История православной Британии. Часть 2.11. Освальд Йоркский. От русского дружинника до митрополита Англии
История любит королей. Она запоминает людей, получавших короны, выигрывавших войны, основывавших государства и подписывавших великие договоры. Людей другого рода она замечает значительно позднее — иногда только после их смерти. К 1211 году имя митрополита Освальда Йоркского было известно почти во всей Англии. Ричард Львиное Сердце называл его своим духовником и одним из немногих людей, которым позволял говорить с собой без придворных церемоний. Наследник английского престола Генрих знал Освальда практически с рождения. Вильям Маршал, первый среди светских советников Ричарда, прислушивался к его словам не меньше, чем к решениям военного совета.
Но тем, кто впервые видел высокого седого архиерея со старым шрамом на лице и плохо сгибающимися пальцами правой руки, трудно было поверить, что он не происходил ни из знати, ни даже из семьи священнослужителя. Освальд был сыном простого английского земледельца. Более того, едва ли кто-нибудь мог догадаться, что будущий глава православной церкви Англии когда-то вообще не умел читать, а вместо Евангелия держал в руках копьё.
Первую половину своей жизни он провёл далеко от Англии.
Освальд Йоркский был русским дружинником.
Мальчик, который ушёл за русскими
Освальд родился около 1145 года в небольшой деревне неподалёку от Йорка. Его отец был свободным земледельцем: имел дом, землю, несколько голов скота и ровно столько достатка, чтобы семья не голодала в хороший год и начинала считать каждое зерно в плохой. Никакого особого будущего мальчику не предназначалось. Когда-нибудь он должен был получить часть отцовской земли, жениться на соседской девушке и до старости заниматься тем же, чем занимались поколения его предков.
Освальд рос необычайно крепким. К пятнадцати-шестнадцати годам он был выше многих взрослых мужчин и уже мог работать наравне с ними. Но было у него качество, которое тревожило родителей значительно сильнее его силы: мальчику отчаянно хотелось увидеть, что находится за пределами знакомых полей.
Возможность представилась, когда через их земли прошла русская дружина Ярослава (это событие описано в этой части АИ цикла Киевское царство).
Для жителей английской деревни русские казались пришельцами из совершенно другого мира. Чужая речь, непривычное оружие, кольчуги и шлемы, странные украшения на поясах, восточные вещи среди поклажи. Но больше всего Освальда заинтересовал человек, у седла которого одновременно висели крест и меч.
Звали его Мирославом.
Он был походным священником и одновременно дружинником. Такие люди не казались чем-то удивительным в том военном мире, из которого пришёл Ярослав. Мирослав служил литургию, исповедовал раненых, отпевал погибших, но в бою надевал кольчугу и становился в строй вместе со всеми.
Когда русские двинулись дальше, Освальд отправился вслед за ними.
Сначала его прогнали. Через несколько часов он появился снова. На следующий день мальчишку опять увидели за обозом.
Мирослав наконец подозвал его.
— Чего хочешь?
Переводчик передал вопрос.
Освальд посмотрел на уходящую дорогу.
— С вами.
— Зачем?
Мальчик немного подумал.
— Мир посмотреть.
Мирослав засмеялся.
— Мир обычно хуже выглядит вблизи.
Но Освальд не повернул назад.
Так началась первая его жизнь.
Крёстный отец
Сначала англичанин был обычным мальчишкой при обозе: ухаживал за лошадьми, таскал воду, помогал оружейникам и учил русские слова. Мирослав вскоре заметил, что за внешностью здоровенного деревенского парня скрывается удивительно цепкий ум. Освальд плохо знал даже основы грамоты, зато запоминал почти всё, что видел один раз.
Священник начал учить его военному делу. Не турнирным красивостям, а тому, что необходимо простому воину: держать строй, закрываться щитом, работать копьём, экономить силы в долгом переходе, понимать команды, не теряться среди криков и крови. Позднее появились меч, лук и верховая езда.
Но самые важные уроки происходили по вечерам. Мирослав рассказывал мальчику о своей вере. Сначала через переводчика, потом на смешанном русском и английском, а через несколько лет Освальд уже сам говорил по-русски. Именно тогда он впервые столкнулся с вещью, поразившей его едва ли не больше самой Руси: эти христиане молились на языке, который понимали.
— Почему ваш священник говорит так же, как остальные? — однажды спросил Освальд.
Мирослав сначала не понял самого вопроса.
Для русского странным было как раз обратное.
Освальд постепенно стал присутствовать на православных богослужениях, потом начал изучать Писание и наконец попросил крестить его. Мирослав несколько месяцев отказывал, подозревая, что молодой человек просто хочет окончательно стать своим среди дружинников. Только убедившись в серьёзности решения, он согласился и сам стал крёстным отцом Освальда.
Через много лет тот говорил, что родился дважды: первый раз — в английской деревне, второй — возле русского походного алтаря.
Когда дружина возвращалась на Русь, Освальд отправился вместе с ней.
Домой он даже не заехал.
Англичанин Киевского царства
На Руси англичанина ещё долго называли чужаком, но скорее по привычке. Он свободно говорил по-русски, носил оружие дружинника, молился вместе с товарищами и постепенно научился читать. Учителем снова стал Мирослав, начавший с Псалтиря. Ученик раздражал его тем, что задавал вопросы буквально обо всём.
Киевское царство потрясло Освальда прежде всего размерами. После Северной Англии реки казались ему морями, дороги — бесконечными, а города — невероятно большими. Впервые в жизни он увидел мир, где православие являлось не верой нескольких пришельцев, а основой целой цивилизации.
Освальд уже почти перестал представлять себе другую жизнь.
Потом наступил 1162 год.
Братская усобица
Позднее историки назовут события 1162 года Братской усобицей. Для Освальда они стали войной, после которой он больше никогда не смог относиться к оружию так, как прежде.
До этого мир дружинника был понятен: рядом находились свои, напротив — противник. Братская усобица уничтожила эту простую картину. Русские сражались с русскими. Православные рубили православных. Перед боем люди по обе стороны строя осеняли себя одним крестным знамением.
Однажды вечером Мирослав увидел крестника сидящим возле костра.
— Что случилось?
— Сегодня троих убил.
— Они напали на тебя?
— Да.
— Тогда что тебя мучает?
Освальд долго смотрел на огонь.
— Один перед смертью перекрестился так же, как я.
Мирослав сел рядом, но отвечать не стал.
Хуже произошло спустя некоторое время. Во время одного из эпизодов усобицы дружинники вошли в поселение противника, и дисциплина начала разваливаться. Освальд увидел возле небольшой церкви знакомого русского воина. Они знали друг друга несколько лет, ели у одного костра, вместе попадали под стрелы. Когда-то именно этот человек вытащил раненого Освальда из-под упавшей лошади.
Теперь он пытался ворваться в храм.
Старый священник встал перед дверью.
— Отойди! — крикнул Освальд.
Дружинник обернулся.
— Не твоё дело, англичанин.
— Оставь старика.
Тот оттолкнул священника и взялся за оружие. Освальд схватил товарища за плечо. Потом всё произошло так быстро, как всегда происходило в настоящей драке: рука, клинок, удар. Русский осел возле церковной стены. Освальд успел подхватить его, и несколько мгновений они просто смотрели друг на друга.
Человек умер у него на руках.
Мирослав нашёл крестника там же.
— Он хотел убить священника, — сказал Освальд.
— Знаю.
— Я приказал ему остановиться.
— Знаю.
Освальд поднял глаза.
— Я поступил правильно?
Мирослав помолчал.
— Да.
Именно этот ответ оказался самым тяжёлым.
— Почему тогда мне от этого хуже?
Мирослав сел возле него.
— Потому что правильный поступок не всегда оставляет руки чистыми.
Освальд никогда не забыл этих слов.
С Руси на Афон
Он не бросил товарищей во время войны. Дослужил до окончания усобицы и только тогда пришёл к Мирославу. Положил перед ним меч.
— Всё? — спросил священник.
— Всё.
— Страшно воевать?
— Нет.
Освальд посмотрел на оружие.
— Страшно, что однажды перестанет быть страшно.
Мирослав понял его лучше, чем кто-либо другой.
И рассказал об Афоне.
Освальд отправился туда прямо с Руси. Через южные дороги Киевского царства добрался до византийских владений, а оттуда — до Святой Горы. Перед расставанием Мирослав благословил крестника.
— Вернёшься?
— Не знаю.
— Тогда не обещай.
Больше они не встретились.
Почти тридцать лет на Святой Горе
На Афон пришёл профессиональный воин. Покинул Святую Гору совершенно другой человек.
Освальд принял монашество. Первые годы были неожиданно тяжёлыми. Он привык жить среди вооружённых людей, мгновенно просыпаться от подозрительного звука, оценивать незнакомца прежде всего по тому, где у него оружие. Иногда ночью рука автоматически тянулась туда, где когда-то лежал меч.
Но постепенно пришло спокойствие.
Освальд изучал греческий, читал богословские труды, переписывал книги, работал вместе с братией. Бывший почти неграмотный английский крестьянин стал образованным монахом, хотя до конца жизни иногда говорил, что настоящим его университетом были русский костёр и афонская трапезная.
На Афоне он научился тому, чему Мирослав никогда не мог его научить: молчанию.
И здесь же появились первые видения.
Однажды ночью Освальд увидел женщину. Лица почти не различал, но был совершенно уверен, что перед ним Богородица.
Она сказала:
— Тебе придётся вернуться.
Утром Освальд рассказал духовному наставнику.
— Забудь, — ответил старец.
— Почему?
— Потому что не каждое светлое видение приходит от света.
Освальд остался на Афоне.
Через некоторое время женщина появилась снова.
Потом ещё раз.
Она никогда не называла ему дат, не сообщала имён будущих королей и не рассказывала, чем закончится война. Освальд вообще никогда не превратился в человека, который мог по желанию заглядывать в будущее. Видения были редкими, отрывочными и чаще ставили перед ним новые вопросы, чем давали ответы.
Наконец он увидел берег, крепость и лежащего человека.
Из его тела торчала стрела.
— Найди его.
— Кого?
Ответа не было.
После этого Освальд решил вернуться в Британию.
Нортумбрия
В начале 1190-х годов он снова увидел родную землю, которую покинул мальчишкой. Однако возвращался совершенно в другую Англию. В Нортумбрии уже существовали православные приходы, а власть Ингвара Ярославича превратила север страны в один из главных центров новой веры.
О прошлом необычного монаха быстро узнали. Англичанин, ушедший ещё с дружиной Ярослава, участник Братской усобицы, проживший почти тридцать лет на Афоне, не мог остаться незамеченным.
Ингвар захотел увидеть его лично.
— Ты знал моего отца?
— Знал.
— Каким он был?
Освальд задумался.
— Молодым.
Ингвар несколько секунд смотрел на него, затем рассмеялся.
— Этого мне ещё никто не говорил.
В Нортумбрии Освальд познакомился и с совсем молодым Олафом Ярославичем. В середине 1190-х Олафу было около пятнадцати-шестнадцати лет. По меркам эпохи это был уже не ребёнок: он умел обращаться с оружием, ездить верхом, ходил в морские походы и отчаянно хотел доказать старшему брату, что способен на настоящее дело.
Когда Олаф собрался в Нормандию, Освальд неожиданно попросился с ним.
— Ты только вернулся, — удивился Ингвар.
— Знаю.
— Тридцать лет прожил на Афоне и теперь сразу в Нормандию?
— Получается так.
— Зачем?
Освальд вспомнил видение.
Берег.
Крепость.
Человека.
Стрелу.
— Не знаю.
Ингвар вздохнул.
— Один Кнут мне так отвечает. Теперь вас двое.
Одна стрела
В Нормандии Освальд понял, зачем вернулся.
Во время осады замка Шалю, Ричард получил тяжёлое ранение. В него попала одна стрела. Наконечник вошёл глубоко и остался в теле. Такие раны нередко убивали не сразу: человек мог пережить попадание и погибнуть через несколько дней от кровотечения или воспаления.
Освальд увидел раненого и остановился.
Это был человек из его видения.
Молодой Олаф первым заметил выражение лица монаха.
— Что?
Освальд будто проснулся.
— Горячую воду. Вино. Чистую ткань. И хороший нож.
— Ты лекарь?
— Нет.
— Тогда зачем…
— Потому что я видел такие раны задолго до твоего рождения.
Старые дружинные навыки никуда не исчезли. Освальд определил положение наконечника, расширил рану, извлёк железо и остановил кровь.
Ричард пришёл в сознание прямо во время процедуры.
— Ты лекарь?
— Нет.
— Очень обнадёживает.
— Я был русским дружинником.
— Ещё лучше.
Освальд вытащил стрелу.
— Теперь действительно лучше.
Он оставался рядом с раненым ещё много дней, очищая рану и следя за воспалением.
Ричард выжил.
Духовник человека, которого невозможно было испугать
Когда король окончательно оправился, он велел привести монаха.
— Мне рассказали о тебе. Англичанин?
— Да.
— Русский дружинник?
— Был.
— Афонский монах?
— Пока остаюсь.
— И человек, который спас мне жизнь.
— Это решил не я.
Ричард заинтересовался им почти сразу. Он привык к священникам, которые говорили воину о войне со стороны. Освальд говорил иначе, потому что сам знал, как выглядит человек, когда в него входит копьё.
Однажды Ричард спросил:
— Можно быть хорошим христианином и хорошим воином?
— Можно.
— И всё?
— Нет.
— Что ещё?
— Хорошим воином быть значительно проще.
Вскоре Освальд стал духовником Ричарда.
Но именно тогда проявилось качество, сделавшее его значительно большим, чем просто королевским исповедником.
Он никогда не забывал, откуда вышел.
«Ваши советники считают дворы. Я считаю коров»
Однажды после неурожайного года королевский совет рассматривал поступления из нескольких областей Восточной Англии. Управляющие сообщали о недоимках. Казначейство требовало взыскать их весной, когда крестьяне продадут часть скота.
Ричард раздражённо бросил:
— Они платили раньше. Почему теперь не могут?
Освальд, присутствовавший неподалёку, ответил:
— Потому что у них больше нечего продавать.
Один из чиновников возразил:
— В отчёте указано количество дворов. Оно почти не изменилось.
— Дворы остались, — сказал Освальд. — Волов стало меньше.
Чиновник посмотрел на него с недоумением.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я вырос среди таких людей.
Ричард заинтересовался и отправил Освальда вместе с королевскими людьми проверить несколько деревень.
Тот вернулся через неделю.
— Ну?
— Если сейчас соберёшь недоимку, получишь деньги.
— Звучит неплохо.
— Один раз.
Ричард перестал улыбаться.
Освальд объяснил: крестьяне уже зарезали часть скота зимой. Чтобы заплатить, им придётся продавать последних волов и семенное зерно. Казна получит требуемую сумму весной, зато следующей осенью несколько деревень вообще не смогут внести налог.
— Твои чиновники считают дворы, — сказал Освальд. — Я считал коров.
— И что предлагаешь?
— Простить часть недоимки. Остальное перенести на два года. Из королевских амбаров дать семенное зерно в долг.
— То есть сначала не взять с них деньги, а потом ещё дать им своё зерно?
— Да.
— Ты ужасный казначей.
— Зато хороший крестьянин.
Ричард согласился.
Через два года сборы с этих земель превысили прежние.
После этого король стал иногда приглашать Освальда на обсуждения, не имевшие никакого отношения к богословию.
Потому что бароны знали, сколько может выставить рыцарей поместье.
Освальд знал, сколько хлеба должна оставить семья, чтобы дожить до нового урожая.
Вильям Маршал
В это же время рядом с Ричардом всё заметнее становился человек, чьё имя впоследствии почти превратится в синоним рыцарской чести, — Вильям Маршал.
Уже тогда он был одним из величайших воинов своего поколения. Он прошёл турниры и войны, служил нескольким Плантагенетам, обладал огромным авторитетом среди баронов и постепенно стал главной светской опорой Ричарда. Формально его должности менялись, но фактически к концу правления Ричарда Маршал стал первым среди королевских советников — человеком, которого много веков спустя назвали бы ближайшим аналогом главы правительства.
Освальд и Маршал были почти ровесниками.
И оба когда-то зарабатывали положение оружием.
На этом сходство заканчивалось.
Маршал был воплощением рыцарского мира.
Освальд из него ушёл.
И потому их разговоры нередко превращались в споры.
— Ты не любишь рыцарей, — однажды заметил Маршал.
— Неправда.
— Ты постоянно нас критикуешь.
— Именно потому, что люблю.
Маршал рассмеялся.
— Странный способ показать любовь.
— Мирослав бил меня деревянным мечом, когда я неправильно держал щит.
— Кто такой Мирослав?
— Человек, который тоже меня любил.
Особенно сильный спор произошёл после подавления выступления одного из баронов. Маршал предлагал конфисковать имущество нескольких его вассалов, последовавших за господином в мятеж.
Освальд спросил:
— Они присягали барону?
— Да.
— Он приказал им выступить?
— Да.
— Они могли отказаться?
— Могли.
— И что произошло бы?
Маршал помолчал.
— Потеряли бы землю. Возможно, были бы повешены.
— Значит, ты хочешь наказать их за нарушение верности королю, потому что они сохранили верность тому, кому поклялись служить?
— Закон на стороне короля.
— Я не спрашивал о законе.
Маршал нахмурился.
— А о чём?
— О справедливости.
Этот разговор не сделал Маршала другим человеком за один вечер. Но подобных разговоров было много.
Освальд снова и снова заставлял величайшего рыцаря Англии смотреть на последствия решений глазами тех, кто не сидел за королевским столом. Он говорил о пленниках, крестьянах на разграбленных землях, вдовах погибших вассалов, людях, которые выполняли приказ господина просто потому, что другого выбора в их мире практически не существовало.
Маршал же учил Освальда обратному: государство невозможно построить одной милостью. Иногда человека необходимо наказать именно потому, что следующий должен знать цену предательства.
Они влияли друг на друга.
И постепенно старая рыцарская честь Маршала приобрела новое содержание.
Верность.
Мужество.
Соблюдение слова.
Но ещё и милосердие победителя.
Ответственность сильного.
Запрет превращать войну в право безнаказанно грабить слабого.
Много позже про Вильяма Маршала будут говорить как о почти безупречном рыцаре.
Сам Маршал на старости лет однажды заметит:
— Половину того хорошего, что мне приписывают, я сделал потому, что рядом стоял Освальд и спрашивал, не собираюсь ли я опять поступить как идиот.
Вильям Маршал и Освальд
Два человека возле короля
Так около Ричарда постепенно сформировалась необычная пара.
Маршал представлял мир баронов и рыцарства.
Освальд — мир, откуда редко выходили королевские советники.
Один знал, как думает феодальная знать.
Другой прекрасно понимал, чем заканчиваются решения знати для тех, кто пашет землю.
Ричард умел пользоваться обоими.
Если обсуждалась война, он спрашивал Маршала:
— Сколько людей мы можем собрать?
А потом Освальда:
— И сколько людей после этого некому будет собирать урожай?
Если предполагалось увеличение поборов, Маршал оценивал реакцию баронов.
Освальд спрашивал, осталась ли у крестьян семенная рожь.
Ингвар однажды, наблюдая за королевским советом, усмехнулся:
— Хорошо устроился Ричард. Один объясняет ему, как победить баронов. Второй — как потом не получить крестьянский бунт.
Ричард ответил:
— Поэтому оба мне и нужны.
Генрих
В 1202 году у Ричарда родился сын Генрих.
Освальд увидел ребёнка вскоре после рождения и слишком долго стоял возле колыбели.
Ричард заметил.
— Опять?
Освальд сделал вид, что не понимает.
— Что?
— Ты так смотришь только тогда, когда тебе что-нибудь привиделось.
Освальд терпеть не мог разговоров о своём даре.
— Я старый человек. Нам постоянно что-нибудь мерещится.
— Что увидел?
После долгого молчания Освальд произнёс:
— Ему придётся выбирать раньше, чем следовало бы.
Ричард нахмурился.
— Между чем?
— Не знаю.
При разговоре присутствовала Беренгария Наваррская.
Она осталась католичкой.
И слова православного монаха ей совсем не понравились.
Ещё меньше ей понравилось решение Ричарда поручить Освальду духовное воспитание сына.
— Он православный священник.
— Я заметил, — ответил Ричард.
— Я мать Генриха.
— И останешься ею.
— Тогда почему его веру должен определять Освальд?
Ричард посмотрел на монаха.
— Потому что однажды я доверил ему свою жизнь.
Беренгария тихо ответила:
— Это была твоя жизнь.
Ричард понял предупреждение.
Но решения не изменил.
Учитель будущего короля
Освальд учил Генриха необычно.
Разумеется, у мальчика были наставники по языкам, оружию, истории, законам. Маршал следил за его рыцарским воспитанием. Но именно Освальд должен был объяснить будущему государю, ради кого вообще существует власть.
Однажды он привёл восьмилетнего Генриха на лондонский рынок.
— Зачем?
— Учиться.
— Чему?
— Смотреть.
— На что?
Освальд показал на людей.
— На Англию.
Генрих удивился.
— Это рынок.
— Нет. Это Англия. Та, которой ты однажды будешь править.
Он заставлял мальчика разговаривать с ремесленниками, моряками, торговцами. В деревне подвёл его к пахарю.
— Что видишь?
— Крестьянина.
— Ещё.
Генрих посмотрел внимательнее.
— Старика.
— Ещё.
Мальчик не понимал.
Освальд указал на руки человека.
— У него два пальца не разгибаются. Как у меня. Значит, раньше держал оружие.
Поговорили.
Выяснилось, что старик действительно когда-то служил в ополчении.
Генрих запомнил.
— Люди редко бывают только теми, кем кажутся тебе с седла, — сказал Освальд.
Однажды мальчик спросил:
— Вы всегда будете со мной?
Освальд хотел ответить шуткой.
Но увидел кровь.
Всего мгновение.
Генрих был старше.
На нём была корона.
Вокруг слышались крики.
А собственная одежда Освальда была залита кровью.
Видение исчезло.
— Нет, — ответил он.
— Почему?
— Потому что никто не бывает всегда.
— Тогда когда вы уйдёте?
Освальд посмотрел на ребёнка.
— Когда тебе будет особенно нужно, чтобы я остался.
Он сразу пожалел об этих словах.
Церковь, говорящая по-английски
Тем временем православие в Англии перестало быть верой двора и отдельных русских переселенцев. Возникали приходы, монастыри, появлялись английские епископы и священники. Для Кнута главным принципом оставалось богослужение на языке людей.
Здесь Освальд оказался незаменим.
Кнут прекрасно знал греческую богословскую традицию.
Освальд прекрасно знал английского крестьянина.
Однажды Кнут показал ему новый перевод.
Освальд прочитал.
— Переделать.
— Почему?
— Никто не поймёт.
— Ты понял.
— Я почти тридцать лет прожил на Афоне.
— Именно.
— Если для понимания молитвы каждому английскому крестьянину придётся сначала провести тридцать лет на Афоне, мы немного затянем обращение Англии.
Кнут молча взял перо.
Эти люди великолепно дополняли друг друга.
Кнут создавал систему.
Освальд заставлял её разговаривать с людьми.
Не Кентербери
Когда английская православная церковь выросла настолько, что ей понадобилась собственная митрополия, возник вопрос о кафедре.
Кентербери отвергли почти сразу.
Не потому, что сам город был чем-либо плох. Причина была политической и символической. На протяжении столетий Кентерберийская кафедра ассоциировалась с латинским устройством английской церкви и подчинением Риму.
Новой церкви был нужен собственный центр.
Выбор пал на Лондон.
Крупнейший город королевства, королевский и торговый центр, место, куда сходились дороги всей Англии, подходил значительно лучше. Более того, перенос главы православной Англии в Лондон подчёркивал важнейший принцип: новая митрополия не претендует на то, чтобы просто отобрать старый католический титул.
Она создаёт собственную структуру.
Так появился титул митрополита Лондонского и всея Англии.
Оставалось найти человека.
Для всех кандидат был очевиден.
Кроме самого кандидата.
Митрополит поневоле
Кнут вызвал Освальда.
— Нет, — сказал тот.
— Я ещё ничего не предложил.
— Поэтому отвечаю заранее.
— Очень удобно.
— Пользуйся.
Кнут всё-таки изложил предложение.
Освальд снова отказался.
— Я монах.
— Я заметил.
— Я старый.
— Тем лучше.
— Я сын крестьянина.
Кнут посмотрел на него.
— Именно поэтому.
Освальд замолчал.
— Ты понимаешь английскую церковь так, как её не понимает ни один мой епископ, — продолжил Кнут. — Потому что ты знаешь двор Ричарда и знаешь человека, который всю жизнь ходит за плугом. Ты сидел за одним столом с князьями и спал возле костра с простыми дружинниками. Мне нужен именно такой митрополит.
В третий раз разговор состоялся уже при Ричарде и Маршале.
Освальд посмотрел на них.
— Вы двое здесь зачем?
Маршал ответил:
— Посмотреть, как Кнут тебя победит.
— Я запомню.
Наконец Кнут тяжело вздохнул.
— Хорошо. Я найду кого-нибудь достойнее.
Освальд подозрительно прищурился.
— Правда?
— Конечно.
— Тогда договорились.
Кнут улыбнулся.
— Как только найду, сразу освобожу тебя от митрополии.
Первым расхохотался Ричард.
Маршал хлопнул Освальда по плечу.
— Поздравляю, владыка.
— Ненавижу вас всех.
Так крестьянский сын, русский дружинник, участник Братской усобицы, афонский монах и духовник короля стал первым митрополитом Лондонским и всея Англии.
Шестеро
К 1211 году Освальд уже считал себя стариком. Окружающие старались с ним не соглашаться: митрополит сохранил огромные плечи бывшего дружинника и даже в архиерейском облачении иногда выглядел так, словно под ним всё ещё находилась кольчуга.
В один из дней в Лондон прибыл гонец с севера.
Письмо было от Кнута.
Освальд прочитал его дважды.
— Когда?
— Как можно скорее.
— Разумеется.
Он вздохнул.
— Зачем я ему понадобился?
— Патриарх собирает митрополитов.
Освальд поднял глаза.
— Каких?
— Всех.
— И сколько нас теперь?
— Шестеро.
Освальд некоторое время молчал.
Нортумбрия.
Англия.
Уэльс.
Ирландия.
Шотландия.
Даже Франция.
Потом неожиданно рассмеялся.
— Что-то случилось, владыка?
— Когда я впервые встретил православного священника, он был единственным таким человеком на много миль вокруг моей деревни. У его седла висели крест и меч. А теперь Кнут собирает шесть митрополитов.
— Значит, церковь выросла.
— Нет.
Освальд ещё раз посмотрел на письмо.
— Это значит, что она выросла настолько, что Кнут наконец решил оформить то, что уже существует.
— Что именно?
Митрополит сложил письмо.
— Ему мало быть Патриархом без Патриархата.
Освальд подошёл к окну.
И неожиданно снова увидел женщину.
Так ясно, словно Святую Гору покинул вчера.
Богородица стояла среди множества свечей. За ней находился огромный храм, которого Освальд никогда прежде не видел. Внутри молились люди. Он слышал английскую речь, валлийскую, гэльскую, французскую. Некоторые языки вообще были ему незнакомы.
Потом появился Генрих.
Уже не мальчик.
Король.
На его голове была корона.
Он плакал.
Освальд хотел подойти к нему.
Богородица остановила его.
— Не сейчас.
— Когда?
— Когда придёт твой час.
Освальд посмотрел на неё.
— Что я должен сделать?
Ответ был коротким.
— Не бери меч.
Видение исчезло.
Митрополит ещё некоторое время стоял возле окна.
Когда-то эти руки держали копьё русского дружинника.
Потом одна из них убила товарища возле маленькой церкви.
Через тридцать лет ими была извлечена стрела из тела Ричарда.
Теперь этими руками Освальд благословлял сына человека, которого когда-то спас.
— Владыка? — окликнул гонец.
Освальд повернулся.
— Что?
— Когда отправляемся?
Он посмотрел на письмо Кнута.
— Завтра.
— На Линдисфарн?
— На Линдисфарн.
Освальд ещё не знал, что переживёт Ричарда. Не знал, что тринадцатилетний Генрих действительно получит корону значительно раньше, чем должен был. Не знал, что католическая мать мальчика однажды окажется по другую сторону великого английского раскола. Не знал и того, зачем Богородица приказала ему в решающий момент не брать меч.
Пока был 1211 год.
Шесть митрополитов собирались на Линдисфарне.
Кнут Ярославич намеревался добиться от православного Востока признания церковного порядка, который на Британских островах уже существовал фактически.
А среди людей, которым предстояло поставить свои имена под этим новым порядком, находился митрополит Лондонский Освальд Йоркский.
Сын крестьянина.
Русский дружинник.
Афонский монах.
Человек, спасший Ричарда.
Духовный наставник Генриха.
Друг и учитель Вильяма Маршала.
И будущий мученик, чья смерть однажды поднимет на оружие людей, которых он всю жизнь учил не спешить за него браться.
Но это произойдёт позднее.
А следующая история будет о том, зачем шести митрополитам понадобился один Патриарх.
О Томосе для Британии.
