другие части цикла
Содержание:
Часть I. Цена хлеба
Человек способен радоваться горсти зерна лишь однажды в жизни. После Антиохии я уже никогда не называл скромную пищу бедной. Голод меняет не желудок — он меняет память.
Из записок Анселя де Нантеса
Бой закончился так же внезапно, как и начался. Еще несколько минут назад над полем стояли звон стали, крики людей и ржание обезумевших лошадей, а теперь их сменил тяжелый гул голосов победителей, разыскивавших товарищей среди павших. Лишь кое-где еще слышались короткие стоны раненых, которых оруженосцы и монахи спешно переносили подальше от места схватки.
Запах крови смешивался с запахом влажной земли. Над полем уже кружили первые вороны, будто они лучше людей знали, что любая победа неизбежно заканчивается пиром для смерти.
Ансель медленно вытер меч о плащ убитого сельджука и вложил его в ножны. Только теперь он почувствовал, как сильно дрожат руки. После каждого боя приходило одно и то же чувство — не радость, не страх, а странная пустота, словно вместе с последним ударом меча из человека уходило что-то невидимое.
Неподалеку Дрого помогал снять с лошади тяжелораненого сержанта. Жофруа сидел прямо на земле, прислонившись спиной к разбитой повозке, пока монах перевязывал ему бок. Рана выглядела неглубокой, и сам Жофруа лишь морщился, отпуская привычные шутки в адрес неуклюжего лекаря, но лицо его было непривычно бледным.
— Будешь жить, — буркнул Дрого, проходя мимо.
— К несчастью для тебя, — усмехнулся Жофруа. — Придется еще долго терпеть мое общество.
Ансель невольно улыбнулся. После подобных слов всегда становилось легче, словно сама жизнь упрямо отказывалась уступать место смерти.
Тем временем в центре небольшого лагеря уже собирали добычу. По приказу Боэмунда все, что удалось захватить, складывали в одну кучу. Никто не пытался что-либо утаить — каждый понимал, что эта вылазка совершалась не ради личной наживы, а ради спасения всей армии.
Когда последние телеги подъехали к лагерю, Боэмунд молча подошел к добыче.
Несколько мешков зерна.
Две повозки с мукой.
Полтора десятка овец.
Несколько коз.
Пара бочек с маслом.
Вот и всё.
Рядом, под белыми плащами, лежали погибшие.
Их оказалось почти столько же, сколько мешков с зерном.
Боэмунд долго смотрел на добычу, не произнося ни слова. Роберт Фландрский остановился рядом. Он тоже ничего не говорил. Оба прекрасно понимали, что выиграли бой, который почти ничего не изменил.
Наконец Боэмунд медленно провел ладонью по короткой бороде.
— Соберите капитанов.
Совет состоялся прямо под открытым небом. Никто не стал ставить шатер. Времени на церемонии не оставалось.
Круг замкнулся быстро. Роберт Фландрский, несколько баронов, командиры отрядов. Хакон остановился чуть позади, не вмешиваясь в разговор. Ансель вместе с другими оруженосцами держал лошадей своих господ и мог слышать почти каждое слово.
Первым заговорил один из фламандских рыцарей.
— Мы можем пройти дальше. Если впереди есть еще деревни…
Боэмунд покачал головой.
— Даже если есть, они уже знают о нас.
Он говорил спокойно, без раздражения, словно объяснял очевидную вещь.
— Сегодня мы разбили один отряд. Завтра они приведут три.
Никто не возразил.
Роберт Фландрский перевел взгляд на добычу.
— На сколько этого хватит?
Боэмунд ответил почти сразу.
— Если разделить на всю армию… на несколько дней.
Повисло молчание.
Все смотрели на жалкие запасы, ради которых погибли десятки людей.
Боэмунд нарушил тишину первым.
— Мы получили всё, что могли получить.
Он обвел взглядом собравшихся.
— Если останемся здесь еще хотя бы на день, то потеряем больше людей, чем сможем накормить.
Роберт Фландрский тяжело кивнул.
— Значит…
— Возвращаемся к Антиохии.
Решение было принято без споров.
Анселя это удивило. Он привык, что князья могли часами обсуждать любой пустяк, но сейчас никто даже не попытался оспорить слова Боэмунда. Иногда опытный полководец узнается не по громким победам, а по тому, как быстро он понимает, что продолжать бой уже бессмысленно.
Пока остальные расходились готовить колонну к обратному пути, Ансель заметил, что Боэмунд подозвал к себе Хакона.
Варяг подошел спокойно, будто заранее знал, что этот разговор состоится.
— Поедешь рядом со мной, — сказал Боэмунд.
Хакон лишь коротко кивнул.
Ансель проводил их взглядом, еще не подозревая, что именно этот разговор станет первым звеном цепи событий, которая вскоре изменит не только осаду Антиохии, но и судьбу всего крестового похода.
Часть II. Дорога назад
Колонна тронулась в путь еще до заката.
Впереди двигались всадники Боэмунда, внимательно осматривая окрестные холмы. За ними медленно катились телеги с ранеными и добычей, а замыкали шествие пехотинцы Роберта Фландрского. Никто не разговаривал громче необходимого. Даже лошади будто чувствовали усталость своих хозяев и шли молча, лишь иногда тяжело фыркая.
Дорога, по которой утром они уходили в надежде привезти хлеб для всей армии, теперь казалась гораздо длиннее. Победа не принесла облегчения. Каждый понимал: добытых припасов хватит ненадолго, а погибших уже не вернуть.
Ансель ехал рядом с Дрого, то и дело оглядываясь на Жофруа. Тот упрямо отказывался пересаживаться на повозку и держался в седле, хотя перевязанный бок явно причинял ему боль. На вопрос Анселя он лишь раздраженно отмахнулся.
— Если я сяду в телегу, монахи начнут читать надо мной молитвы. Лучше уж потерплю.
— Ты всегда был упрямым ослом, — буркнул Дрого.
— Зато живым.
Они ненадолго рассмеялись, и этот короткий смех прозвучал настолько неуместно среди унылой колонны, что все трое почти сразу замолчали.
Ансель перевел взгляд вперед.
Боэмунд ехал во главе отряда.
Рядом с ним — Роберт Фландрский.
Чуть позади — Хакон.
Варяг держался уверенно, будто вовсе не замечал, что находится среди франков. Он одинаково спокойно чувствовал себя и в лагере ромеев, и в шатре Роберта Куртгёза, и рядом с Боэмундом.
Через некоторое время Боэмунд придержал коня.
— Хакон.
— Государь.
— Поравняйся.
Варяг без лишних слов подъехал ближе.
Ансель оказался достаточно близко, чтобы слышать разговор.
— Ты ведь видел эти земли раньше?
— Несколько раз.
Боэмунд кивнул.
— Тогда скажи… если бы ты защищал Антиохию и узнал, что треть нашей армии ушла за провиантом, как бы ты поступил?
Хакон даже не задумался.
— Напал бы.
Боэмунд посмотрел на него с заметным интересом.
— Почему?
— Потому что лагерь остался слабее обычного. У людей меньше конницы. Они разделены. Пока основные силы далеко, гарнизон может ударить быстро и сразу отойти за стены.
Несколько мгновений Боэмунд молчал.
Потом едва заметно усмехнулся.
— Именно этого я и опасался.
Роберт Фландрский, до этого внимательно слушавший разговор, повернулся к Хакону.
— Значит, ты считаешь, что они рискнут?
— Если комендант не глупец.
— А если глупец?
На лице варяга впервые появилась легкая улыбка.
— Тогда он не удержал бы Антиохию столько месяцев.
Боэмунд коротко рассмеялся.
Не громко.
Скорее с уважением.
— Ты начинаешь мне нравиться, северянин.
Хакон ничего не ответил.
Лишь слегка наклонил голову.
Ансель все это время внимательно наблюдал за Боэмундом.
Его удивляло не то, какие вопросы задавал князь Таранто, а то, как он их задавал.
Боэмунд никогда не спорил сразу.
Не пытался показать, что знает больше остальных.
Он словно позволял собеседнику самому прийти к нужному выводу.
Даже сейчас он мог просто приказать ускорить марш, опасаясь вылазки из города. Но вместо этого заставил Хакона вслух произнести именно те слова, которые хотел услышать Роберт Фландрский.
И тот сразу понял опасность.
«Странный человек…» — подумал Ансель.
«Он убеждает, почти ничего не утверждая.»
Ближе к вечеру колонна поднялась на очередной холм.
Боэмунд остановил коня.
Перед ними, в серой дымке зимнего воздуха, показались десятки белых шатров.
Осадный лагерь.
Но над ним поднимались сразу несколько густых столбов черного дыма.
Боэмунд перестал улыбаться.
— Поздно…
Тихо произнес он.
И, пришпорив коня, первым сорвался вниз по дороге.
Остальные последовали за ним, еще не зная, что произошло в лагере за время их отсутствия.
Часть III. Дым над лагерем
Есть дым, который пахнет деревом. Есть дым, который пахнет городом. Но запах собственного сожжённого лагеря невозможно спутать ни с чем. Его помнишь до самой смерти.
— Из записок Анселя де Нантеса
Чем ближе колонна подходила к осадному лагерю, тем сильнее чувствовался запах гари.
Сначала Ансель решил, что ветер просто несет дым от многочисленных костров, которыми крестоносцы спасались от зимней сырости. Но вскоре стало ясно — горело не только сырое дерево.
В воздухе стоял тяжелый запах паленой кожи, мокрой шерсти и обугленного дерева.
Боэмунд пришпорил коня.
Всадники почти перешли в галоп.
Когда они поднялись на последний холм, лагерь открылся перед ними целиком.
Ансель невольно задержал дыхание.
Несколько десятков шатров превратились в обгоревшие остовы.
Возле рва еще дымились повозки.
По всему лагерю сновали люди с ведрами, засыпая последние очаги огня влажной землей.
Возле походной часовни монахи уже складывали тела погибших.
Казалось, сама осада воспользовалась отсутствием части армии.
У въезда в лагерь Боэмунда встретил Танкред.
Его кольчуга была покрыта копотью, а на левом рукаве темнела свежая кровь.
— Вы вовремя.
Боэмунд молча посмотрел на лагерь.
— Насколько плохо?
— Хуже, чем могло быть.
Но лучше, чем рассчитывали турки.
Танкред коротко рассказал, что произошло.
Едва разведчики донесли гарнизону о выходе большого отряда за продовольствием, Яги-Сиян приказал открыть ворота. Несколько сотен всадников и пехотинцев ударили по ближайшим участкам осадного лагеря. Их целью были не люди, а запасы, осадные сооружения и лошади.
Несколько башен, которые крестоносцы начали собирать для будущего штурма, были сожжены.
Погибли десятки людей.
Часть скота угнали обратно в город.
Лишь своевременный подход резервов заставил гарнизон отступить за стены.
Боэмунд слушал молча.
Ни один мускул не дрогнул на его лице.
— Потери?
Танкред назвал число.
Ансель заметил, как Роберт Фландрский тихо выругался.
Боэмунд лишь кивнул.
— А город?
— Не пострадал.
— Значит…
Он перевел взгляд на стены Антиохии.
— Они добились именно того, чего хотели.
Хакон, до этого молчавший, негромко произнес:
— Они проверяли нас.
Боэмунд посмотрел на него.
— Нет.
— Они уже знают.
— Что знают?
— Что мы начинаем голодать.
Повисла тяжелая тишина.
Даже Роберт Фландрский ничего не ответил.
Боэмунд медленно снял перчатку и провел ладонью по мокрой гриве коня.
— Сегодня они сожгли дерево.
Завтра будут жечь людей.
И снова наступило молчание.
Добычу, ради которой погибло столько людей, начали распределять еще до наступления темноты.
Никто не спорил.
Никто не пытался получить больше своей доли.
Каждый слишком хорошо понимал цену этих нескольких мешков зерна.
Когда очередь дошла до нормандцев Роберта Куртгёза, Ансель с горечью смотрел, как интенданты делят муку.
Мешок.
Еще один.
Потом третий.
Каждая доля становилась все меньше.
Дрого тихо присвистнул.
— И ради этого…
Он не закончил.
Не нужно было.
Все понимали.
Жофруа осторожно опустился на бревно, придерживая перевязанный бок.
— Через неделю мы опять пойдем за хлебом.
Хакон покачал головой.
— Нет.
Все посмотрели на него.
— Почему?
Варяг поднял взгляд на стены Антиохии.
— Потому что теперь они будут ждать.
Ансель тоже посмотрел туда.
На крепостных башнях уже зажигались первые огни.
Ему вдруг показалось, что весь огромный город наблюдает за лагерем.
Не со страхом.
С терпением.
Словно его защитники знали то, чего пока еще не понимали сами крестоносцы.
И впервые за все время осады Ансель поймал себя на мысли, что, возможно, стены Антиохии не нужно брать штурмом.
Достаточно лишь дождаться, пока голод сделает свое дело.
Но не с городом.
А с теми, кто его осаждал.
Часть IV. Дни, похожие друг на друга
Самое страшное в долгом несчастье — не боль. К боли человек привыкает. Самое страшное — день, когда он перестает замечать, что несчастье стало его обычной жизнью.
— Из записок Анселя де Нантеса
Следующие недели почти стерлись из моей памяти. Если бы кто-нибудь спросил меня, сколько дней прошло после нашего возвращения, я бы не смог ответить. Время перестало делиться на недели и праздники. Оно измерялось количеством оставшегося хлеба, числом умерших за ночь и длиной очереди у походной кухни. Казалось, сама зима решила осадить нас вместе с Антиохией.
Каждое утро было похоже на предыдущее. Над лагерем висело низкое серое небо, ветер тянул с гор холодную сырость, а с крепостных стен доносились звуки мусульманских рожков, возвещавших очередную смену караула. Турки по-прежнему внимательно следили за каждым нашим движением, но больше не спешили покидать город. Они словно поняли то, что постепенно начинали понимать и мы: теперь главным союзником Антиохии были не ее стены и не мечи защитников, а голод.
Сначала уменьшились порции. Потом исчез белый хлеб. Следом закончилась хорошая мука, и повара начали подмешивать в тесто ячмень, овес и все, что еще удавалось найти в опустевших обозах. Через несколько дней и это стало роскошью. В больших котлах все чаще кипела мутная вода, в которой плавало несколько пригоршней зерна. Никто больше не жаловался. Жалобы исчезают тогда, когда человек понимает, что отвечать на них все равно нечем.
Постепенно лагерь начал поедать сам себя. Сначала зарезали старых мулов, потом ослов, за ними пришла очередь лошадей, уже не способных носить всадников. Для нормандского рыцаря конь был почти таким же товарищем, как оруженосец или брат по оружию, и многие долго не могли заставить себя прикоснуться к этому мясу. Но голод — терпеливый учитель. Он быстро избавляет человека от любых предрассудков. Через несколько дней уже никто не отворачивался от котла.
Самым страшным оказалось не отсутствие еды, а то, как быстро человек привыкает к несчастью. Еще месяц назад смерть каждого воина становилась событием для всего лагеря. Теперь монахи каждое утро обходили шатры с деревянными носилками, и почти никогда не возвращались обратно с пустыми руками. Кто-то умирал от ран, кто-то от лихорадки, кого-то просто находили холодным после очередной дождливой ночи. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что перестал считать умерших. Их стало слишком много, чтобы помнить каждого.
Даже разговоры у костров изменились. Прежде люди спорили о будущем штурме, строили догадки, кому достанутся богатства Антиохии, вспоминали родные земли и смеялись над неудачами товарищей. Теперь костры чаще всего окружала тишина. Люди сидели, протянув руки к слабому огню, и молча смотрели на угли. Казалось, каждый думал об одном и том же, но никто не решался произнести свои мысли вслух. Стоило кому-нибудь заговорить о доме, как разговор быстро угасал. Дом становился слишком далеким, чтобы о нем можно было говорить спокойно.
Даже Жофруа перестал быть прежним. Он по-прежнему уверял всех, что рана в боку — пустяк, смеялся над собственной неуклюжестью и каждый раз обещал, что уже через несколько дней снова сможет сесть на коня без посторонней помощи. Но смех его становился все тише. Иногда по вечерам его начинал бить озноб, несмотря на жаркий костер, а утром он выглядел еще бледнее, чем накануне. Никто не придавал этому большого значения. После стольких месяцев осады кашель, слабость и лихорадка стали обычными спутниками лагерной жизни.
Лишь Хакон, казалось, оставался прежним. Варяг редко говорил о войне. Вместо этого он рассказывал о северных морях, где лед весной трещит громче грома, о Новгороде, где зимой можно пройти по реке, не замочив сапог, или о Константинополе, где даже зимой рынки ломятся от фруктов и рыбы. Тогда я еще думал, что он просто любит рассказывать истории. Лишь много лет спустя понял: он делал это вовсе не ради нас. Он пытался сохранить в людях память о мире, в котором существовало что-то кроме голода, холода и смерти. И, пожалуй, это удавалось ему лучше любого священника.
Так проходил день за днем. Антиохия по-прежнему возвышалась над нами такой же неприступной, как в первый день осады, но теперь мне все чаще казалось, что настоящая крепость находится не за ее стенами, а внутри каждого из нас. Туркам оставалось лишь ждать, пока эта крепость начнет рушиться сама.
Часть V. Ушедшие ночью
Люди редко теряют доверие сразу. Обычно оно уходит ночью, тихо, как уходят хорошие друзья, не желающие будить хозяина.
— Из записок Анселя де Нантеса
Слухи всегда появляются раньше рассвета. Никто уже не мог бы сказать, кто первым произнес эти слова, но к тому времени, когда Ансель выбрался из шатра, возле соседних костров уже негромко переговаривались о том, что ромеи уходят. Сначала он лишь усмехнулся. За долгие месяцы осады лагерь успел пережить десятки подобных историй. То уверяли, что к Антиохии уже движется огромная армия императора Алексея, то рассказывали, будто сельджукский султан умер и его эмиры начали войну между собой, то клялись, что египетские Фатимиды готовы выступить союзниками крестоносцев. Подобные слухи жили один-два дня, а затем исчезали так же бесследно, как появлялись. Никто давно не принимал их всерьез.
Однако в этот раз все оказалось иначе. К полудню разговоры не стихли, а, напротив, стали звучать все увереннее. Кто-то видел, как еще затемно из византийского лагеря выезжали повозки. Другие утверждали, что ночью слышали шум множества копыт на дороге к мосту. Третьи уверяли, будто ромеи снимали шатры при свете факелов, стараясь не привлекать внимания. Пока это были лишь обрывки чужих наблюдений, но они удивительно хорошо складывались в одну картину. И главное — никто с самого утра не видел самого Татикия.
Любопытство взяло верх. Ансель вместе с Дрого и Жофруа направился к лагерю византийцев. Дорога заняла совсем немного времени, но еще издали стало ясно, что слухи возникли не на пустом месте. Там, где совсем недавно стояли аккуратные ряды палаток, паслись кони и дымили походные кухни, теперь ветер свободно гулял между пустыми площадками. Землю покрывали темные круги от давно погасших костров, валялись сломанные колья, обрывки веревок и клочья соломы, которые никто уже не собирался убирать. Все выглядело так, словно люди покинули лагерь не в панике, а спокойно и обстоятельно, забрав с собой все, что представляло хоть какую-нибудь ценность.
— Значит… это правда, — негромко произнес Дрого.
Жофруа долго осматривал пустое место, после чего медленно покачал головой.
— Нет… так не бегут.
Ансель понимал, что тот имеет в виду. Если бы ромеи спасались от внезапной опасности, здесь непременно остались бы повозки, брошенное имущество, уставшие животные или хотя бы разбросанное оружие. Но ничего подобного не было. Все выглядело слишком аккуратно. Это был не побег. Это был заранее подготовленный уход.
Неподалеку они заметили франкского сержанта, который о чем-то спорил с двумя пехотинцами. Ансель подошел ближе и спросил, известно ли тому, что произошло.
— Если бы знали… — устало ответил сержант. — Одни говорят, что Татикия вызвал император. Другие уверяют, будто он испугался Кербоги. Третьи вообще считают, что ромеи никогда и не собирались оставаться здесь до конца.
— А сам ты что думаешь?
Сержант некоторое время молчал, глядя на пустой лагерь. Затем тяжело вздохнул и тихо сказал:
— Думаю, уходить раньше союзников — дурная привычка.
Ансель ничего не ответил. Он еще не знал, прав ли этот человек, но понял другое. Именно так теперь начнет рассуждать весь лагерь. Когда нет объяснений, люди сами придумывают их, и чаще всего эти объяснения оказываются гораздо страшнее правды.
К вечеру слух окончательно превратился в свершившийся факт. Татикий действительно покинул осаду вместе с большей частью своего отряда. Никаких объявлений не последовало, никаких писем князьям не передали, никто из франкских вождей не получил официального объяснения причин. Византийцы просто исчезли, словно их никогда здесь и не было. По лагерю медленно расползалось тяжелое чувство растерянности. Одни пожимали плечами, другие начинали сердиться, третьи уже открыто говорили о предательстве, хотя никто еще не знал, что произошло на самом деле.
Когда начало смеркаться, к костру Роберта Куртгёза подошел оруженосец и, поклонившись, негромко произнес:
— Государь желает видеть Хакона.
Варяг спокойно поднялся на ноги. На его лице не было ни удивления, ни тревоги. Казалось, он ожидал этого приглашения с той самой минуты, как по лагерю поползли первые слухи. Ансель проводил его взглядом, ощущая, что вместе с уходом ромеев осада Антиохии незаметно вступила в новую, гораздо более опасную стадию.
Часть VI. Совет князей
Я прожил долгую жизнь и видел немало великих полководцев. Но самыми опасными всегда оказывались те, кто умел выигрывать сражения, еще не обнажив меч.
— Из записок Анселя де Нантеса
К вечеру по лагерю разошлось известие, что князья собираются на совет. Подобные собрания давно перестали быть редкостью, однако в этот раз чувствовалось особое напряжение. Весть об уходе Татикия успела облететь весь лагерь, и каждый понимал, что молчать дальше уже невозможно.
Ансель, как и прежде, сопровождал Роберта Куртгёза и остановился вместе с другими оруженосцами возле входа в большой шатер. Полотнище было приоткрыто, поэтому голоса собравшихся слышались достаточно отчетливо.
Первым заговорил Раймунд Тулузский.
— Возможно, у Татикия были причины.
— Возможно, — спокойно согласился Роберт Фландрский. — Но почему он не сообщил о них союзникам?
Ответа не последовало.
Слово взял Стефан Блуаский.
— Если император действительно вызывает своего полководца, он обязан подчиниться.
— Тогда тем более следовало предупредить нас, — возразил кто-то из баронов.
Несколько голосов поддержали его.
Разговор постепенно становился все громче. Одни пытались найти поступку ромея разумное объяснение, другие уже открыто выражали недовольство, однако никто не решался произнести слово, которое явно вертелось у всех на языке.
Все это время Боэмунд молчал.
Он сидел немного в стороне, положив обе руки на навершие меча, и внимательно слушал каждого выступавшего. Ни разу не перебил, ни разу не попытался навязать свое мнение. Казалось, происходящее вовсе его не касается.
Именно поэтому, когда наконец заговорил он, в шатре сразу стало тихо.
— Господа…
Боэмунд говорил негромко.
Так негромко, что собравшимся поневоле пришлось прислушаться.
— Мне неизвестно, по какой причине Татикий покинул лагерь.
Он сделал короткую паузу.
— Возможно, его действительно вызвал император.
Никто не возразил.
— Возможно, он отправился за подкреплением.
Несколько человек согласно кивнули.
— Возможно… существует еще какая-то причина, которой мы пока не знаем.
Боэмунд неторопливо перевел взгляд на каждого из присутствующих.
— Но есть вещи, которые мы знаем наверняка.
Теперь в шатре не было слышно ничего, кроме потрескивания жаровни.
— Мы знаем, что ромеи ушли ночью.
— Мы знаем, что нас никто не предупредил.
— Мы знаем, что осаждающая армия лишилась части своих сил.
— Мы знаем, что Кербога уже собирает войско.
— И мы знаем, что в лагере почти не осталось хлеба.
Он не повышал голос.
Не жестикулировал.
Он лишь перечислял факты.
Каждый следующий звучал тяжелее предыдущего.
Боэмунд сделал еще одну паузу.
Достаточно длинную, чтобы собравшиеся сами мысленно сложили все сказанное воедино.
И только после этого спокойно произнес:
— Если все это не является предательством…
Он снова замолчал.
В шатре стояла такая тишина, что Анселю показалось, будто слышно, как за стенами шумит ветер.
— …то внешне оно выглядит точно так же.
Он сел.
И больше не сказал ни слова.
Несколько мгновений никто не решался нарушить молчание.
Первым не выдержал один из северофранцузских баронов.
— Это и есть предательство.
— Император нас бросил, — поддержал другой.
— Нас просто использовали.
— Пока мы умирали под этими стенами…
Голоса становились все громче.
Теперь слово «предательство» звучало снова и снова, но уже не из уст Боэмунда.
Он лишь молча наблюдал за происходящим.
Ансель перевел взгляд на Роберта Куртгёза.
Герцог ничего не говорил.
Он сидел, задумчиво глядя на огонь жаровни, словно пытался отделить услышанные факты от тех выводов, которые из них только что сделали остальные.
Именно тогда Ансель впервые понял, что существуют люди, побеждающие не только мечом.
Одни выигрывают сражения.
Другие — разговоры.
Боэмунд умел делать и то, и другое.
Часть VII. Пурпур
Верность человеку заканчивается вместе с его приказом. Верность собственному слову заканчивается только вместе с жизнью.
— Из «Записок Анселя де Нантеса»
Когда оруженосец Роберта Куртгёза передал приказ явиться в герцогский шатер, Хакон лишь молча кивнул. На его лице не дрогнул ни один мускул, словно он ожидал этого разговора с той самой минуты, как узнал об уходе Татикия.
Ансель уже поднялся было следом, но варяг неожиданно свернул не к шатру герцога, а к своему небольшому навесу, стоявшему чуть в стороне от нормандского лагеря.
Он долго молчал. Не торопясь снял меч, прислонил его к седлу, затем расстегнул тяжелую застежку на плече. Пурпурная ткань медленно соскользнула с его кольчуги.
Ансель видел этот плащ сотни раз.
Он давно перестал замечать его.
Пурпур был частью самого Хакона, так же как меч, борода или широкий северный плащ из овчины, который тот надевал по ночам.
Но сейчас варяг держал его в руках так осторожно, словно это было не сукно, а святыня.
Он тщательно расправил каждую складку, стряхнул приставшую дорожную пыль, затем аккуратно сложил плащ в несколько раз и бережно убрал в кожаную поклажу. После этого плотно затянул ремни и лишь тогда снова поднялся.
На его плечах теперь осталась простая шерстяная накидка, ничем не отличавшаяся от тех, какие носили десятки других воинов.
Ансель не выдержал.
— Почему?
Хакон посмотрел на него спокойно.
— Потому что сейчас меня будет слушать не император.
Он ненадолго замолчал.
— И судить тоже.
Несколько мгновений Ансель пытался понять смысл этих слов.
— Но ты ведь все еще служишь василевсу.
— Служу.
— Тогда зачем…
Варяг едва заметно улыбнулся.
— Пурпур принадлежит не мне.
Он коснулся ладонью поклажи, куда только что убрал плащ.
— Он принадлежит тому, кто его пожаловал.
Ансель молчал.
Хакон продолжил уже тише:
— Если я войду в шатер Роберта в этом плаще, говорить с ним будет не Хакон Короткобородый.
Он выдержал короткую паузу.
— Перед ним окажется вся Ромейская империя.
Варяг застегнул простой дорожный плащ.
— А сегодня это никому не поможет.
Он поднял меч, привычным движением повесил его на пояс и неторопливо направился к шатру герцога.
Ансель смотрел ему вслед и вдруг понял, что впервые с момента знакомства Хакон выглядел не византийским посланником, не варяжским офицером и не человеком императора.
Он выглядел просто воином.
Тем самым, с которым они делили хлеб, холод и опасность все эти долгие месяцы.
Когда варяг остановился у входа, стражник молча приподнял полог шатра.
Изнутри донесся голос Роберта Куртгёза:
— Входи, Хакон.
Варяг переступил через порог шатра и остановился. Роберт Куртгёз сидел за простым походным столом, на котором лежали карта Сирии, несколько свитков и деревянная чаша с уже остывшим вином. Кроме герцога в шатре никого не было. Роберт поднял голову, внимательно посмотрел на гостя и почти сразу заметил отсутствие пурпурного плаща.
— Значит, я не ошибся.
Хакон вопросительно посмотрел на него.
— Ты оставил пурпур.
— Оставил.
— Почему?
Варяг некоторое время молчал, словно заранее понимал, что этот вопрос прозвучит первым.
— Потому что сегодня ты хотел видеть Хакона, а не человека императора.
Роберт несколько секунд изучал его лицо, затем медленно кивнул.
— Да. Именно так.
Он указал рукой на скамью.
— Садись. Мне не нужен пленник и не нужен обвиняемый. Мне нужен человек, который способен сказать правду, даже если она ему самому не нравится.
Хакон сел напротив. Несколько мгновений оба молчали. За стенами шатра шумел лагерь, где еще продолжали обсуждать уход ромеев, но здесь этот шум казался далеким и почти несуществующим.
— Я не стану спрашивать тебя, почему ушел Татикий, — наконец сказал Роберт. — Если ты знаешь ответ, ты не сможешь его открыть. Если не знаешь, вопрос бессмысленен. Меня интересует другое. Почему остался ты?
Хакон не отвел взгляда.
— Потому что мой приказ остается прежним.
— Разве?
— Да.
— Насколько мне известно, ты подчинялся Татикию.
— Подчинялся.
— А он ушел.
— Ушел.
Роберт слегка наклонился вперед.
— Тогда почему ты все еще здесь?
Варяг медленно сложил ладони на коленях.
— Потому что Татикий никогда не был тем человеком, которому я приносил присягу. Я служу не ему. Я служу василевсу. Когда мы покидали Константинополь, император поручил мне сопровождать франкское войско, наблюдать за походом, помогать там, где смогу, и возвращаться с донесениями. Этот приказ никто не отменял. Татикий мог распоряжаться моим мечом, пока оставался командующим. Но изменить волю императора он не мог.
Роберт долго молчал, переваривая услышанное.
— Если бы он приказал тебе идти следом?
— Я бы подчинился.
— Но он не приказал.
— Нет.
— Почему?
Хакон едва заметно покачал головой.
— Не знаю. Возможно, считал, что я еще понадоблюсь здесь. Возможно, просто забыл обо мне. Возможно, не захотел лишать императора глаз и ушей среди франков. Любой из этих ответов может оказаться верным. Любой — ложным. Я не стану гадать там, где не располагаю знанием.
Роберт неожиданно усмехнулся.
— Хорошая привычка. Жаль, что она редко встречается среди князей.
Хакон позволил себе слабую улыбку.
— Среди людей вообще.
Герцог поднял чашу, сделал небольшой глоток и снова поставил ее на стол.
— Сегодня на совете Боэмунд говорил очень убедительно.
— Он всегда говорит убедительно.
— Ты давно его знаешь?
— Достаточно, чтобы научиться его опасаться.
Роберт заинтересованно поднял брови.
— Даже так?
— Особенно так.
Хакон говорил спокойно, словно обсуждал погоду.
— Большинство людей считают опасным того, кто хорошо владеет мечом. Это ошибка. Хорошего воина можно убить, можно обмануть, можно окружить. Гораздо опаснее человек, который умеет заставить других добровольно думать так, как выгодно ему.
Роберт ничего не сказал.
— Сегодня Боэмунд почти не говорил о Татикии. Ты заметил?
— Заметил.
— Он говорил о ночи. О пустом лагере. О голоде. О Кербоге. О том, что мы видели собственными глазами. Он перечислял только то, с чем никто не мог спорить. А потом остановился.
— Чтобы остальные сами договорили за него.
— Именно.
Хакон впервые за весь разговор тяжело вздохнул.
— Когда человек сам приходит к выводу, ему уже невозможно доказать, что этот вывод подсказал кто-то другой. Он будет считать его собственной мыслью. Это самая опасная победа, какую только можно одержать.
Роберт медленно провел пальцем по краю чаши.
— Ты боишься Боэмунда?
— Нет.
— Тогда почему называешь его опасным?
Варяг впервые отвел взгляд. Он смотрел не на герцога, а на огонь жаровни.
— Потому что сегодня он выиграл битву, которой никто не заметил.
— Какую?
— Битву за доверие.
Он немного помолчал и продолжил уже почти шепотом:
— До сегодняшнего дня франки еще могли считать Византию союзником. Теперь большинство будет видеть в ней предателя. И изменил это не уход Татикия. Люди забывают события. Они запоминают того, кто сумел их объяснить.
Роберт долго сидел молча. Затем медленно кивнул.
— Теперь я понимаю, почему ты снял пурпурный плащ.
Хакон поднял глаза.
— Если бы я пришел в нем, ты услышал бы оправдания Византии. А я хотел, чтобы ты услышал Хакона.
Роберт встал из-за стола, подошел к варягу и впервые за весь разговор положил руку ему на плечо.
— Сегодня ты говорил не как ромей.
Хакон покачал головой.
— Нет. Сегодня я говорил как человек, который очень не хочет, чтобы союзники стали врагами.
Роберт тяжело вздохнул.
— Боюсь… для этого ты опоздал.
