему сабля?
— Удобная.
— Меч длиннее.
— Именно.
Рыцарь не понял.
Олаф вытащил саблю примерно на ладонь из ножен.
— Ты много дрался на корабле?
— Нет.
— Когда попробуешь, поймёшь.
— Там мало места?
— Там никогда нет места. Даже когда корабль большой.
— И сабля помогает?
— Это как раз то что нужно для палубы.
Рыцарь кивнул, словно получил важный урок.
— Но меч всё равно лучше.
Олаф посмотрел на него.
— Считай как знаешь?
Последний караван
Последняя серьёзная попытка снабдить Лондон пришла с континента. Несколько десятков судов везли зерно, оружие, деньги и несколько сотен людей. Караван сопровождали вооружённые корабли, а из Лондона ему навстречу должны были выйти дополнительные суда. Если бы хотя бы большая часть груза прошла вверх по Темзе, осада могла затянуться.
Иоанн де Бриенн понимал это лучше всех.
— Если зерно не пройдёт, сколько у нас?
— При нынешнем населении — несколько недель.
— А если ещё люди уйдут?
— Дольше.
— Значит, выпускайте.
Католический советник удивился.
— Вы хотите выпускать жителей?
— Ингварь всё равно выпускает.
— Мы уменьшим число защитников.
— И число ртов.
— А если люди решат, что город обречён?
Иоанн посмотрел на него.
— Они и так это решат, когда начнут есть лошадей.
Советник больше не спорил.
Битва в устье Темзы
Олаф встретил караван там, где река уже начинала диктовать кораблям собственные правила. Он не стал сразу бросаться на торговые суда. Сначала северные лучники занялись охранением. Стреляли не столько по бронированным рыцарям, сколько по людям у рулей, канатам, тем, кто управлял парусами. Один потерявший управление корабль повернул поперёк движения и заставил соседей ломать строй. Тогда северяне пошли на сближение.
Абордаж превратил бой в десятки маленьких схваток. На одной палубе дрались десять человек, на соседней — сорок, между кораблями летели стрелы, кто-то пытался рубить канаты, кто-то отталкивал баграми чужой борт. Олаф оказался именно там, где ему нравилось больше всего: в тесноте, шуме и полной невозможности понять, что происходит дальше нескольких шагов. Сабля действительно оказалась удобнее длинного меча.
На одном из кораблей северный лучник уже собирался поджечь стрелу.
— Нет! — заорал Олаф.
— Почему?
— Там зерно!
— Пока оно их!
Олаф едва успел отбить удар и обернулся.
— Поэтому забери его!
Огонь не использовали. К вечеру большая часть каравана оказалась в руках северян. Несколько кораблей ушли, несколько сели на мель, единицы прорвались дальше. Но главная масса зерна, предназначенная Лондону, досталась победителям.
Олаф осмотрел мешки в трюме.
— Хотели накормить Лондон.
Капитан рядом усмехнулся.
— Не получилось.
— Почему? Получилось.
— Милорд?
— Отправляй Ингварю. Его армия тоже хочет есть.
Может быть, пора спросить?
После известия о разгроме каравана впервые открыто заговорили о переговорах. Не Беренгария и не Юстас де Весси. Первым оказался Ричард де Перси. На очередном совете он долго слушал спор о запасах, численности гарнизона и возможности ещё одного обращения к континентальным союзникам, затем постучал пальцем по столу.
— Может быть, пора спросить, чего хочет Ингварь?
Весси повернулся к нему.
— Договориться с еретиками?
— С королём Англии.
— Король находится у них.
— Мы это говорим уже два месяца.
— Потому что это правда.
Перси посмотрел на него.
— Генрих прислал сколько грамот?
Никто не ответил.
— Я видел три. В каждой его печать. В каждой люди, знавшие его, узнают его слова.
— Его заставляют.
— Может быть. А может быть, тринадцатилетний мальчик действительно ушёл от матери. Мне это тоже не нравится, но от моего недовольства дорога до Бамборо короче не становится.
В разговор вмешался Иоанн.
— Ингварь не убил пленных у Крофта.
— Какая щедрость, — процедил Весси.
— Для человека, у которого после боя было несколько тысяч ваших людей и очень мало причин вас любить, — да.
Католический клирик Уолтер де Грей заметил:
— Он отнимает церковные земли.
— У тех, кто давал деньги на войну.
— Вы его защищаете?
Иоанн устало посмотрел на него.
— Я его изучаю. Это разные вещи.
Беренгария всё это время молчала. Слово «переговоры» всё ещё казалось ей другим названием поражения.
Но прежде чем она смогла решить, Ингварь подошёл к Лондону.
Начало осени 1215 года. Лондон в кольце
К началу осени столица была окружена. С суши стояла армия Ингваря, на Темзе — корабли Олафа. Дороги перекрыли, но из ворот продолжали выпускать людей. Каждый день город покидали купцы, иностранцы, женщины с детьми, ремесленники, несколько рыцарей, которым война окончательно надоела. Никто из северян не мешал им уходить. В обратную сторону не пропускали никого.
Самое страшное для защитников заключалось в том, что Ингварь не штурмовал.
Олаф несколько раз предлагал проверить стены.
— Возьмём.
— Возьмём.
— Тогда чего ждём?
— Сколько положим?
— Не знаю.
— Вот и я не знаю.
— Можно считать потом.
— Нет.
Олаф посмотрел на брата.
— Ты никогда так не воевал.
— Воевал.
— Когда?
— Когда был моложе и глупее.
— А я, значит, ещё глупый?
— Ты сам сказал.
— Я этого не говорил.
— Но подумал.
Олаф махнул рукой и ушёл.
Генрих слышал этот разговор. На следующий день он пришёл к Ингварю сам.
— Если штурмовать, много погибнет?
— Да.
— Наших?
— И наших. И тех, кто на стенах. И тех, кто просто окажется не там.
— А если не штурмовать?
— Рано или поздно откроют ворота.
— Когда?
— Не знаю.
Генрих помолчал.
— Я хочу поговорить с матерью.
Ингварь поднял на него глаза.
Перед воротами
Никому идея не понравилась. Олаф сказал это сразу. Уильям Маршал Младший выразился вежливее, но смысл был тем же. Ингварь просто спросил, что Генрих собирается делать, если со стены выстрелят. Генрих ответил, что не знает.
Кнут, выслушав спор, сидел в стороне.
— А ты что скажешь? — спросил Генрих.
— Что именно?
— Мне ехать?
— Я Патриарх.
— И?
— Я могу объяснить тебе, что говорит Церковь о почитании родителей. Могу объяснить, почему нельзя желать смерти матери. Могу даже объяснить, почему Освальд остался в Лондоне, хотя мог уйти.
— А сказать, ехать или нет?
Кнут покачал головой.
— Ты король.
Генрих поморщился.
— Все последнее время говорят мне это, когда не хотят отвечать.
— Привыкай.
— Освальд отвечал.
— Освальд тебя баловал.
Несколько секунд Генрих молчал.
— Я всё равно поеду.
— Тогда зачем спрашивал?
— Надеялся, что ты запретишь.
Кнут улыбнулся.
— Поздно.
Генрих выехал к Лондону с несколькими рыцарями. Основная охрана осталась далеко позади. У ворот остановился и крикнул:
— Я хочу говорить с королевой Беренгарией!
Со стены ответили не сразу.
Генрих поднял голову.
— Я Генрих, король Англии. Я прошу мою мать выйти ко мне!
Именно прошу, а не приказываю.
Мать
Иоанн де Бриенн пытался отговорить Беренгарию.
— Вы не обязаны выходить.
— Он мой сын.
— Именно поэтому.
— Что поэтому?
— Он знает, что вы выйдете.
Беренгария посмотрела на него.
— Вы думаете, это ловушка?
— Нет.
— Тогда чего вы боитесь?
Иоанн помолчал.
— Что он скажет вам то, чего вы не хотите услышать.
Она отвернулась.
— Это между мной и Генрихом.
— Знаю.
— Тогда я пойду одна.
Ворота открыли настолько, чтобы пропустить одного человека. Беренгария вышла без свиты. Генрих, увидев её, спешился. Несколько мгновений они просто стояли друг напротив друга, словно оба вдруг забыли, что вокруг две армии, стены и законченная почти до последнего шага гражданская война. Потом Беренгария подошла и обняла сына.
Первое, что она сказала, оказалось совсем не королевским.
— Ты похудел.
Генрих неожиданно улыбнулся.
— Мы почти два месяца шли пешком.
Она отстранилась.
— Тебя заставили?
Улыбка исчезла.
— Мама…
— Скажи мне. Ингварь заставил тебя? Кнут? Кто-нибудь из них?
— Никто.
— Но ты был ребёнком один на дороге.
— Не один. Со мной был Иоанн.
— Сын священника?
— Да.
Беренгария закрыла глаза.
— Генрих, ты не понимаешь, что они сделали.
— Мама, я ушёл сам.
Она снова посмотрела на него.
— Нет.
— Сам.
— Ты не мог.
— Мог. Я просто вышел из дворца.
Эта простая фраза ударила сильнее любых обвинений. Все месяцы Беренгария держалась за мысль, что её сына похитили, обманули, увезли, заставили. Теперь сам Генрих стоял перед ней и говорил, что никто его не похищал.
Тогда остановись ради меня
— Вернись, — сказала Беренгария.
— Вернусь.
Она почти не поверила.
— В Лондон?
— Конечно. Это моя столица.
— Тогда пойдём.
Генрих не двинулся.
— Сначала открой ворота.
Беренгария отступила на шаг.
— Я не могу.
— Почему?
— Потому что за ними люди, которые поверили мне.
— А здесь люди, которые поверили мне.
— Ты не понимаешь, что произошло.
Генрих долго смотрел на мать.
— Освальд мёртв. Уильям Маршал мёртв. Моубрей мёртв. У Крофта лежат тысячи людей. Сколько ещё должно погибнуть?
— Я делала это ради тебя.
— Я знаю.
— Нет, не знаешь. Я пыталась спасти тебя. Твою душу. Твоё королевство. Всё, что оставил тебе отец.
Генрих опустил глаза.
— Тогда остановись ради меня.
Беренгария ничего не ответила.
Цена мира
Некоторое время они говорили уже не как король и бывшая регентша, а как мать и сын, пытавшиеся понять, можно ли вернуться хотя бы к части того, что существовало до весны. Беренгария боялась не только за себя. За стенами находились люди, которые поддержали её, и она прекрасно понимала, что открытие ворот может означать для них виселицу, конфискацию и месть.
— Что Ингварь сделает со мной?
— Ничего.
— Ты не можешь это обещать.
— Могу.
— Генрих…
— Я король.
— Тебе тринадцать.
Он вздохнул.
— Очень мешает.
Беренгария почти улыбнулась, но не смогла.
— А остальные?
— Будет суд.
— Значит, казни.
— Для тех, кто убивал людей в Лондоне. Для тех, кто судил Освальда. Не за то, что они католики.
— А де Форс? Весси? Перси?
— Присягнут мне. Потом будем разбираться с землями.
— «Будем» — это кто?
— Я и Ингварь.
— Значит, он всё-таки будет править Англией.
— Пока я не вырасту.
— Регент?
— Да.
Беренгария отвернулась.
— А я?
— Ты моя мать.
— Это не должность.
— Знаю.
— Мои земли?
— Останутся.
— Мои священники?
— Останутся.
— Моя вера?
Генрих удивился.
— А что я с ней сделаю?
Беренгария посмотрела на него почти сердито.
— Ты прекрасно понимаешь, о чём я.
— Никто не заставит тебя становиться православной.
— Католические церкви?
— Останутся открыты.
— Кнут согласился?
— Это он предложил.
На этот раз Беренгария действительно не нашлась с ответом.
— А Иоанн?
— Может уехать.
— Если захочет остаться?
Генрих пожал плечами.
— Тогда пусть остаётся. Только больше не собирает сорок тысяч человек против меня.
Несмотря ни на что, Беренгария тихо рассмеялась. Наверное, впервые после Крофта.
Откройте ворота
Когда разговор закончился, Беренгария ещё долго стояла перед сыном. За её спиной возвышались стены Лондона. За спиной Генриха вдалеке находилась армия, которая могла попытаться взять эти стены силой. И впервые за всю войну выбор действительно принадлежал только ей.
— Ты простишь меня? — спросила она.
Генрих не ответил сразу.
— Не знаю.
Беренгария побледнела, но кивнула.
— Освальд говорил, что простить иногда получается не сразу.
— Он говорил тебе обо мне?
— Нет. Тогда мы вообще говорили о другом.
— Конечно.
— Но сейчас пригодилось.
Она посмотрела на сына ещё раз, затем повернулась к воротам.
— Откройте ворота.
На стене никто не пошевелился. Возможно, не расслышали. Возможно, не поверили.
Беренгария повысила голос:
— Откройте ворота. Война закончилась.
Деревянные створки начали медленно расходиться.
Но северная армия не бросилась внутрь. Ингварь заранее приказал оставаться на местах. Никакого триумфального въезда через толпу, никакого грабежа, никакой возможности для солдат свести старые счёты. Сначала в город должны были войти королевские люди и принять ворота, склады и караулы. Затем — Генрих.
Он стоял рядом с матерью и смотрел, как открывается его столица.
За несколько месяцев 1215 года умер Ричард Львиное Сердце, появился Лондонский эдикт, погиб Освальд Йоркский, тринадцатилетний король бежал из столицы пешком, Моубрей поднял первую армию и погиб, Уильям Маршал выиграл последнюю свою войну и умер у Крофта, Иоанн де Бриенн привёл десятки тысяч людей и вернулся с остатками разгромленного войска. Теперь Ингварь Ярославич был графом Нортумбрийским и Йоркским и становился регентом Англии. На землях Йоркшира появлялись степные бароны, возле Карлайла русский воевода получал английское поместье, вчерашние лучники становились землевладельцами, а Уильям Маршал Младший занимал место отца. Беренгария оставалась католичкой, королевой-матерью и женщиной, которую сын пока ещё не знал, сможет ли простить, — но больше не управляла Англией.
Сам Генрих ещё совсем недавно спрашивал, сколько стоит хлеб, потому что у него с Иоанном оставалось слишком мало серебра. Теперь перед ним открывались ворота Лондона, потому что он впервые принял решение, которого не подсказали ни Ингварь, ни Кнут, ни покойный Освальд.
Начиналась осень 1215 года.
Война закончилась.
Но страна, в которую возвращался Генрих, была уже совсем не той Англией, из которой он ушёл два месяца назад.
