Записки старого рыцаря Акры. Глава XXXIX. Земля, которую предстояло оживить

I. Когда ушел Роберт

«До того утра я всегда был чьим-то человеком. Сначала монастыря, потом Роберта. Даже став рыцарем, я знал, к кому идти за приказом. А потом знамя герцога исчезло за холмом, и оказалось, что теперь приказы должен отдавать я сам.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

другие части цикла

Обоз Роберта исчезал медленно. Мы с Хаконом стояли на невысоком холме за городом и смотрели, как длинная колонна вытягивается по дороге. Повозки, вьючные животные, всадники, оруженосцы, сержанты — все то, что еще вчера заполняло дворы и конюшни Иерусалима, теперь постепенно превращалось в далекую полосу пыли. Сначала перестали различаться лица, затем отдельные люди слились в одну движущуюся массу, потом над дорогой осталась только щетина копий. Последним я видел знамя Роберта. Иногда оно исчезало за складками местности, потом появлялось снова, становясь все меньше, пока наконец не пропало совсем.

Мы не спускались вниз еще некоторое время. Мне нечего было кричать вслед и не хотелось догонять уходящих ради последних слов. Все уже было сказано. С Дрого мы простились еще вечером. Роберт перед отъездом обнял меня, затем зачем-то поправил ремень моего меча и велел не наделать глупостей. Я ответил, что постараюсь. Он сказал, что именно это его и беспокоит. Потом были обычные слова, которые говорят люди, не знающие, когда увидятся снова, и именно поэтому я почти не запомнил их. Зато хорошо запомнил его спину, когда он сел на коня и больше не обернулся.

Хакон наконец нарушил молчание.

— Ну вот.

— Что?

— Теперь ты действительно господин.

Я посмотрел на него.

— Почему именно теперь?

— Потому что больше некому спрашивать, что делать.

Я хотел возразить, но не нашел что. Все эти годы где-то рядом находился Роберт. Иногда далеко, иногда совсем близко, иногда я месяцами почти не разговаривал с ним, но само его присутствие означало очень простую вещь: последнее решение принимает герцог. Даже на заставе возле Иерихона рядом был Дрого. Если мы ошибались, ошибались вместе. Если происходило что-то серьезное, всегда оставался человек старше меня, которому можно было сказать: «Вот положение. Что будем делать?»

Теперь такого человека не было.

Мне было девятнадцать лет. Я был женат несколько дней. В моем сундуке лежала грамота, согласно которой мне принадлежали восемь деревень, мельница, сады, пастбища, источники и довольно большой участок пограничной земли на северо-западном направлении от Иерусалима, ближе к дороге, ведущей к побережью и дальше в сторону Кесарии. Из всего перечисленного я пока не видел ничего.

— Мне это не нравится, — признался я.

— Что?

— Быть господином.

Хакон усмехнулся.

— Поздно.

— Почему все сегодня говорят мне это слово?

— Потому что ты женился и получил землю почти одновременно. Теперь отступать некуда.

Я посмотрел туда, где исчез обоз.

— Можно было уехать с Робертом.

— Можно.

— В Нормандию.

— Можно.

— У меня там хотя бы не было восьми деревень.

— У тебя там вообще ничего не было.

Это было справедливо.

Мы еще немного постояли, после чего Хакон хлопнул меня по плечу.

— Пойдем.

— Куда?

— Собирать твое войско.

Я повернулся к нему.

— Какое войско?

— Именно.

Так я обнаружил первую серьезную проблему своего нового положения. Земли у меня были. Людей почти не было.

Лейла, разумеется, ехала со мной. Вместе с ней отправлялись две служанки, которых Тарик счел необходимыми для дочери и с которыми я благоразумно не стал спорить. Хакон после вчерашнего разговора официально объявил себя моим человеком, хотя условия службы мы так и не определили. Были несколько лошадей, два мула, кое-какая утварь, оружие, одежда и вещи Лейлы, количество которых увеличивалось всякий раз, когда я переставал за ними следить. На этом двор нового землевладельца практически заканчивался.

Положение исправил Матфей.

Он появился утром следующего дня, когда мы с Хаконом осматривали повозку, которую собирались купить. Пекарь пришел не один. С Георгием я уже был знаком достаточно хорошо: сын Матфея работал с нами на заставе, ездил с караванами Тарика, не боялся тяжелой работы и за последние месяцы успел научиться понимать нас лучше, чем некоторые нормандцы. Второго человека я прежде видел лишь мельком. Ему было около сорока лет, он был худощав, аккуратно подстрижен, носил простую сирийскую одежду и держал под мышкой небольшую деревянную дощечку для записей.

— Господин Ансель, — начал Матфей. — У меня к вам просьба.

— Если речь о хлебе, бери сколько нужно.

— Наоборот. Я хочу кое-что отдать.

Он подтолкнул вперед Георгия.

— Его вы знаете.

— К сожалению.

Георгий улыбнулся.

— Я тоже рад вас видеть.

Матфей указал на второго мужчину.

— А это Масул. Мой племянник.

Масул слегка поклонился.

— Господин.

— Рад знакомству.

Я посмотрел на Матфея.

— И?

— Возьмите их с собой.

Я сначала решил, что не понял.

— Обоих?

— Обоих.

— Георгия еще понимаю. Он работал с нами. А Масул зачем?

Матфей посмотрел на меня с выражением человека, которому приходится объяснять совершенно очевидную вещь.

— Чтобы вы не разорились.

Хакон, стоявший возле повозки, немедленно перестал осматривать колесо.

— Берем.

— Подожди.

Я снова посмотрел на Масула. Тот сохранял совершенно спокойное выражение лица.

— Что ты умеешь?

— Считать.

— Я тоже умею.

— Хорошо считать.

Хакон снова вмешался:

— Берем.

Я проигнорировал его.

— Что еще?

Масул немного подумал.

— Читать записи. Вести счета. Покупать зерно. Продавать зерно. Считать урожай. Определять, сколько оставить на посев. Знаю цену муки, масла и вина. Могу проверить вес. Немного разбираюсь в мельницах. Знаю, сколько должен съедать работник и сколько обычно говорит, что съел.

Последнее мне понравилось.

Матфей продолжил:

— Несколько лет он помогал мне с делами. Потом работал у торговца зерном. Он не воин, зато понимает хозяйство.

— А зачем ему ехать со мной?

На этот раз ответил сам Масул:

— Мне нужна служба.

— У меня восемь деревень.

— Я слышал.

— И они, судя по всему, бедные.

— Тоже слышал.

— Возможно, платить первое время будет нечем.

Масул пожал плечами.

— Значит, начнем с того, чтобы было чем.

Хакон подошел ближе и встал рядом со мной.

— Ансель.

— Что?

— Ты умеешь воевать?

— Да.

— Я умею воевать?

— К сожалению, тоже.

— Георгий умеет ездить с караванами. Лейла знает торговлю. А кто из нас знает, сколько зерна оставить на посев?

Я промолчал.

Хакон повернулся к Матфею.

— Берем.

— Вообще-то решаю я.

— Тогда решай правильно.

Масул впервые улыбнулся.

Так у меня появился первый человек, которого я нанял не потому, что он умел держать меч.

С Георгием вопрос оказался еще проще. Я спросил Матфея, действительно ли он хочет отпустить единственного сына неизвестно куда. Пекарь ответил, что именно поэтому и отпускает. Георгий уже не ребенок, Иерусалим теперь переполнен людьми, которые ищут место в новой жизни, а у молодого рыцаря на пограничье работы будет столько, что одному человеку ее не переделать. Сам Георгий стоял рядом и с каждым словом отца начинал выглядеть все более недовольным.

— Я вообще-то здесь.

Матфей повернулся к нему.

— Знаю.

— Тогда можно спросить меня.

— Можно.

— Я хочу ехать.

Матфей посмотрел на меня.

— Видите? Спросили.

На этом судьба Георгия была решена.

Матфей ушел только после того, как заставил меня трижды пообещать, что я не стану без необходимости отправлять его сына в бой. Я честно объяснил, что ничего подобного обещать не могу. Тогда он потребовал хотя бы не ставить Георгия в первый ряд. Я согласился. Георгий попытался возмутиться, но отец велел ему молчать и сунул в руки мешок с хлебом.

Вооруженных людей нашел Хакон.

Он исчез почти на весь день, ничего толком не объяснив, а вечером вернулся в сопровождении двух мужчин, при виде которых Лейла сразу спросила меня, уверен ли я, что Хакон понимает значение слова «слуга». Оба были итальянцами, оба носили кольчуги, видавшие лучшие времена, оба имели мечи, щиты и собственных лошадей. Старший представился Пьетро, младший — Марко. Они оказались генуэзцами и после окончания похода искали службу, поскольку возвращение домой без денег считали поступком недостойным разумного человека.

— Где ты их нашел? — спросил я Хакона.

— Возле порта.

Я посмотрел на него.

— В Иерусалиме нет порта.

— Поэтому они и искали работу.

Пьетро, судя по лицу, эту шутку слышал уже несколько раз.

— Мы пришли из Яффы, господин.

— Вот видишь, — сказал Хакон. — Почти возле порта.

Я осмотрел обоих. Пьетро было около тридцати лет, может, немного больше. Невысокий, крепкий, с короткой темной бородой и тем особым спокойствием человека, которому давно не требуется доказывать, что он умеет обращаться с оружием. Марко был моложе и разговаривал значительно больше. За первые несколько минут он успел сообщить, где воевал, сколько ему должны предыдущие наниматели и почему генуэзские моряки превосходят пизанских почти во всем, кроме способности врать.

— Сколько? — спросил я.

Марко назвал сумму.

Я посмотрел на Хакона.

— Это много.

— Это мало, — возразил Марко.

— Для меня много.

— Для нас мало.

Пьетро устало посмотрел на товарища.

— Замолчи.

Марко замолчал.

Пьетро назвал другую сумму.

Я снова посмотрел на Хакона.

— А кормить их тоже мне?

— Теперь ты начинаешь понимать, зачем тебе восемь деревень.

В итоге договорились. Жалованье оказалось достаточно скромным, зато я предоставлял им пищу, кров, корм для лошадей и долю трофея, если таковой когда-нибудь появится на моей службе. Последний пункт особенно понравился Хакону, который немедленно напомнил о нашем недавнем разговоре.

— Я тоже хочу долю.

— Нет.

— Почему генуэзцам можно?

— Потому что они хотя бы договорились об этом до начала службы.

— Я был слишком добр.

— Ты был слишком уверен, что я соглашусь.

— Это одно и то же.

К концу недели мой двор был собран.

Если, конечно, происходящее вообще можно было назвать двором.

Во главе находился девятнадцатилетний рыцарь, который еще несколько месяцев назад был оруженосцем Роберта Куртгёза и понятия не имел, как управлять восемью деревнями. Рядом с ним — его молодая жена, дочь сирийского купца, понимавшая в торговле значительно больше мужа. Две ее служанки. Варяг, отказавшийся возвращаться домой главным образом потому, что там холодно. Сын и племянник иерусалимского пекаря. Два генуэзских наемника, один из которых почти не разговаривал, а второй мог говорить за обоих.

Кроме того, у нас имелись четыре верховые лошади, несколько запасных, мулы, две повозки, инструменты, оружие, продовольствие, мешки зерна, кухонная утварь, постель, сундуки, несколько бочек вина и непостижимое количество вещей, которые, по утверждению Лейлы, были совершенно необходимы для начала семейной жизни.

Я посмотрел на обоз.

Потом на грамоту, которую держал в руке.

Потом снова на обоз.

— Это все?

Лейла подошла сзади.

— А тебе мало?

— У меня восемь деревень.

— Значит, там должны быть люди.

— Согласно записям.

Хакон затягивал ремень на седле неподалеку.

— Если людей нет, у тебя есть Марко.

Генуэзец поднял голову.

— Что?

— Он говорит за троих.

Марко что-то ответил по-итальянски.

Я не понял ни слова, но Пьетро засмеялся.

Утром мы выехали из Иерусалима.

Не под знаменами. Без труб. Без длинной колонны рыцарей и пехоты. Никто не вышел смотреть, как молодой господин отправляется принимать свои владения. Мы просто миновали городские ворота и двинулись на северо-запад — туда, где среди холмов лежали мои восемь деревень, старая усадьба, мельница, виноградники, оливковые сады и все остальное, что так внушительно выглядело в грамоте.

Лейла ехала рядом со мной. Хакон — немного впереди. Пьетро и Марко держались по сторонам обоза. Масул уже что-то записывал на своей дощечке, хотя мы еще даже не покинули окрестности города. Георгий сидел на одной из повозок и спорил со служанками Лейлы о том, кто занял слишком много места.

Я оглянулся.

Иерусалим оставался позади.

Еще совсем недавно я пришел к его стенам с огромным войском, думая только о том, как попасть внутрь.

Теперь я уезжал из него с восемью людьми и двумя повозками, чтобы попытаться сделать нечто, чему меня никогда не учили.

Хакон придержал коня и дождался меня.

— О чем думаешь?

— Что строить крепость было проще.

— Конечно.

— Почему?

Он пожал плечами.

— Камни не спорят.

Я посмотрел вперед, на дорогу, уходившую между холмами.

Тогда я еще не знал, насколько он прав.

Первые земли моего нового владения мы увидели на следующий день.

И именно там я впервые понял, что война оставляет после себя, когда армия уже ушла.

II. Восемь деревень

Первые земли моего нового владения мы увидели на следующий день.

Никакого столба, камня или знамени, отмечавшего границу, разумеется, не существовало. Просто в какой-то момент Масул, уже несколько раз сверявшийся с полученными в Иерусалиме записями, попросил остановиться, спешился и долго смотрел то на дорогу, то на холмы справа от нее. Потом прошел несколько десятков шагов к старой оливе, возле которой из земли выступали остатки сложенной насухо каменной стены.

— Здесь, — сказал он.

Я тоже спешился.

— Что здесь?

— Начинается ваше владение.

Я огляделся.

Передо мной лежали холмы. Такие же, какие мы видели последние несколько часов. Каменистые склоны, выгоревшая трава, редкие деревья, дорога, уходившая между возвышенностями дальше на северо-запад. Никаких людей. Никаких домов. Даже козы не было.

— Уверен?

Масул протянул мне табличку.

— Если писец в Иерусалиме не ошибся.

Хакон тоже спешился и некоторое время внимательно осматривал окрестности.

— Тогда поздравляю.

— С чем?

— Это первый твой камень.

Он указал на лежавший возле дороги булыжник.

— Можешь дать ему имя.

— Хакон.

— Земли много. Имен понадобится тоже много.

Я оставил его без ответа и снова посмотрел вперед. Странно, но именно тогда меня впервые охватило какое-то мальчишеское чувство. Все это действительно было моим. Не в том смысле, что я мог взять землю в руки и унести, конечно. Но именно здесь начиналось владение, которое Готфрид передал мне своей грамотой. Где-то дальше находились мои деревни, сады, источники, мельница и дом. После монастыря, похода, палаток, лагерей, чужих крепостей и комнат, в которых я никогда не задерживался надолго, впереди впервые находилось место, которое можно было назвать своим.

Лейла подъехала ближе.

— Доволен?

— Пока да.

— Почему «пока»?

Я посмотрел на Хакона.

— Потому что он уже нашел мне первый камень.

Лейла засмеялась.

Через час мне стало не до смеха.

Первая деревня находилась немного в стороне от дороги, в неглубокой долине между двумя холмами. Сначала я увидел остатки террас, когда-то устроенных на склонах. Каменные подпорные стены еще держались, но земля между ними заросла сухой травой и кустарником. Потом появились оливковые деревья. Некоторые явно давно не обрезали, у других были сломаны ветви. Дальше показались дома.

Никто не вышел нам навстречу.

Мы ехали медленнее. Пьетро первым снял щит с седла, Марко последовал его примеру. Я машинально положил руку на рукоять меча, хотя никакой опасности не видел. Деревня просто молчала.

Она не была сожжена.

Это почему-то производило еще более тяжелое впечатление.

Несколько домов стояли почти целыми. У других провалились крыши. Где-то были выбиты двери, где-то их вообще не осталось. Во дворе одного дома лежал разбитый глиняный сосуд. Возле другого валялся деревянный плуг с треснувшим дышлом. Я увидел небольшой загон, ворота которого висели на одной петле, и заросшую тропу к источнику.

— Есть кто-нибудь? — крикнул Георгий.

Ответа не последовало.

Пьетро с Марко проехали вперед, проверили несколько домов и вскоре вернулись. Пьетро покачал головой.

— Пусто.

Масул уже ходил между строениями и что-то считал.

— Двадцать семь домов, — сообщил он через некоторое время. — Может быть, двадцать девять. Два почти разрушены.

— Людей?

— Не вижу.

Мы нашли источник в дальнем конце деревни. Когда-то над ним был устроен небольшой каменный водосбор, от которого вода по желобу шла к корыту и дальше, вероятно, к садам. Желоб был разбит. Корыто наполовину занесло землей. Сам источник еще сочился между камнями, но настолько слабо, что вокруг образовалась лишь грязная лужица.

Масул присел возле него и разгреб рукой мусор.

— Его можно восстановить.

— Сколько времени?

— Не знаю. Сначала нужно расчистить.

— А поля?

Он посмотрел на заросшие террасы.

— Можно восстановить.

— Сады?

— Можно.

Ответ мне уже не нравился.

— Здесь вообще есть что-нибудь, чего не нужно восстанавливать?

Масул подумал.

— Камни.

Сзади раздался смех Хакона.

Я посмотрел на него.

— Только попробуй сказать про первый камень.

— Не скажу.

Он все еще улыбался.

— Теперь у тебя их много.

Лейла тем временем вошла в один из домов. Я отправился за ней и нашел ее в небольшой комнате, где почти ничего не осталось. В углу лежала перевернутая деревянная скамья, возле стены — несколько разбитых сосудов. На полу среди пыли валялась маленькая деревянная фигурка лошади. Лейла подняла ее и долго рассматривала.

— Здесь жили дети, — сказала она.

Я не нашелся что ответить.

Это было очевидно. Здесь вообще жили люди. Кто-то каждое утро открывал эти двери, выводил животных, шел к источнику, работал на террасах. Женщины носили воду. Дети бегали между домами. Вечером здесь горели очаги. А потом все исчезло.

Не после великой битвы.

Не после штурма.

Просто исчезло.

Когда мы вернулись на улицу, Хакон стоял посреди деревни и смотрел на холм к югу. Выражение его лица изменилось. Я знал его достаточно долго, чтобы понять: он что-то вспомнил.

— Что?

Он не ответил сразу.

— Я здесь был.

— Когда?

Хакон повернулся к дороге.

— В прошлом году.

— С ромеями?

— Нет.

Он указал рукой на юг.

— С людьми Танкреда.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Здесь?

— Думаю, да.

Он прошел несколько шагов к краю деревни, потом остановился возле старой стены.

— Мы шли в ту сторону. Был отряд Танкреда, еще какие-то франки. Нас послали посмотреть дорогу и окрестности. Тогда здесь были люди.

— Ты уверен, что это та же деревня?

— Почти.

Хакон некоторое время молчал.

— Здесь были овцы.

Он показал на пустой загон.

— Много. И зерно.

Я уже понимал, к чему идет разговор.

— Вы забрали?

— Часть.

— Часть?

— Мы были армией, Ансель.

В его голосе не было ни оправдания, ни гордости.

Просто констатация.

— Нам нужна была еда. Лошадям нужен был корм. Люди брали то, что находили. Что-то платили. Что-то нет. Что-то жители сами прятали или уносили. Потом через эти места прошли другие.

— Фатимиды?

— Возможно. Может, наши. Может, разбойники. Какая разница для крестьянина?

Я хотел ответить.

И не смог.

Для нас разница была огромной. Мы прекрасно различали нормандцев, провансальцев, людей Танкреда, войска Готфрида, фатимидов, сельджуков. Мы знали, за кого сражаемся и кто наш враг. Для человека, которому за год четыре раза пришлось отдавать зерно вооруженным людям, различия действительно могли быть значительно менее важными.

Хакон пнул носком сапога землю.

— Когда мы уходили, деревня еще была жива.

— Значит, не вы ее уничтожили.

Он посмотрел на меня.

— А я этого и не сказал.

Больше мы к этому не возвращались.

Масул записал название деревни, число домов, состояние источника и приблизительную площадь заброшенных террас. Потом мы поехали дальше.

Вторая деревня оказалась еще меньше. Там стояло около двух десятков домов, причем часть была разобрана — вероятно, камень унесли после ухода жителей. Колодец оказался забит мусором. В маленькой давильне для оливок отсутствовала часть деревянного механизма. На стене одного дома сохранились следы копоти, но большого пожара здесь тоже не было. Люди просто ушли.

К полудню мы добрались до третьей.

Там нас впервые встретили.

Я увидел дым еще издалека.

Всего одну тонкую струйку.

Потом на склоне показался мальчишка. Увидев всадников, он замер, бросил связку хвороста и побежал к домам.

— Прекрасно, — сказал Хакон. — Теперь нас боятся заранее.

Пьетро посмотрел на меня.

— Едем дальше?

Я кивнул, но велел убрать щиты. Сам тоже снял руку с меча. Мы приближались медленно, оставив повозки немного позади. Когда до первых домов осталось несколько десятков шагов, на дороге появились люди.

Их было немного.

Два старика. Несколько женщин. Четверо или пятеро детей. Потом вышли трое мужчин, причем только у одного имелось что-то похожее на оружие — старое копье с потемневшим наконечником.

Они не собирались с нами сражаться.

Но и приветствовать нас тоже не собирались.

Я остановил коня.

Наступило неловкое молчание.

Я посмотрел на Хакона.

— Ну?

— Что?

— Скажи им.

— Что?

— Что я новый владелец.

— На каком языке?

Я повернулся к Лейле.

Она уже спешивалась.

— Иногда мне кажется, что без меня ты не прожил бы и недели.

— Мы женаты всего несколько дней. Еще можно проверить.

Лейла посмотрела на меня так, что я решил больше не продолжать.

Она заговорила с людьми по-арабски. Сначала никто не отвечал. Потом вперед вышел один из стариков. Разговор продолжался довольно долго, причем старик несколько раз смотрел на меня, а затем на Пьетро и Марко. Я понимал лишь отдельные слова.

— Что он говорит?

— Спрашивает, зачем мы приехали.

— Скажи, что земля передана мне.

Лейла перевела.

Старик выслушал, потом ответил.

— И?

— Спрашивает, сколько ты возьмешь.

Я не сразу понял.

— Чего?

— Зерна.

Теперь стало тихо уже с нашей стороны.

— Я ничего не собираюсь брать.

Лейла посмотрела на меня.

— Совсем?

— Сегодня — ничего.

Она перевела.

Старик явно не поверил.

Последовал новый разговор.

— Теперь что?

— Он спрашивает, сколько людей ты оставишь.

— Пока никого.

— А когда вернешься?

— Мы не уезжаем.

Лейла сказала это по-арабски.

Вот теперь люди действительно удивились.

Я спешился.

Пьетро сразу напрягся, но я махнул ему рукой и пошел вперед один. Старик наблюдал за мной. Вблизи он оказался значительно старше, чем мне показалось сначала: сухое лицо, седая борода, руки человека, который всю жизнь работал на земле.

Я остановился в нескольких шагах.

— Скажи ему, что я хочу посмотреть деревню.

Лейла перевела.

Старик что-то спросил.

— Что?

— Зачем.

Я оглядел дома.

— Потому что теперь мне придется ее чинить.

Лейла перевела.

Старик впервые изменился в лице.

Он не улыбнулся.

Но посмотрел на меня немного иначе.

Нас провели к источнику. Здесь он работал, хотя вода шла плохо. Потом показали поля. Из когда-то обработанной земли использовалась едва ли треть. Из двух десятков оливковых деревьев ухаживали примерно за половиной. В деревне осталось одиннадцать семей. Большинство мужчин молодого возраста ушло. Кто-то погиб. Кто-то бежал к побережью. Несколько семей перебрались к родственникам в другие места. Скот почти весь исчез.

Масул задавал вопросы.

Много вопросов.

Сколько осталось волов? Сколько ослов? Какое зерно сеяли раньше? Когда чистили источник? Кому принадлежала мельница? Какую долю забирал прежний владелец? Есть ли кузнец? Плотник? Кто умеет чинить каменные террасы? Где ближайший работающий колодец?

Через некоторое время старик начал отвечать ему значительно охотнее, чем мне.

Это был первый урок.

Людям было совершенно безразлично, сколько врагов я убил под Иерусалимом.

Зато их очень интересовало, собираюсь ли я забрать последний мешок зерна.

Мы поели прямо в деревне. Лейла велела достать часть наших запасов, и это произвело на местных большее впечатление, чем моя грамота. Сначала они отказывались, потом женщины все-таки взяли хлеб. Дети перестали прятаться. Один мальчик долго ходил вокруг лошади Хакона, пока тот наконец не посадил его в седло и не прокатил от одного конца деревни до другого.

Когда мы собирались уезжать, старик подошел ко мне сам.

Он сказал несколько слов.

Я посмотрел на Лейлу.

— Что?

— Он спрашивает, когда ты вернешься.

— Скоро.

— Это я могу перевести. Когда?

Я задумался.

— Через несколько дней.

Она передала ответ.

Старик кивнул.

Это была первая договоренность, которую я заключил со своими людьми.

Без клятв.

Без печатей.

Без меча.

Просто пообещал вернуться.

До вечера мы увидели еще две деревни. Одна была совершенно пустой. Во второй оставалось несколько семей, которые при нашем появлении сначала разбежались по домам. На следующий день нашли еще три.

И к исходу второго дня Масул подвел итог.

Мы остановились возле дороги. Он сидел на камне, положив дощечку на колено, и долго что-то считал. Я уже начинал подозревать, что мне не понравится результат.

— Ну?

Масул поднял голову.

— Из восьми деревень люди постоянно живут в трех.

— Сколько всего семей?

— Пока насчитал тридцать четыре. Возможно, немного больше.

— Это много?

Он посмотрел на меня.

— Нет.

— Сколько должно быть?

— Судя по домам, земле и старым записям? В несколько раз больше.

Я помолчал.

— Что еще?

— Одна мельница не работает. Два источника требуют расчистки. Один колодец забит. Большая часть террас заброшена. Оливковые сады почти не обслуживаются. Волов мало. Инструмент плохой. Железа почти нет.

— Что хорошего?

Масул задумался.

— Земля есть.

Хакон рассмеялся.

Я посмотрел на него.

— Только не начинай.

Он поднял руки.

— Я ничего не сказал.

Масул продолжил:

— И вода есть. Это важнее. Источники не высохли, их просто нужно восстановить. Деревья тоже живы. Террасы можно расчистить. Дома можно починить.

Я уже знал это слово.

— Все можно восстановить.

— Да.

— А сколько это будет стоить?

Масул посмотрел на свою дощечку.

Потом на меня.

— Хотите как господину или как человеку, который мне платит?

— Как человеку.

Он спокойно ответил:

— Вы бедны.

Хакон немедленно добавил:

— Зато земли много.

На этот раз никто не засмеялся.

Перед нами лежало владение размером с маленькое баронство. Восемь деревень, хорошие земли, сады, источники, дорога на северо-запад и старое господское поместье, до которого оставалось несколько часов пути.

На пергаменте я был богат.

На земле у меня было тридцать четыре семьи, несколько волов, одна сломанная мельница и больше пустых домов, чем людей, способных в них жить.

Я посмотрел на заброшенные поля вокруг дороги.

Еще недавно мне казалось, что война заканчивается тогда, когда заканчивается битва.

Теперь я видел ее продолжение.

Армии давно ушли. Танкред был далеко. Роберт возвращался в Нормандию. Готфрид правил Иерусалимом. Никто здесь уже не сражался.

Но война все еще была вокруг нас.

В пустых домах.

В заросших полях.

В забитых колодцах.

В стариках, первым вопросом которых новому господину было не его имя, а сколько зерна он собирается забрать.

К вечеру мы снова двинулись в путь. Где-то впереди, за следующей грядой холмов, находилось старое поместье прежнего владельца.

Мой новый дом.

После увиденного за последние два дня я уже не ожидал от него ничего хорошего.

III. Дом

До поместья мы добрались незадолго до заката.

Последние несколько часов дорога постепенно уходила от главного тракта и поднималась выше в холмы. Здесь становилось зеленее. Среди камней все чаще попадались старые оливковые деревья, на склонах виднелись остатки террас, а в одной из низин мы проехали мимо давно не расчищенного канала, по которому когда-то отводили воду к полям. Даже после всего увиденного за последние два дня было понятно, почему прежний владелец выбрал именно это место для своего дома. Земля здесь была хорошей. Не богатой сама по себе — на Востоке земля вообще редко что-либо давала человеку просто так, — но при наличии воды и достаточного количества рук она могла кормить очень многих.

Первым усадьбу увидел Марко.

— Там!

Он показал вперед.

Я придержал коня.

На противоположном склоне, примерно в половине мили от нас, среди оливковых деревьев стоял большой каменный дом. Сначала я даже решил, что это небольшая крепость. Высокая внешняя стена окружала неправильный четырехугольник построек, над которыми возвышалась двухэтажная господская часть. По углам стены виднелись две небольшие башенки, скорее наблюдательные, чем оборонительные. За усадьбой склон уходил вниз к широкой долине, а дальше начинались новые холмы.

Лейла остановила лошадь рядом.

— Это твое?

Я достал грамоту, хотя прекрасно понимал, что она никак не поможет узнать дом на расстоянии.

— Наверное.

Хакон подъехал с другой стороны.

— Большой.

— Вижу.

— Значит, ты богат.

Масул, ехавший позади нас, услышал последнее.

— Нет.

Хакон обернулся.

— Опять?

— Дом большой. Это значит, что его будет дорого чинить.

Я посмотрел на Масула.

— Ты вообще когда-нибудь говоришь что-нибудь приятное?

— Когда есть повод.

— Когда он появится?

— Посмотрим дом.

Мы спустились в долину.

Чем ближе становилась усадьба, тем меньше она напоминала крепость. Стена оказалась не слишком высокой и местами уже осыпалась. Одни ворота отсутствовали полностью, от вторых осталась только тяжелая створка, лежавшая возле дороги. Кто-то снял с нее железные петли. За стеной виднелись хозяйственные постройки, конюшня, несколько сараев и главный дом, окружавший внутренний двор с трех сторон. Когда-то здесь явно жило много людей.

Теперь не было никого.

Пьетро поднял руку.

— Подождите.

Он спешился, снял щит и обнажил меч. Марко без лишних слов последовал за ним. Хакон тоже слез с коня.

Я посмотрел на усадьбу.

— Думаете, там кто-то есть?

— Именно поэтому и посмотрим, — ответил Пьетро.

Они втроем вошли первыми. Я остался с обозом, хотя это решение мне совершенно не понравилось. Еще несколько месяцев назад я сам шел бы впереди, а теперь обнаружил, что наличие жены, слуг, повозок и собственного имущества каким-то образом заставляет вести себя разумнее.

Лейла заметила мое выражение.

— Хочешь пойти с ними?

— Да.

— Почему не идешь?

— Потому что кто-то должен остаться здесь.

Она улыбнулась.

— Ты учишься.

— Не уверен, что мне нравится.

Через некоторое время из ворот появился Хакон.

— Можно.

— Никого?

— Крысы.

— Много?

— Теперь это твои крысы.

Мы въехали во двор.

И вот тогда я впервые увидел свой дом вблизи.

Он был огромен.

По крайней мере, таким он показался мне после палаток, монастырских келий, казарм, постоялых дворов и комнат, которые я занимал последние годы. Главный корпус имел два этажа. Нижний был сложен из крупных светлых камней, верхний — из более мелкого камня с деревянными перекрытиями. Внутренний двор окружала галерея, часть которой обрушилась. Посреди двора находился небольшой каменный бассейн, совершенно сухой и забитый листьями. Вдоль стен стояли большие глиняные сосуды, большинство разбитые.

Лейла медленно прошла вперед.

— Здесь было красиво.

— Было.

— И будет.

Я посмотрел на провалившуюся часть галереи.

— Ты очень уверена.

— Кто-то должен быть.

Внутри оказалось еще интереснее. Дом не был разрушен войной — его просто методично обобрали. Почти вся мебель исчезла. Железные детали сняли с нескольких дверей. Из кухни унесли котлы, решетки и даже часть крюков. В одной комнате кто-то попытался выломать каменные плиты пола, вероятно решив, что под ними спрятаны деньги. На втором этаже сохранились деревянные ставни, но часть крыши протекала, и в двух комнатах пахло сыростью. Где-то на стенах еще виднелась старая штукатурка, местами расписанная простым растительным узором.

Масул ходил следом и считал.

Это начинало меня раздражать.

— Что ты считаешь?

— Комнаты.

— Зачем?

— Чтобы знать, сколько нужно чинить.

— И?

— Пока двадцать три.

— Двадцать три?

— В главном доме.

Хакон выглянул из соседнего помещения.

— Нашел еще две.

Масул вздохнул и сделал отметку.

— Двадцать пять.

Я остановился посреди коридора.

— Зачем одному человеку столько комнат?

Лейла посмотрела на меня.

— У него была семья.

— У Тарика семья. Я видел его дом. Там тоже не двадцать пять комнат.

— У отца три дома.

Я посмотрел на нее.

— Что?

Она пошла дальше.

— Потом расскажу.

Я решил, что в семейных финансах Тарика мне предстоит узнать еще много нового.

Следы прежнего хозяина встречались повсюду, хотя самого его имени мы пока не знали. В одной комнате сохранилась ниша для книг или свитков. В другой — остатки резного деревянного потолка. За домом обнаружился небольшой сад, совершенно заросший, но среди сорняков еще росли гранатовые деревья и инжир. Там же находился второй двор, значительно меньший, и несколько комнат, которые, по словам Лейлы, вероятно принадлежали женщинам семьи. Судя по всему, хозяин был человеком состоятельным и привыкшим жить хорошо.

Но уходил он в спешке.

В одной комнате остался разбитый сундук. В другой мы нашли несколько глиняных чаш. На полу возле кухни лежал ржавый нож. Самые ценные вещи прежний хозяин явно вывез, но затем здесь побывали другие люди и забрали почти все, что еще можно было унести или продать.

— Когда он ушел? — спросил я.

Масул пожал плечами.

— В записях этого нет.

Лейла провела рукой по стене.

— Не вчера. И не месяц назад.

— Почему?

— Посмотри на сад.

Я посмотрел.

— И что?

— Ты совершенно ничего не понимаешь в садах.

— Это уже установлено.

Она улыбнулась.

— Его не обрабатывали не меньше года.

Это совпадало с тем немногим, что нам рассказали в деревнях. Прежний землевладелец, сарацин, имя которого старики произносили с уважением, покинул эти места еще до того, как основные армии крестоносцев подошли к Иерусалиму. Он не ждал, пока война доберется до его дома. Собрал семью, слуг, деньги и все, что мог увезти, после чего ушел к побережью. Некоторое время усадьбу охранял управляющий, затем исчез и он. После этого дом принадлежал всем и никому.

Я почему-то подумал о человеке, которого никогда не видел.

Возможно, он прожил здесь всю жизнь.

Возможно, его отец жил здесь.

Он наверняка тоже когда-то стоял в этом дворе и считал эти земли своими.

Теперь здесь стоял я.

Война умела менять владельцев значительно быстрее, чем писцы успевали переписывать грамоты.

Хозяйственная часть оказалась в несколько лучшем состоянии. Конюшня сохранилась почти полностью, хотя кормушки были разбиты, а двери исчезли. Рядом находился большой сарай, помещение, которое Масул определил как зернохранилище, и старая давильня для оливок. Каменный жернов остался на месте — видимо, оказался слишком тяжелым для грабителей.

Хакон похлопал его ладонью.

— Наконец что-то не украли.

Масул осмотрел механизм.

— Потому что сломан.

— Ты можешь хоть раз помолчать?

— Могу.

— Когда?

— Когда сплю.

— Хороший человек, — сказал Хакон. — Мне нравится.

За конюшней мы нашли цистерну.

Она оказалась большой, вырубленной в камне и перекрытой сводом. Вода внутри была, но поверхность покрывали листья, грязь и какой-то зеленый налет. Масул долго светил вниз факелом.

— Чистить.

Я уже ожидал этого.

— Можно пить?

— Если хотите умереть.

— Не хочу.

— Тогда чистить.

Георгий заглянул через его плечо.

— Сколько?

— Всю.

— Я зачем сюда поехал?

Хакон хлопнул его по спине.

— Поздравляю. Ты первый понял.

К вечеру мы знали достаточно, чтобы окончательно испортить себе настроение. Дом требовал ремонта. Крыша — ремонта. Конюшня — ремонта. Цистерна — очистки. Давильня не работала. Стена в двух местах осыпалась. Сад зарос. Большинство дверей отсутствовало. В господской части было слишком сыро, чтобы немедленно там жить, а в нескольких помещениях второго этажа Масул вообще запретил ходить, пока плотник не осмотрит перекрытия.

Зато помещения для слуг оказались почти целыми.

Они находились вдоль хозяйственного двора, подальше от главного корпуса. Низкие каменные комнаты, небольшие окна, простые двери, общий очаг. Никакой красоты. Зато крыша не текла, стены были сухими, а в одной из комнат даже сохранились деревянные нары.

Так первый вечер в собственном поместье я провел не в господских покоях.

Мы поселились в комнатах для слуг.

Лейла с девушками заняла две комнаты. Мне досталась соседняя. Хакон устроился через стену. Пьетро и Марко выбрали помещение возле входа во двор. Масул немедленно занял маленькую комнату рядом с бывшей кладовой, объяснив, что там удобно хранить записи. Георгий заявил, что ему все равно, где спать, после чего получил самое маленькое помещение и немедленно передумал.

— Почему мне это?

— Потому что тебе все равно, — сказал Хакон.

— Я уже передумал.

— Поздно.

Я посмотрел на варяга.

— Теперь я понимаю, почему ты так любишь это слово.

К ужину мы устроились прямо во дворе. Служанки Лейлы развели огонь, Георгий притащил воду из бочки, которую везли с собой, Пьетро занялся лошадьми, а Марко неожиданно оказался способен приготовить вполне приличную похлебку. Когда я спросил, откуда он умеет готовить, генуэзец объяснил, что человек, который доверяет еду другим наемникам, долго не живет.

Солнце уже садилось.

В его свете старый дом выглядел совсем иначе. Исчезали трещины, грязь и провалившаяся галерея. Камень становился золотистым. За стеной темнели оливковые деревья. Где-то далеко внизу лежали деревни, которые я видел последние два дня.

Лейла села рядом со мной.

Некоторое время мы молчали.

— Ну? — спросила она.

— Что?

— Это твой дом.

Я посмотрел на огромный главный корпус.

— Пока я живу в комнате слуги.

— Зато слуга живет в твоем доме.

— Удивительное достижение.

Она толкнула меня плечом.

— Мне нравится.

— Ты говорила.

— Я серьезно.

— Здесь нет дверей.

— Сделаем.

— Крыша течет.

— Починим.

— Цистерна грязная.

— Почистим.

— Пять деревень пустые.

Лейла на этот раз не ответила сразу.

— Вернутся люди.

— Почему?

— Потому что им нужно где-то жить.

Это прозвучало настолько просто, что я даже не нашелся что сказать.

Лейла посмотрела на меня.

— Ансель, твоя крепость тоже была грудой камней.

— Там было проще.

— Почему?

— Камни не спорят.

Она засмеялась.

— Это Хакон сказал?

— Да.

— Иногда он говорит умные вещи.

— Не говори ему.

— Почему?

— У него есть репутация.

На другом конце двора Хакон поднял голову.

— Я все слышу!

Мы рассмеялись.

Позже, когда остальные начали расходиться, я еще долго сидел возле угасающего огня. Лейла ушла внутрь. Марко и Пьетро проверили ворота. Георгий где-то ругался, пытаясь устроить постель. Масул продолжал что-то записывать при свете масляной лампы. Хакон вернулся с конюшни и сел рядом со мной, протянув ноги к углям.

Некоторое время он молчал.

Это было необычно.

— Ну что, господин землевладелец?

— Что?

Он обвел рукой двор.

— Как тебе твое баронство?

Я посмотрел на темные окна главного дома. За ними было двадцать пять пустых комнат. За стенами лежали восемь деревень, из которых пять почти умерли. Где-то в темноте стояла сломанная мельница. Источники требовали расчистки. Поля зарастали. Оливковые деревья никто не обрезал. Людей было так мало, что Масул мог перечислить почти всех взрослых мужчин на одной дощечке.

Несколько дней назад все это казалось наградой.

Теперь начинало напоминать работу.

— Большое.

— Это хорошо.

— Пустое.

— Это плохо.

— Разоренное.

— Тоже плохо.

— Денег мало.

Хакон задумался.

— Уже четыре плохих вещи.

— Спасибо.

— Я помогаю.

Я взял ветку и пошевелил угли.

— Завтра начнем.

Хакон посмотрел на меня.

— С дома?

Я покачал головой.

— Нет.

— С мельницы?

— Нет.

— Со стены?

— Нет.

Он нахмурился.

— Тогда с чего?

Я некоторое время смотрел на огонь.

Еще год назад я бы ответил иначе. Начал бы со стены. С оружия. С дозоров. С места, которое можно защищать. Так меня учили последние годы. Найти удобную позицию, укрепить ее, выставить людей и только потом думать обо всем остальном.

Но теперь вокруг не было армии.

Зато были пустые дома.

— С людей.

Хакон ничего не сказал.

Я продолжил:

— Пока здесь некому пахать, не нужна мельница. Пока некому собирать оливки, не нужна давильня. Пока в деревнях живут одни старики, можно хоть десять раз починить дома — они снова опустеют.

— И где ты возьмешь людей?

Это был хороший вопрос.

— Не знаю.

— Прекрасный план.

— Завтра придумаем.

Хакон усмехнулся.

— Вот теперь ты говоришь как настоящий господин.

— Почему?

— Не знаешь, что делать, но переносишь это на завтра.

Я бросил в него веткой.

Он увернулся.

На следующее утро мы действительно начали.

Не с ремонта господского дома.

Не с новой стены.

И даже не с моей комнаты, в которой ночью обнаружилась вторая крыса.

Первым делом Масул достал свои таблички.

Нам предстояло узнать, кто еще живет на моей земле, кто ушел, куда ушел и что потребуется этим людям, чтобы вернуться.

Я получил восемь деревень.

Теперь предстояло сделать так, чтобы они снова стали восемью деревнями.