«После Никеи нам казалось, что самое трудное уже позади. Мы ошибались. Иногда победа опаснее поражения — она делает человека слишком уверенным в себе.»
Из записок Анселя де Нантеса.
На рассвете лагерь начал оживать задолго до сигнала труб. Конюхи выводили лошадей, оруженосцы укладывали поклажу на вьючных животных, кузнецы гасили последние угли походных горнов, а повара спешно раздавали горячую похлебку тем, кому предстояло провести весь день в седле. Еще недавно под стенами Никеи стоял настоящий город из шатров, а теперь от него оставались лишь вытоптанная трава, потухшие кострища да свежие насыпи вокруг крепости.
Я оглянулся в последний раз.
На башнях уже развевались пурпурные знамена императора. Город вновь принадлежал Византии, а мы уходили дальше на восток.
— Прощаешься? — спросил Клавье, поравнявшись со мной.
— Наверное…
Он посмотрел в сторону крепости и покачал головой.
— Не стоит привязываться к местам, парень. В походе у солдата дом там, где вечером поставят палатку.
Сказав это, он пришпорил коня и направился к своему десятку.
Колонна двигалась медленно. Армия растянулась на многие километры, и вскоре стало понятно, что дальше идти всем вместе невозможно. Дороги Малой Азии были слишком узкими, колодцев — слишком мало, а десятки тысяч людей и лошадей ежедневно требовали невероятного количества воды и пищи.
В тот же день князья собрались на короткий совет.
Вскоре по рядам прошла весть.
Армию разделят.
Первой дорогой должны были идти Боэмунд Тарентский, герцог Роберт Нормандский, Танкред и Роберт Фландрский. Вторую колонну возглавляли Готфрид Бульонский, Раймунд Тулузский и остальные князья. Между ними оставался всего один день пути — достаточно близко, чтобы прийти друг другу на помощь, и достаточно далеко, чтобы не оставить всю округу без воды и продовольствия.
Когда мы вновь двинулись вперед, я подъехал к Клавье.
— Неужели нельзя было идти всем вместе?
Он усмехнулся.
— Можно.
— Тогда почему разделились?
— Потому что мечей у нас много, а хлеба вокруг — мало.
Я молчал.
Клавье продолжил:
— Люди часто думают, будто армия движется благодаря храбрости. Нет. Она движется благодаря овсу, воде и хлебу. Если забыть об этом, никакой героизм уже не поможет.
Я вспомнил монастырское хозяйство, где даже несколько десятков человек ежедневно требовали огромного труда. Теперь же передо мной шли десятки тысяч людей.
И действительно, прокормить такую армию было не менее сложной задачей, чем выиграть сражение.
Чем дальше мы уходили от Никеи, тем сильнее менялся окружающий мир.
Исчезли густые леса, к которым я привык еще в Нормандии. Холмы стали пологими, трава — выжженной солнцем, а ветер приносил запах сухой земли вместо привычной сырости. Иногда казалось, будто сама природа здесь была другой. Реки встречались все реже, деревья росли небольшими рощами, а деревни больше напоминали укрепленные поселения, чем мирные крестьянские общины.
Людей почти не было.
Иногда мы проходили через покинутые селения. Двери домов стояли открытыми, колодцы были пусты, а домашняя птица давно разбежалась по окрестностям.
— Ушли заранее, — сказал Жофруа.
— Или их предупредили, — добавил Дрого.
Клавье спешился возле одного из домов и некоторое время внимательно рассматривал землю.
— И то, и другое.
— Откуда знаешь?
Он указал на едва различимые следы.
— Видишь?
Я присел рядом.
Сначала ничего не заметил.
Потом различил отпечатки множества копыт.
— Конница?
Клавье кивнул.
— И довольно большая.
— Когда прошли?
Он провел ладонью по земле.
— День… может, полтора назад.
Жофруа сразу оживился.
— Значит, султан снова собирает войско?
Клавье поднялся.
— Может быть.
— Тогда почему мы не идем за ним?
Десятник поправил перевязь меча.
— Потому что, если враг хочет, чтобы ты шел за ним, скорее всего, впереди тебя уже кто-то ждет.
Эти слова запомнились мне лучше любых наставлений по владению оружием.
Дни становились все жарче.
Под кольчугой постоянно скапливался пот, вода в бурдюках быстро нагревалась, а лошади уставали значительно раньше, чем в Европе. Теперь мы гораздо чаще делали короткие привалы, позволяя животным перевести дух.
Во время одной из остановок Дрого снял шлем и тяжело выдохнул.
— Никогда не думал, что буду скучать по нормандскому дождю.
Жофруа рассмеялся.
— Еще месяц назад ты клялся, что ненавидишь дождь.
— Теперь ненавижу солнце.
Даже Клавье позволил себе улыбнуться.
— Не переживай.
Через пару недель будете мечтать хоть о такой жаре.
Мы переглянулись.
— Почему?
Десятник посмотрел куда-то вдаль.
— Потому что дальше будут горы.
И голод.
Он сказал это настолько спокойно, будто говорил о завтрашнем дожде.
Несмотря на победу под Никеей, Клавье изменился.
Со стороны это было почти незаметно. Он по-прежнему шутил с Жофруа, подгонял ленивых оруженосцев и каждый вечер проверял оружие своего десятка. Но теперь он гораздо чаще уезжал вперед вместе с разведчиками, лично осматривал места будущих стоянок и никогда не позволял людям располагаться лагерем прежде, чем сам объедет ближайшие холмы.
Однажды вечером я не выдержал.
— Ты чего-то ждешь?
Он поднял голову от костра.
— Нет.
— Тогда зачем каждый раз проверяешь дозоры сам?
Некоторое время Клавье молчал.
Потом медленно подбросил в огонь сухую ветку.
— Вот именно поэтому.
Я не понял.
— Потому что ничего не происходит.
Он посмотрел на темнеющий горизонт.
— Больше всего меня пугает не бой.
Меня пугает тишина перед ним.
Той ночью мне впервые выпало стоять в дальнем карауле.
Лагерь уже спал. Где-то тихо ржали лошади, потрескивали догорающие костры, а над бескрайней равниной висело необыкновенно яркое звездное небо. Воздух стал прохладнее, и после дневной жары это казалось настоящим подарком.
Я всматривался в темноту до боли в глазах.
Несколько раз мне чудилось движение на дальних холмах.
Я крепче сжимал копье.
Но каждый раз это оказывался лишь ветер, колыхавший высокую сухую траву.
Утром я рассказал об этом Клавье.
Он не стал смеяться.
— Хорошо.
— Что хорошо?
— Что смотрел.
Он затянул подпругу своего коня.
— Настоящий часовой не тот, кто всегда замечает врага.
Настоящий часовой — тот, кто боится его пропустить.
К полудню следующего дня дорога вывела нас на высокий холм. Клавье поднял руку, и наш десяток остановился. Внизу, среди зеленых лугов, извивалась небольшая река. Вода ярко блестела на солнце, а широкая долина казалась удивительно мирной после выжженных равнин, через которые мы шли последние дни.
Вскоре подъехал Роберт вместе с несколькими рыцарями. Они долго рассматривали местность, обсуждая, где лучше разбить лагерь.
Жофруа довольно присвистнул.
— Вот это место.
И вода рядом.
И трава для лошадей.
Дрого согласно кивнул.
— Лучше не найти.
Клавье долго молчал.
Потом негромко произнес, будто разговаривал сам с собой:
— Хорошее место…
Я посмотрел на него.
Он не отрывал взгляда от противоположных холмов.
— Для лагеря? — спросил я.
Он медленно покачал головой.
— И для засады.
В тот момент никто из нас еще не знал, что уже через несколько часов эта тихая долина войдет в историю как Дорилей, а многие люди, с которыми мы вместе прошли путь от Нормандии до Малой Азии, больше никогда не увидят следующего рассвета.
