другие части цикла

«В молодости мне казалось, что самое тяжелое — носить за рыцарем его меч. Лишь под стенами Иерусалима я понял, что гораздо тяжелее носить ответственность за сотню людей.»
Из воспоминаний Анселя де Нантеса

I. Новые обязанности

Когда первый восторг от вида Святого города улегся, войско вновь стало тем, чем было все эти три года, — огромным, шумным лагерем людей, которым предстояло есть, пить, спать, ухаживать за лошадьми, чинить оружие и готовиться к новой битве. Паломники снова становились солдатами, а молитвы постепенно уступали место привычной лагерной суете. Повсюду слышался стук топоров, скрип повозок, крики погонщиков и запах свежеразведенных костров. Иерусалим по-прежнему сиял впереди, но теперь каждый понимал: прежде чем войти в него, придется еще долго жить у его стен.

Герцог Роберт не любил откладывать дела. Уже на следующий день после прибытия он собрал своих старших рыцарей. Я вошел в шатер вслед за Дрого, неся восковые дощечки, пергамент и небольшой мешочек с сургучом. По старой привычке я ожидал встать у входа и молча ждать окончания совета, однако Роберт лишь мельком взглянул на меня.

— Оставайся.

Это было сказано так буднично, что сперва я даже не понял смысла этих слов.

В шатре собрались люди, с которыми еще недавно я не смел заговорить первым. Десятники, рыцари, старшие оруженосцы, командиры небольших отрядов. Перед ними лежала грубо нарисованная карта местности, а поверх нее — несколько камней, обозначавших лагери союзников.

Роберт долго смотрел на нас, словно прикидывал что-то про себя.

— Клавье погиб под Дорилеем, — наконец произнес он. — Его сотня слишком долго оставалась без постоянного командира. Так больше продолжаться не может.

Он повернулся к Дрого.

— С сегодняшнего дня эта сотня — твоя.

Дрого, который без колебаний шел в любую атаку, неожиданно замолчал. Он только коротко кивнул.

— Благодарю, господин.

Роберт перевел взгляд на меня.

— А ты…

Он сделал небольшую паузу.

— Ты больше не мой оруженосец.

Эти слова больно кольнули сердце. Почти шесть лет вся моя жизнь состояла в том, чтобы знать, где находится меч герцога, насколько устал его конь, когда следует менять подпругу и сколько осталось овса в дорожном мешке. Я привык считать себя продолжением его руки.

Роберт словно прочитал мои мысли.

— Не смотри так, Ансель. Я не лишаю тебя службы.

Он улыбнулся краешком губ.

— Просто теперь у тебя будет другой господин.

Несколько рыцарей переглянулись.

— С этого дня ты становишься маршалом сотни.

Я невольно нахмурился.

Роберт пояснил:

— Следить за обозом. За провизией. За кузнецами. За инструментом. За размещением лагеря. За водой. За тем, чтобы люди Дрого были готовы к походу раньше, чем он сам отдаст приказ выступать.

Кто-то негромко усмехнулся.

— Значит, теперь ты будешь отвечать за все, что никому не хочется делать.

В шатре раздался тихий смех.

Я поклонился.

— Постараюсь оправдать ваше доверие, господин.

Когда совет закончился, мы с Дрого вышли наружу. Несколько минут молчали, слушая, как внизу, у лагеря, ревут волы, а где-то вдали плотники уже валят первые деревья.

Наконец Дрого тяжело выдохнул.

— Ну что, маршал…

Я посмотрел на него.

— Ну что, сотник…

Он невесело усмехнулся.

— Кажется, мы были счастливее, когда просто дрались.

Я тогда только рассмеялся.

Лишь спустя несколько дней понял, насколько он оказался прав.

Позже, вспоминая те дни, я часто думал, что Господь обладает странным чувством юмора. Пока мы были простыми воинами, мне казалось, что самое тяжелое в жизни — выдержать долгий переход, холодную ночь или конную атаку. Но стоило поручить одному человеку сотню, а другому — заботу об этой сотне, как оба почти сразу забыли о подвигах и начали переживать совсем о другом. Один — хватит ли людей выполнить приказ. Другой — хватит ли хлеба, воды, веревок, железа и терпения, чтобы этот приказ вообще можно было выполнить. И только тогда я впервые понял, что настоящая война начинается не на стенах крепости, а в тот момент, когда за каждым человеком приходится отвечать самому.

II. Лагерь

«Любой город начинается не со стен. Он начинается с человека, который знает, где сегодня ночевать, чем кормить людей и где найти воду.»
Из воспоминаний Анселя де Нантеса

Когда спустя годы люди спрашивали меня, какой была осада Иерусалима, большинство ожидало услышать рассказы о штурмовых башнях, поединках на стенах и великих подвигах. Я же всякий раз вспоминал совсем другое — запах свежесрубленного дерева, бесконечную пыль, рев волов, ругань кузнецов и длинные очереди к бочкам с водой. Лишь много позже я понял, что настоящая осада начинается задолго до первого штурма. Она начинается в тот день, когда многотысячное войско пытается превратить голую землю в город, которому предстоит жить под стенами другого города.

Севернее Иерусалима, неподалеку от церкви святого Стефана, расположился лагерь герцога Роберта. Справа от нас становились фламандцы Роберта Фландрского, западнее разворачивались знамена Готфрида и Танкреда, а далеко на юге, у горы Сион, укреплялся Раймунд Тулузский. С высоты ближайшего холма лагерь франков напоминал огромный рынок. Сотни палаток вырастали одна за другой, между ними прокладывались проходы, обозные телеги становились в длинные ряды, кузнецы уже разводили горны, плотники рубили деревья, а священники обходили новые стоянки с молитвой. Казалось, будто войско вовсе не собиралось брать город приступом, а намеревалось прожить здесь целое лето.

Очень скоро я понял, что должность маршала сотни почти не оставляет времени думать о войне. Пока Дрого считал людей, способных держать копье, я считал мешки с зерном, бочки с водой, связки стрел, топоры, молотки, веревки и даже деревянные колья. Если чего-то недоставало утром, к вечеру это могло стоить кому-нибудь жизни.

Первое же поручение оказалось неожиданно простым.

— Разбей лагерь, — сказал Дрого.

Только через несколько часов я понял, насколько обманчивыми были эти три слова.

Нужно было определить место для палаток, не мешая соседним сотням. Отвести участок под кухню, чтобы дым не шел на шатры. Найти место для коновязей. Проследить, чтобы повозки можно было быстро вывести ночью. Выкопать нужники достаточно далеко от колодцев и лагерных костров. Поставить караулы так, чтобы они видели друг друга в темноте. Все это казалось мелочами, пока одна из них не была упущена.

К вечеру ко мне уже подходили люди с десятком разных забот.

— Господин маршал, кузнецам нужен уголь.

— Господин маршал, плотники просят еще топоры.

— Господин маршал, волы не могут вытащить повозку.

— Господин маршал, закончились колья.

Я еще не успевал решить одну проблему, как появлялись две новые.

На третий день ко мне прибежал десятник третьего десятка.

— Господин маршал, пропали два молотка.

Я устало посмотрел на него.

— Они не могли пропасть.

— Но их нигде нет.

Мы обыскали половину лагеря, подняли на ноги кузнецов и плотников, успели обвинить друг друга в воровстве, пока наконец не выяснилось, что оба молотка с утра забрал возчик, чтобы починить ось телеги.

Я вернулся к своему столику, на котором лежали восковые дощечки с записями, и впервые поймал себя на мысли, что скучаю по тем временам, когда единственной моей заботой было вовремя подать герцогу шлем.

Вечером появился Дрого. Вид у него был не лучше моего.

— У тебя что? — спросил я.

Он тяжело опустился на бревно.

— Один десяток опять опоздал на смену караула.

— Почему?

— Потому что половина решила сначала поесть.

— И?

— Теперь будут учиться есть после службы.

Я невольно усмехнулся.

— А у тебя?

— За день исчезли два молотка, три лопаты, один мул и чье-то терпение.

Дрого впервые за весь день рассмеялся.

— Чье?

— Моё.

Он уже хотел что-то ответить, когда рядом совершенно бесшумно остановился Хакон. Варяг какое-то время молча переводил взгляд с меня на Дрого, словно внимательно изучал нас обоих.

— Забавно, — наконец произнес он.

— Что именно? — буркнул Дрого.

Хакон пожал плечами.

— Вас Антиохия так не изменила, как один месяц начальства.

Мы переглянулись.

Он был прав.

Еще совсем недавно Дрого первым лез в драку, смеялся громче всех у костра и считал, что в жизни нет ничего проще хорошего боя. Теперь он ворчал на опоздавших солдат так, словно родился старым сотником.

А я… я все реже думал о мечах и все чаще — о бурдюках с водой, запасах зерна и потерянных инструментах.

В тот вечер, уже засыпая, я вдруг понял, что за весь день ни разу не посмотрел на Иерусалим. Он по-прежнему стоял перед нами — величественный, недосягаемый, залитый закатным солнцем. Но впервые с тех пор, как мы увидели его стены, мои мысли были заняты не городом, а людьми, которым предстояло этот город взять.

Тогда я еще не знал, что настоящий полководец редко начинает день с карты и заканчивает его мечом. Гораздо чаще он начинает его с подсчета припасов и заканчивает поисками воды. И если крепости действительно берут храбрые люди, то возможность проявить свою храбрость им дают десятки незаметных рук, которые вовремя привезли хлеб, выковали гвозди, починили телегу и не забыли наполнить бурдюки. Именно под стенами Иерусалима я впервые понял, что порядок — такое же оружие, как копье или меч.

III. Посольство

«Не всякую битву начинают мечом. Некоторые начинаются словами, от которых зависит судьба тысяч людей.»
Из воспоминаний Анселя де Нантеса

На четвертое утро над лагерем не прозвучали сигнальные рога. Люди привычно готовились к работе, кузнецы разводили огонь, плотники уже точили топоры, когда со стороны Иерусалима показалось небольшое облако пыли.

Вначале никто не придал ему значения. За последние дни мы привыкли видеть на стенах дозоры, а иногда и небольшие конные разъезды. Но вскоре стало ясно, что всадники едут прямо к нашим позициям.

— Послы, — сказал кто-то рядом.

Действительно, впереди ехали всего несколько человек. Они не несли копий, а над ними развевалось белое полотнище. Стража немедленно открыла проход, однако дальше их не пустили. Вскоре к шатру герцога Роберта начали сходиться остальные князья.

Мне впервые довелось сопровождать Дрого не как оруженосцу, а как человеку, отвечавшему за его сотню. В сам шатер нас, конечно, не пригласили, но теперь я стоял совсем рядом с входом и слышал обрывки голосов. Иногда полог приподнимался, и я видел знакомые лица: Готфрид Бульонский, Роберт Фландрский, Танкред, Раймунд Тулузский. Никто не улыбался.

Переговоры продолжались недолго.

Когда послы покинули лагерь, вслед за ними вышли и князья. Лица у всех были одинаково спокойными, но именно это спокойствие говорило больше любых слов.

Дрого вопросительно посмотрел на герцога.

— Что они предложили?

Роберт некоторое время молчал, словно не хотел даже повторять услышанное.

— Правитель города говорит, что готов открыть ворота.

Мы переглянулись.

Слова прозвучали настолько неожиданно, что я на мгновение перестал дышать.

Но герцог продолжил:

— Не для войска.

Короткая пауза.

— Только для паломников.

Он посмотрел куда-то поверх наших голов, на сияющие вдалеке стены.

— Без оружия.

Еще одна пауза.

— Небольшими группами.

Теперь уже молчали все.

Я вдруг ясно представил себе этот путь. Несколько десятков усталых людей проходят через ворота, молятся у Гроба Господня, а затем вновь выходят наружу. Иерусалим остается тем же самым мусульманским городом, каким был вчера. Поход заканчивается. Князья расходятся по домам. Никто ничего не завоевал.

— И что вы ответили? — тихо спросил Дрого.

Роберт перевел взгляд на него.

— Мы пришли сюда не как гости.

Он говорил спокойно, без гнева.

— Мы пришли вернуть город.

После этих слов герцог повернулся и направился к своему шатру.

В тот же вечер по лагерю поползли слухи. Одни говорили, что мусульмане боятся штурма. Другие — что тянут время. Третьи были уверены, что где-то уже собирается большое египетское войско и каждый лишний день работает против нас.

Правды тогда не знал никто.

Но одну вещь понимали все.

Переговоры закончились.

Теперь говорить должны были лестницы, тараны и мечи.

Мысль Анселя в конце части

Много лет спустя я часто вспоминал тот день и задавал себе один вопрос: а что было бы, согласись тогда князья на предложение правителя Иерусалима?

Наверное, тысячи людей остались бы живы. Не было бы штурма, пожаров и крови.

Но не было бы и Иерусалимского королевства.

Иногда история предлагает мир не потому, что хочет прекратить войну, а потому, что надеется выиграть время. И если воин обязан знать, когда поднять меч, то правитель обязан знать, когда отказаться от слишком удобного мира. Именно тогда я впервые понял, что самые тяжелые решения принимаются не на поле боя, а за столом переговоров.

IV. Город, который нельзя было взять

«Есть крепости, которые защищают стены. Есть крепости, которые защищает сама земля вокруг них. Иерусалим принадлежал ко вторым.»
Из воспоминаний Анселя де Нантеса

Только на пятый день у меня впервые появилось время спокойно подняться на небольшой холм севернее лагеря. До этого я видел Иерусалим лишь мельком — между телегами, палатками и людьми. Теперь же город лежал передо мной целиком.

Я ожидал увидеть неприступную крепость.

Увидел нечто гораздо хуже.

Иерусалим не поражал высотой стен. После Константинополя они казались почти скромными. Не было здесь и бесконечных рядов башен Антиохии. Но город стоял так, словно сама земля решила стать его союзником.

На востоке стены обрывались к глубокому Кедронскому оврагу. На юге склон уходил в долину Еннома. Западные подступы были тесными и неудобными, а север, где расположились мы, оставался единственным местом, где можно было хоть как-то развернуть войско и подвести осадные машины.

Я долго рассматривал башни.

— Вот там, — раздался знакомый голос.

Рядом стоял Хакон.

Он указал на северо-западную стену.

— Самое удобное место.

— Для штурма?

Он покачал головой.

— Для смерти.

Я невольно усмехнулся.

— Ты всегда умеешь подбодрить.

— Просто смотрю внимательно.

Мы молчали.

Даже отсюда было видно, как по стенам непрерывно ходят дозорные. Где-то поблескивали наконечники копий. Иногда на солнце вспыхивали шлемы лучников.

Город тоже наблюдал за нами.

Не меньше, чем мы за ним.

Еще хуже оказалось другое.

Воды не было.

Первые разведчики вернулись уже к вечеру.

— Колодцы пусты.

Другие лишь качали головами.

— Не пусты.

— Отравлены.

Фатимидский наместник оказался умнее многих полководцев, которых мне довелось встретить. Он прекрасно понимал, что стены сами по себе не спасут город. Поэтому еще до нашего прихода приказал согнать внутрь весь скот, вывезти запасы продовольствия, а колодцы вокруг Иерусалима либо засыпать, либо испортить.

На следующий день я собственными глазами увидел последствия.

Двое наших людей привели мула, нагруженного бурдюками. Они нашли старый источник в небольшой ложбине.

Вода выглядела чистой.

Но стоило одному из солдат зачерпнуть ее ладонью, как старик-араб, которого мы взяли проводником еще под Рамлой, резко ударил его по руке.

— Не пей.

Он присел возле воды, понюхал ее, затем бросил внутрь пригоршню сухой травы.

Через несколько мгновений трава начала темнеть.

Старик только покачал головой.

— Мертвый источник.

Пришлось вылить все бурдюки обратно на землю.

С этого дня вода стала дороже вина.

Каждое утро десятки людей отправлялись за несколько миль искать новые источники. Они возвращались поздно вечером, усталые, покрытые пылью, иногда потеряв часть бурдюков, иногда — людей. Сарацинские конные разъезды прекрасно понимали, куда мы будем ходить, и старались бить именно по водоносам.

Очень скоро я перестал считать воду припасом.

Она стала оружием.

Каждый бурдюк означал еще один день осады.

Каждая потерянная бочка приближала поражение не хуже проигранной битвы.

Вечером я снова сидел над своими дощечками.

Рядом лежали записи.

Двадцать семь бурдюков.

Двенадцать новых бочек.

Четыре разбитых.

Семнадцать волов.

Два убитых.

Три десятка плотников.

Восемь кузнецов.

Шесть новых лестниц.

Ни одной законченной башни.

Я вдруг понял, что уже несколько дней не спрашивал, сколько у нас мечей.

Теперь меня гораздо больше интересовало, сколько осталось воды.

И именно тогда мне впервые пришла в голову страшная мысль.

Мы пришли осаждать Иерусалим.

Но если ничего не изменится, первым сдастся не город.

Первыми сдадимся мы.

Мысль Анселя

Годы спустя, став бейлифом Иерусалимского королевства, я не раз видел армии, уверенные, что победа зависит лишь от числа воинов. Они ошибались.

Голод, жажда и время служат не тому, кто прав. Они служат тому, кто лучше подготовился.

Под стенами Святого города я впервые понял простую истину: иногда Господь испытывает человека не мечом, а пустым бурдюком. И далеко не каждый способен выдержать такое испытание.

V. Первые лестницы

«Человек строит лестницу, надеясь подняться к победе. Но иногда он сам не знает, для кого строит — для себя или для смерти.»
Из воспоминаний Анселя де Нантеса

Несколько первых дней мы больше копали и считали, чем воевали. Но однажды утром лагерь проснулся под совсем другой звук. Вместо привычного звона кузниц со всех сторон раздавались тяжелые удары топоров. Лес, который еще вчера покрывал окрестные холмы, начал медленно исчезать.

Дерево требовалось для всего. Для лестниц, настилов, осадных башен, щитов, носилок и даже для укрепления собственных позиций. Уже к полудню длинные обозы непрерывно тянули к лагерю свежие бревна. Плотники работали почти без отдыха, а кузнецы едва успевали ковать гвозди, скобы и железные обручи. Казалось, вся армия вдруг превратилась в огромную мастерскую.

Для меня же начались самые беспокойные дни с тех пор, как Роберт сделал меня маршалом сотни. Одни требовали веревок, другие — новых пил, третьи спорили, кому достанутся последние бочки со смолой. Стоило удовлетворить одну просьбу, как тут же появлялись еще три.

— Господин маршал, плотникам не хватает людей.

— Господин маршал, кузнецы просят еще древесного угля.

— Господин маршал, у третьего десятка сломалась повозка.

Я уже перестал удивляться. Если раньше мне казалось, что войско движется благодаря приказам князей, то теперь я видел, насколько оно зависело от десятков незаметных людей, которых никогда не назовут в хрониках.

Особенно трудно приходилось с деревом. Хороших стволов вокруг Иерусалима почти не осталось. Приходилось отправлять людей все дальше от лагеря, а вместе с ними — вооруженную охрану. Сарацинские всадники быстро поняли, что без леса мы не построим ни одной башни, и начали нападать именно на лесорубов. Несколько раз наши люди возвращались лишь к вечеру, потеряв волов и бросив половину заготовленных бревен.

Однажды я сам отправился посмотреть, как идут работы. Под огромным дубом десяток плотников собирал первую длинную лестницу. Каждый занимался своим делом так спокойно, словно строил не оружие для штурма, а крышу крестьянского дома. Один тесал перекладины, другой подгонял боковые брусья, третий забивал длинные кованые гвозди.

Я остановился рядом со старым плотником, который аккуратно снимал стружку широким ножом.

— Хорошая получится?

Он даже не поднял головы.

— Если Господь позволит.

— А если нет?

Старик наконец посмотрел на меня.

— Тогда она станет хорошими дровами.

Я невольно улыбнулся. У ремесленников всегда был свой взгляд на войну. Для рыцаря лестница означала атаку. Для плотника — всего лишь еще одно изделие, которое нужно сделать добротно.

К вечеру я встретил Дрого. Он сидел на перевернутом бревне и точил меч.

— Как дела? — спросил он.

Я устало опустился рядом.

— Сегодня я выдал двадцать четыре связки веревок, восемьдесят семь гвоздей, пять топоров и три пилы.

— А я, — усмехнулся он, — весь день учил людей подниматься по лестнице так, чтобы не столкнуть вниз товарища.

Мы оба замолчали.

Через минуту рядом, как всегда неожиданно, появился Хакон. Он посмотрел сначала на Дрого, потом на меня, потом перевел взгляд на длинные ряды строящихся лестниц.

— Забавное войско, — сказал он.

— Почему? — спросил я.

— Пока одни мечтают первыми подняться на стены, другие целый день считают гвозди.

Я хотел было возразить, но не нашел слов.

Потому что он снова оказался прав.

В тот вечер я долго ходил между рядами почти готовых лестниц. Они лежали на земле одна возле другой, похожие на длинные деревянные мосты. Завтра или послезавтра их понесут к стенам. Кто-то поднимется по ним первым. Кто-то сорвется вниз. Многие так и останутся лежать под этими перекладинами.

Я провел ладонью по гладкому дереву и неожиданно подумал, что победа никогда не рождается в одно мгновение. Ее начинают строить задолго до битвы — ударом топора, звоном молота, каплей пота плотника и гвоздем, который кто-то забил достаточно крепко.

Много лет спустя я понял, что люди чаще всего восхищаются тем, кто первым водружает знамя на стене. Но знамя не появилось бы там без тех, кто прежде срубил дерево, выковал гвозди, сплел веревки и собрал лестницу. История любит героев. Жизнь же почти всегда стоит на плечах мастеров, которых никто не запоминает.

VI. Изгнанники

«В молодости я думал, что война делит людей на друзей и врагов. Лишь позже понял, что чаще всего она делит их на тех, кто оказался по эту сторону стены, и тех, кому не повезло оказаться по другую.»
Из воспоминаний Анселя де Нантеса

На шестой день осады дозорные заметили необычное движение у северных ворот. Стража подняла тревогу, решив, что мусульмане готовят вылазку, однако ворота открылись совсем ненадолго, и вместо конницы из города потянулась медленная человеческая процессия.

Сначала мы различали лишь отдельные силуэты. Мужчины несли на плечах узлы с нехитрым имуществом, женщины вели за руки детей, старики опирались на посохи. Позади их подгоняли вооруженные стражники. Никто не кричал. Никто не сопротивлялся. Люди просто шли прочь от города, в котором прожили всю жизнь.

Когда процессия приблизилась к лагерю, стало ясно, кто перед нами.

Христиане.

Не франки.

Не нормандцы.

Не лотарингцы.

Они говорили по-гречески, по-арабски, кто-то знал немного сирийский язык. На груди у многих висели деревянные кресты, стертые временем. Некоторые священники несли старые иконы, завернутые в холст, словно это было последнее, что им позволили взять из дома.

По лагерю быстро разнеслась весть.

— Их выгнали.

— Почему?

Ответ пришел почти сразу.

Правитель Иерусалима не желал оставлять внутри города людей, которые могли открыть ворота крестоносцам.

Я помогал распределять пришедших по лагерям. Им давали воду, хлеб и место в тени. Почти никто из них не просил большего. Люди выглядели так, словно за один день состарились на десять лет.

Возле одной из повозок сидел седой священник. Он бережно держал на коленях небольшую икону Богоматери. Доска была треснувшей, краски почти исчезли, но он не выпускал ее из рук.

Я протянул ему бурдюк.

Он сделал несколько глотков и благодарно кивнул.

— Вы давно жили в городе? — спросил я.

Старик улыбнулся усталой улыбкой.

— Мой дед родился в Иерусалиме.

Он помолчал.

— И его дед тоже.

Эти слова неожиданно ударили сильнее любого рассказа.

Для нас Иерусалим был целью долгого похода.

Для него — просто дом.

— Вам позволили взять вещи?

Старик покачал головой.

— Только то, что смогли унести.

Он посмотрел на икону.

— Дом тяжелее дерева. Его с собой не заберешь.

Я не нашелся что ответить.

Вечером, обходя лагерь, я видел детей, впервые уснувших под открытым небом, женщин, пытавшихся приготовить ужин из того немногого, что им выдали, стариков, молча смотревших на стены города. Никто не плакал. Иногда горе становится настолько большим, что слез уже не остается.

Позже я встретил Хакона. Варяг тоже наблюдал за изгнанниками.

— Они вернутся? — спросил я.

Он долго молчал.

— Если город устоит — нет.

— А если мы победим?

Он посмотрел на Иерусалим.

— Тогда им придется учиться жить уже в другом городе.

Я тогда не понял этих слов.

Лишь спустя годы, став бейлифом Иерусалима, я увидел, насколько тяжело возвращаются люди в дома, из которых однажды были изгнаны. Стены можно восстановить за несколько месяцев. Сломанную жизнь — далеко не всегда.

Тот день изменил мое отношение к осаде. До этого я видел перед собой крепость, которую нужно взять. Теперь я впервые увидел город, в котором жили люди. И понял, что после любой победы кому-то придется не только чинить стены, но и заново собирать человеческие судьбы. Именно тогда, сам того не замечая, я начал думать уже не как воин, а как человек, которому однажды предстоит управлять этим городом.

VII. Весть с юга

«Самые страшные вести приходят не тогда, когда начинается битва. Они приходят тогда, когда ты еще можешь ее избежать, но уже понимаешь, что времени почти не осталось.»
Из воспоминаний Анселя де Нантеса

Первая неделя под стенами Иерусалима подходила к концу. Лагерь постепенно перестал походить на временную стоянку и все больше напоминал настоящий город. Повсюду возвышались штабеля бревен, возле кузниц непрерывно звенели молоты, плотники заканчивали последние лестницы, а десятники уже по нескольку раз в день гоняли людей на построения. Даже разговоры у костров изменились. Если в первые дни все обсуждали сам город, его стены и святыни, то теперь чаще говорили о веревках, воде, гвоздях и смене караулов. Иерусалим незаметно превратился из мечты в тяжелую ежедневную работу. Казалось, что сама осада нашла свой привычный ритм, и многие уже начали верить, будто времени у нас достаточно.

Ближе к вечеру со стороны Яффской дороги показались всадники. Сначала никто не обратил на них особого внимания — разведчики возвращались почти ежедневно. Но очень скоро стало ясно, что происходит нечто необычное. Лошади шли последним галопом, их бока были покрыты густой пеной, а всадники не сбавили хода даже перед лагерем. Старший что-то быстро сказал караульным, после чего один из оруженосцев стремглав бросился к шатру герцога Роберта. Почти сразу по всему лагерю зазвучали сигнальные рога, созывавшие князей на совет. Я видел, как один за другим проходили Готфрид Бульонский, Раймунд Тулузский, Роберт Фландрский, Танкред и другие предводители. Никто не задерживался, никто не разговаривал. Даже люди, не знавшие причины тревоги, инстинктивно понижали голос, словно само молчание могло сделать дурную новость менее тяжелой.

Совет продолжался недолго. Когда князья начали выходить из шатра, по их лицам было ясно, что вести оказались именно такими, каких все опасались. Роберт подозвал старших командиров. Мы с Дрого подошли вместе. Герцог некоторое время молча смотрел на собравшихся, словно подбирая слова, а затем спокойно произнес: разведчики подтвердили, что в Египте визирь Аль-Афдаль собирает большое войско. Никто уже не спрашивал, правда ли это. Всех интересовало только одно. Один из рыцарей нарушил тишину:

— Когда?

— Скоро, — коротко ответил Роберт.

— Насколько скоро?

Герцог перевел взгляд на юг.

— Быстрее, чем нам хотелось бы.

Этих слов оказалось достаточно. Никто не стал расспрашивать о числе воинов или о том, сколько знамен несет египетская армия. Мы все понимали главное. Пока мы медлили под стенами Иерусалима, где-то далеко уже собирались люди, которые шли не защищать город, а уничтожить нас. Роберт еще раз посмотрел на стены Святого города, затем — в сторону пустынных дорог.

— Теперь у нас два врага. Один стоит перед нами. Второй идет к нам.

В тот вечер лагерь изменился так, как не менялся за всю неделю. Плотники больше не откладывали работу до утра. Кузнецы ковали при свете факелов. Возчики требовали запрягать волов еще затемно, а десятники перестали жаловаться на усталость людей. Все вдруг осознали простую истину: времени больше нет. Мы пришли осаждать Иерусалим, но если египетское войско появится раньше, чем падут его стены, осажденными станем уже мы сами. Именно тогда я впервые почувствовал, что настоящим противником иногда становится не армия, а время. Его невозможно остановить, невозможно запугать и невозможно победить в открытом бою. Его можно только опередить. Именно поэтому в последующие дни каждый удар молота, каждый срубленный ствол и каждый наполненный бурдюк стали для нас не просто работой — они превратились в отчаянную попытку выиграть у времени хотя бы еще один день.