«Умный противник полезнее глупого друга, но благодарить его за это совершенно необязательно. Особенно если он знает, что оказался прав».
Из «Записок Анселя де Нантеса»
Другие части цикла
На следующее утро Гервез вёл себя так, словно вчерашнего разговора за столом не было. Я решил отвечать ему тем же. В двадцать один год подобное молчание кажется проявлением выдержки; теперь я думаю, что мы просто оба были слишком горды, чтобы первыми признать случившееся ссорой. Фокамберг тоже не возвращался к вопросу о моём деде и, к моему облегчению, не пытался нас мирить. Он вообще обладал полезным для человека его положения качеством: прекрасно чувствовал разницу между спором, который следует прекратить, и спором, которому лучше позволить дозреть.
К полудню у нас наконец начала складываться хоть какая-то картина пяти деревень. Первая действительно относилась к Тивериаде ещё до прихода франков, и никаких серьёзных оснований оставлять её за короной я не видел. Во второй всё оказалось наоборот: Танкред получал там определённую сумму за охрану дороги и людей, но это ещё не делало его владельцем самой земли. Третья и четвёртая были связаны друг с другом настолько тесно, что разделить их росчерком пера означало бы провести границу через пастбища, воду и ту самую мельницу, которую Гервез уже успел возненавидеть. Пятая оставалась хуже всех. Именно она платила королевскому сборщику, людям Фокамберга и человеку из Назарета, причём каждый мог объяснить, почему деньги должны доставаться ему.
Я был доволен собой. Не решением — его ещё не существовало, — а тем, что хаос наконец начал приобретать форму. В Рамле я научился ценить этот момент. Сначала перед тобой десятки людей, каждый говорит о своём, один помнит старую границу, другой — старый налог, третий клянётся, что его дед никогда никому ничего не платил. Потом появляются связи. Оказывается, две жалобы относятся к одному колодцу, три семейные ссоры — к одному пастбищу, а исчезнувшие деньги не исчезли вовсе, просто их дважды посчитали под разными именами. Мир не становится проще, но перестаёт быть бесформенным.
К вечеру я изложил Фокамбергу то, что считал возможным решением. Первую деревню следовало признать частью его владений. Вторую — оставить королю. Третью и четвёртую пока не разделять, прежде чем мы точно не запишем права на воду, пастбища и мельницу. Пятую я предлагал оставить за короной до тех пор, пока не выяснится, на каком основании из неё получает деньги человек из Назарета.
Фокамберг выслушал меня до конца. Он не выглядел счастливым, но и возражать сразу не стал. Для сеньора, который ещё несколько месяцев назад получил целую Галилею и теперь постепенно узнавал, что вместе с княжеством ему достались сотни старых обязательств, это уже было проявлением редкого терпения. Он только заметил, что если каждую деревню разбирать таким образом, то раньше состаримся мы, чем закончим с Галилеей.
Гервез всё это время стоял возле окна.
Когда я закончил, он сказал:
— Пятая должна отойти господину Гуго.
Я уже приготовился спорить. Наверное, он увидел это по лицу, потому что сразу поднял руку.
— Нет, де Нантес. На этот раз сначала послушай.
Это прозвучало настолько непривычно, что я действительно промолчал.
Гервез подошёл к столу и повернул карту к себе. Он не стал говорить о правах Танкреда, старых платежах или о том, кому принадлежала земля до нашего прихода. Вместо этого показал дорогу, которая шла севернее деревни, затем холмы восточнее неё и небольшую долину, почти не отмеченную на нашей карте. Я видел всё это накануне. Видел пустующие дома, поля, заросшие травой, видел стадо, слишком маленькое для деревни такого размера. Староста жаловался на людей, которые ушли, на погибших, на плохие урожаи и поборы. Я записал всё это вместе с остальными сведениями и решил, что перед нами ещё одно поселение, не оправившееся от войны.
Гервез решил иначе.
Он говорил долго, почти не глядя на меня. За последние два года, объяснил он, деревню тревожили несколько раз. Не армия Дамаска и не большой отряд, ради которого собирают рыцарей со всей Галилеи. Для этого хватало двадцати всадников. Они появлялись из-за холмов, брали овец, лошадей, иногда людей и уходили прежде, чем в Тивериаде вообще узнавали о нападении. Один раз жители попытались сопротивляться и потеряли нескольких мужчин. После этого семьи начали уходить. Земля не пустела из-за плохой почвы. Она пустела потому, что человек, засевавший поле весной, не был уверен, что осенью урожай достанется ему.
— Ты выяснил, кому принадлежит их мельница, — закончил Гервез. — Я выяснил, почему скоро некому будет молоть в ней зерно.
Он мог бы сказать это с усмешкой.
Не сказал.
От этого стало хуже.
Я посмотрел на Фокамберга. Тот не вмешивался.
— Староста говорил о нападениях, — сказал я наконец.
— Говорил.
Я помнил.
Среди длинного перечня жалоб было и это. Увели скот. Исчезли два молодых человека. Ещё раньше сожгли дом на окраине. Я выслушал, спросил Георгия, когда это произошло, и пошёл дальше выяснять, кому они платили после ухода Танкреда.
Гервез ничего не добавил.
Ему и не требовалось.
Сейчас, спустя столько лет, я мог бы придумать десяток достойных ответов. Мог бы заметить, что меня послали выяснять права на землю, а не состояние обороны Галилеи. Мог бы напомнить, что сам Фокамберг владел этой областью уже несколько месяцев и тоже не решил проблему. Мог бы сказать, что один удачный вывод ещё не делает Гервеза пророком.
В тот вечер я не придумал ничего.
Потому что он был прав.
И я это знал.
На следующее утро мы снова поехали в пятую деревню.
На этот раз я почти не разговаривал со старостой. Мы проехали дальше, поднялись на холм и посмотрели на дорогу с той стороны, с которой, по словам Гервеза, обычно приходили налётчики. Теперь местность выглядела совершенно иначе. Вчера я видел поля, границы, воду и расстояние до соседних поселений. Сегодня смотрел глазами человека, которому нужно было удержать это место.
Хакон понял раньше меня.
Он остановил коня на гребне, некоторое время смотрел вниз, потом сплюнул.
— Плохое место.
— Почему?
— Для кого?
— Для деревни.
Он пожал плечами.
— Для деревни плохое. Для башни хорошее.
И больше ничего не сказал.
Мы спустились по другой стороне холма. Оттуда действительно можно было пройти почти незаметно до самой долины. Небольшому конному отряду не требовалось даже приближаться к основной дороге. Если действовать быстро, можно было забрать скот и уйти тем же путём задолго до появления людей Фокамберга.
Я спросил Хакона, заметил бы он это вчера.
Он снова пожал плечами.
— Наверное.
— Почему не сказал?
— Ты не спрашивал.
Вот за это мне захотелось ударить уже его.
Но Хакон сказал правду.
Я задавал вопросы о том, что хотел понять. И получал ответы именно на эти вопросы.
Это был полезный урок. Один из тех, за которые приходится платить не деньгами.
Предложение Гервеза было простым.
Он хотел посадить в пятой деревне рыцаря.
Не временный караул из Тивериады, который через месяц понадобится где-нибудь ещё, и не нескольких сержантов, ожидающих жалованья. Человека, для которого эта земля станет собственной и который поэтому будет заинтересован в том, чтобы на ней жили крестьяне, рос хлеб, плодился скот и дорога оставалась безопасной. Фокамберг назвал одного из своих безземельных рыцарей — нормандца по имени Рауль, имевшего двух конных сержантов и ещё нескольких людей. Земли у него не было, службы — достаточно.
Для Гервеза вопрос на этом практически закрывался. Дать Раулю деревню, позволить занять пустующие земли, обязать держать дорогу — и через несколько лет там появится маленькое владение, способное защищать себя само.
В этой логике было то, что я прежде недооценивал.
Я привык смотреть на феодальное пожалование прежде всего как на передачу дохода. Гервез смотрел на него как на способ поставить вооружённого человека именно туда, где он нужен, и сделать так, чтобы содержание этого человека оплачивала земля, которую он защищает. Королю не требовалось каждый месяц решать, сколько сержантов отправить в деревню и откуда взять им хлеб. Фокамбергу не требовалось держать постоянный караул. Рауль получал землю — и вместе с ней проблему.
Всё это было разумно.
Проблема заключалась в Рауле.
Я поговорил с ним в тот же день. Хороший воин. Лет тридцати. Несколько лет на Востоке. Неглупый. Совершенно искренне считал, что если получит деревню, то получит и право устроить её так, как считает правильным. Старосту он собирался заменить своим человеком. Пустующие поля — немедленно распределить между теми, кто останется. Плату за мельницу пересмотреть. Кроме того, ему требовалось содержать двух сержантов, несколько пеших и собственных лошадей, а значит, доход должен был увеличиться.
Я выслушал его и понял, что через год мы действительно можем получить защищённую деревню.
Без половины её нынешних жителей.
Когда я рассказал об этом Фокамбергу, Гервез раздражённо заметил, что невозможно дать человеку землю, а затем запретить ему ею управлять. В этом тоже была правда. Но теперь я хотя бы понимал, где именно с ним не согласен.
Мы спорили долго. Не так, как накануне. После поездки к холмам мне уже не хотелось доказывать Гервезу, что он ошибается. Мне хотелось оставить то, в чём он был прав, и не получить вместе с этим всё остальное.
В конце концов я предложил не просто отдать Раулю деревню.
Отдать её за службу.
Он получает доход с земли и право использовать пустующие участки. Взамен постоянно держит при себе не менее определённого числа вооружённых людей, следит за дорогой и отвечает на тревогу соседних поселений. Староста остаётся. Порядок пользования водой и мельницей не меняется без разбора с соседними деревнями. Землю семей, которые ещё могут вернуться, нельзя сразу объявлять ничьей. На первые годы размер основных платежей фиксируется, чтобы Рауль не попытался за один урожай получить всё то, что надеется получать через пять лет.
Гервез выслушал.
Потом посмотрел на Фокамберга.
— Видите?
— Что?
— Он даже правильную мысль способен испортить.
Фокамберг рассмеялся.
Я не стал.
— Если Рауль получает землю потому, что должен её защищать, — сказал я, — тогда защита должна быть его обязанностью. Не объяснением, которое мы вспомним потом.
Фокамберг перестал смеяться.
Вот теперь он задумался.
Для него эта мысль не была новой. Ни один человек его положения не нуждался в объяснении того, что земля и служба связаны. Но мы говорили о месте, где ещё вчера никто толком не мог сказать, кому именно принадлежит деревня. Если сейчас просто вручить её Раулю, через несколько лет все будут помнить только его права. Обязанности гораздо легче забываются.
Гуго медленно кивнул.
— Запишем.
Гервез закатил глаза.
— Конечно.
— Что?
— Он приехал сюда из-за пяти деревень. Через неделю у нас появятся правила для всей Галилеи.
— Не преувеличивай, — сказал Фокамберг. — Пока только для одной.
Гервез что-то пробормотал.
На этом вопрос решили.
Не окончательно. На Востоке почти ничего не решалось окончательно. Но достаточно, чтобы Рауль мог начать готовиться к переселению, а староста — объяснять своим людям, почему новый франкский господин не собирается немедленно отнимать их поля.
С остальными деревнями тоже постепенно разобрались. Одну Фокамберг получил без спора. Одна оставалась за короной. В двух пришлось отдельно записывать платежи и старые права, потому что любая попытка провести между ними красивую границу ломала что-нибудь полезное. Человек из Назарета оказался не мошенником, как я сначала подозревал, а представителем владельца нескольких участков, чьи права существовали ещё до прихода франков. Фокамберг предложил их выкупить или обменять позднее, и я записал это для Гуго.
Когда всё закончилось, наша первоначальная задача выглядела почти смешно.
Мы приехали выяснить, кому принадлежат пять деревень.
Уехали с одной новой феодальной держанием, несколькими подтверждёнными старыми правами, мельницей, которой продолжали пользоваться три общины, дорогой, которую теперь должен был охранять Рауль, и человеком в Назарете, о существовании которого Балдуин ещё неделю назад даже не подозревал.
Мне казалось, что это неплохой результат.
Гервез считал иначе.
Впрочем, Гервез почти всегда считал иначе.
В последний день мы возвращались в Тивериаду небольшой группой. Фокамберг уехал вперёд с большей частью людей, потому что его ждал посланник. Хакон с Георгием отстали возле ручья, где пришлось напоить лошадей, и некоторое время мы с Гервезом ехали почти одни.
Он первым нарушил молчание.
— Ты вчера обиделся.
Я знал, о чём он.
— Нет.
— Врёшь.
— Хорошо. Обиделся.
Гервез кивнул, будто получил подтверждение давно известного факта.
Извинения не последовало.
Некоторое время мы ехали дальше.
— Я всё равно не понимаю, — сказал он.
— Мельницу?
— Тебя.
Я повернул голову.
Гервез смотрел на дорогу.
На этот раз в его голосе не было насмешки.
Он сказал, что не считает меня трусом. После Рамлы это было бы глупо. Не считает плохим командиром — люди, которых мы привели в Галилею, держались со мной слишком свободно для испуганных слуг и слишком внимательно для случайных наёмников. Даже Бейт-Ралиф, судя по тому, что он успел услышать, приносил доход и не пустел. Всё это он признавал.
И именно поэтому его раздражало остальное.
Хороших рыцарей в королевстве хватало. Были люди старше меня, богаче меня, знатнее, проведшие на Востоке столько же времени и пролившие не меньше крови. Кто-то командовал десятком людей. Кто-то ждал земли. Кто-то служил при дворе большого барона, надеясь, что через несколько лет его заметят.
А Балдуин уже заметил меня.
Гервез не мог понять почему.
— Ты хочешь спросить, чем я лучше?
— Нет.
Он впервые за разговор посмотрел прямо на меня.
— Я хочу понять, почему король решил, что ты вообще должен быть среди тех, кого спрашивают.
Это было сказано спокойно.
Наверное, поэтому задело сильнее вчерашней колкости про деда.
Я некоторое время думал.
— Не знаю.
Он нахмурился.
— Не знаешь?
— Нет.
— Это всё?
— А что ты хочешь услышать?
Я действительно не знал. Можно было вспомнить Иерусалим перед коронацией. Рамлу. Бейт-Ралиф. Гуго. Евстахия. Но ни одна из этих вещей сама по себе ничего не объясняла. Я не приходил к Балдуину просить пятьдесят человек. Не просил отправить меня в Рамлу. Не просил разбираться с разбойниками Евстахия и уж точно не просил ехать в Галилею выяснять судьбу пяти деревень.
Мне поручали работу.
Я делал.
После этого давали следующую.
В тот момент это казалось мне единственным объяснением.
Гервез выслушал.
— Вот это хуже всего.
— Что?
— Ты даже не добивался этого.
Я рассмеялся.
Он не улыбнулся.
— Хочешь мою работу?
— Нет.
— Тогда в чём проблема?
Гервез помолчал.
— В том, что она у тебя есть.
Мы проехали ещё немного.
Я подумал о вчерашнем дне.
— Сегодня ты был прав.
Он повернулся ко мне.
Я уже пожалел, что сказал.
— Повтори.
— Нет.
— Де Нантес.
— Никогда.
Теперь он всё-таки улыбнулся.
Совсем немного.
— Ничего. Я запомнил.
— Поэтому больше не повторю.
На этом разговор закончился.
Когда мы въехали во двор в Тивериаде, Фокамберг уже ждал нас. Он посмотрел сначала на Гервеза, потом на меня и, кажется, сразу понял, что за время дороги ничего хорошего не произошло.
— Договорились?
— Нет, — сказал Гервез.
— Нет, — сказал я.
Фокамберг кивнул.
— Хорошо. Я уже начал беспокоиться.
На следующее утро мы уехали на юг.
Гервез де Базош оказался первым человеком, который постоянно искал слабое место в моих решениях не потому, что хотел помочь мне сделать их лучше. Он просто хотел доказать, что я ошибаюсь.
К моему великому раздражению, иногда ему это удавалось.
Ещё хуже было другое.
Иногда благодаря этому я действительно ошибался меньше.
