Наполеон отменяет марш на Москву: альтернативная история Мира. Часть XXIX. Битва у Монте-Кристо и рождение военных наций (1850)
К лету 1850 года Великая европейская война уже перестала быть обычным столкновением армий. Она изменила не только границы и дипломатические союзы, но и само мышление европейских народов. На суше сражались Франция, Италия, Австрия, Пруссия и Россия. На море в войну вступила Великобритания. Каждый новый месяц приносил не только новые жертвы, но и новые идеи — о нации, империи, истории и будущем.
Содержание:
Сардинская ставка
После присоединения Сицилии император Италии Массимилиано I решил завершить объединение островных земель. Следующей целью стала Сардиния, где под британской защитой сохранялась власть Савойской династии.
Рим рассчитывал действовать быстро. Италии была нужна победа, которая закрепила бы образ империи как собирательницы всех итальянцев.
Франция согласилась поддержать союзника, но осторожно. Наполеон II не хотел высаживать солдат Великой армии на Сардинии и ограничил участие Парижа флотом. Французское командование опасалось повторения Трафальгара и не желало терять корабли, построенные с таким трудом после морских реформ 1840-х годов.
План предложил адмирал Анж Рене Арман де Макко. Франко-итальянская эскадра должна была выйти из Генуи и занять выгодную позицию между Корсикой, Эльбой и побережьем Тосканы. Место было удобно для отступления и позволяло прикрыться близостью союзных портов.
Расчет был необычным: заставить британцев либо отказаться от боя, либо атаковать в условиях, выгодных Франции и Италии.
Битва у Монте-Кристо
22 августа 1850 года около полудня британская эскадра адмирала Эдмунда Лайонса вступила в бой с объединенным франко-итальянским флотом юго-западнее Эльбы, недалеко от островка Монте-Кристо.
Это было одно из первых крупных морских сражений Европы, где заметную роль сыграли паровые корабли.
Британцы атаковали первыми. Лайонс стремился навязать быстрый бой, сорвать замысел противника и воспользоваться превосходством Королевского флота в опыте.
Однако франко-итальянская эскадра оказалась современнее, чем ожидали в Лондоне. Новые корабли, построенные после реформ, частично компенсировали недостаток опыта экипажей.
Бой быстро превратился в тяжелую артиллерийскую дуэль.
Британские пароходы попытались обойти союзников с фланга, но наткнулись на достаточно плотную оборону. Лайонс, опасаясь контрудара и не желая рисковать всей эскадрой, приказал отступать.
Формально победа осталась за Францией и Италией: британцы покинули поле боя.
На деле итог был куда сложнее.
Потери союзников оказались немного выше. Их флот был дезорганизован и не смог преследовать противника. Макко понимал, что одержал не разгромную победу, а скорее доказательство того, что новый Императорский флот способен выстоять против Royal Navy.
И всё же этого было недостаточно.
Победа, которая не принесла Сардинию
В Италии первые сообщения о сражении вызвали восторг. Казалось, после Венето и Сицилии судьба Сардинии решена.
Но реальность быстро остудила ожидания.
Британский флот сохранил силы. В Средиземном море оставались базы в Гибралтаре, Алжире, на Мальте и в Кальяри. Вскоре пришли известия о новой британской эскадре, направленной в регион.
Франко-итальянский флот вернулся в Геную.
Операция против Сардинии была отложена.
До конца года Великобритания перебросила на остров около 15 тысяч солдат. Формально они должны были защищать Сардинию от внешнего нападения. На деле их присутствие должно было удержать от революции само население острова.
Но Сардиния не стала второй Сицилией. Городская буржуазия и землевладельцы получали выгоды от британского протектората, а армия оставалась лояльной Савойской династии. Недовольство крестьян существовало, но не превращалось в организованное восстание.
Савойский дом устоял.
Пока.
Германия ищет свой флаг
Пока в Средиземном море решалась судьба Сардинии, на германском фронте война постепенно меняла саму идею Германии.
Пруссия и Россия сражались против французов на Эльбе. Берлин впервые после 1816 года стал не просто столицей Пруссии, а символом всей германской борьбы.
Именно в это время все чаще начали появляться черно-золото-синие знамена.
Черный цвет связывали с северной Германией и Пруссией.
Золото — с южной, католической Германией под влиянием Австрии и Баварии.
Синий — с западной Германией, прежде всего с Рейнской областью, которая оставалась под властью Франции и должна была быть «освобождена».
Так рождался образ великой Германии — Gesamtdeutschland.
Но вместе с ним росло и недоверие к Габсбургам. Многие прусские националисты обвиняли Австрию в слабости, чрезмерном консерватизме и неспособности стать настоящим центром германского единства.
Германская идея становилась всё более воинственной.
Францию и Италию называли «латинским миром» — старым, утонченным и якобы декадентским.
Себя же германские публицисты всё чаще описывали как наследников варварской силы, которая однажды уже сокрушила Рим.
Третья французская революция
Во Франции война породила другую мифологию.
Здесь всё чаще говорили не о Германии и не о расе, а о Революции.
К середине века французы начали делить собственное революционное наследие на несколько этапов. 1789 год воспринимался как умеренная политическая революция — год конституции, парламента и гражданских свобод. 1792 год стал символом республики, войны, национального фанатизма и перехода от обороны к наступлению.
Теперь, в 1850 году, многие говорили о третьей революции.
Она не свергала Бонапартов.
Наоборот.
Она окончательно соединяла династию Бонапартов с французской нацией.
Наполеон II становился не просто императором, а символом национального единства. Его отец, Наполеон Великий, приобретал почти религиозный ореол.
Один молодой писатель тогда выразился особенно ярко:
— Революция хотела заменить Христа Нацией, и Нация нашла своего мессию в Наполеоне Великом.
Марсельеза вновь стала звучать чаще, чем старый имперский «Песнь отправления».
Франция входила в состояние военного патриотического подъема, какого не знала со времен 1793 года.
Возвращение Тьера
Самым ярким символом этой перемены стало возвращение Адольфа Тьера.
Когда-то он был лидером либералов, сторонником сильного парламента и слабого императора. После поражения в политической борьбе с Наполеоном II его карьера казалась надолго сломанной.
Но война дала ему второй шанс.
Тьер сумел представить себя уже не как противника императорской власти, а как патриота, готового служить Отечеству и Дому Бонапартов ради победы.
10 июля 1850 года он вновь стал премьер-министром.
Это было больше, чем назначение одного политика.
Французский либерализм изменился.
Он сохранил веру в парламент, буржуазный порядок и права граждан, но теперь всё сильнее соединялся с национализмом, милитаризмом и верностью Бонапартам.
Британский образ парламентской монархии переставал быть идеалом.
Франция искала собственную формулу.
Италия вспоминает Рим
В Италии война тоже меняла историческое сознание.
После присоединения Сицилии и побед в Венето страна переживала настоящий национальный подъем. Всё чаще звучали речи о возвращении славы Рима.
Именно тогда в литературе появился новый уничижительный термин для всей итальянской истории между падением Западной Римской империи и объединением XIX века — «долгое Средневековье».
Для итальянских националистов это была эпоха раздробленности, слабости и чужеземного господства.
Теперь же, под властью новой империи, Италия якобы возвращалась к своему естественному предназначению.
Быть великой державой Средиземноморья.
Европа меняется глубже, чем кажется
К концу 1850 года Великая европейская война еще далеко не была решена. На суше фронты оставались открытыми. На море Великобритания сохраняла преимущество. Россия только начинала полностью разворачивать свои силы.
Но уже было ясно: война изменила континент.
Германия становилась более национальной и воинственной.
Франция соединяла либерализм, революцию и бонапартизм.
Италия превращала объединение в историческую миссию.
Британия делала ставку на флот и островные протектораты.
Сражения впереди должны были определить границы.
Но идеи, рожденные в эти годы, должны были определить будущее Европы гораздо глубже, чем любые линии на карте.
