«Долгое время я полагал, что самый опасный враг — тот, у кого больше воинов. Позднее мне довелось встретить людей, которым не требовалось войско, чтобы заставить целый город жить в страхе. Они убивали редко, но выбирали жертв с таким расчётом, что последствия одного убийства могли оказаться тяжелее проигранного сражения».
Из «Записок Анселя де Нантеса».
Другие части цикла
Часть I. Цена спокойствия
Брат Бенедикт пришёл ко мне после утренней службы с таким выражением лица, что я сразу отложил письмо, которое собирался отправить Гуго де Сент-Омеру. За годы нашего знакомства я научился различать несколько разновидностей его недовольства. Когда речь шла о деньгах, он обычно начинал с тяжёлого вздоха. Когда о городских чиновниках — с молчаливого покачивания головой. Но в тот день Бенедикт просто положил передо мной три листа и сел напротив.
— Из Назарета, — сказал он, указав на первый. — От начальника стражи в гавани. И от родственников Михаила.
Я развернул бумаги. В Назарете продолжали расследовать убийство зерноторговца Юсуфа ибн Салиха. Четверо нападавших, судя по показаниям очевидцев, действовали быстро и слаженно, но не забрали ни зерна, ни денег. В Акре кто-то попытался поджечь склад, где хранились товары сирийских и итальянских купцов. Пожар заметили вовремя, однако теперь владельцы соседних помещений требовали дополнительной охраны. Михаил, сирийский христианин, занимавшийся торговыми поручениями между мастерскими и гаванью, исчез пять дней назад. Его родственники обошли все постоялые дворы, расспросили знакомых и даже проверили городские больницы. Никто ничего не знал.
— Что между ними общего? — спросил я.
— Пока ничего, кроме нашего беспокойства.
— А если всё-таки общее есть?
— Тогда нам следует выяснить это прежде, чем появится четвёртое донесение.
Я встал и подошёл к окну. Сверху была видна часть гавани, заполненной кораблями, лодками и людьми. Возле причалов разгружали зерно, под навесами торговались из-за тюков ткани, на дальнем берегу несколько рабочих чинили повреждённую пристань. Ещё недавно я радовался каждому новому судну. Теперь же смотрел на порт и думал, сколько незнакомцев ежедневно проходит через него, сколько людей снимает комнаты, нанимается в грузчики, покупает товары и уходит, не оставив после себя ничего, кроме имени, которое вполне могло оказаться вымышленным.
— Созови совет, — сказал я.
Бенедикт достал пергамент.
— Кого пригласить?
— Хакона, Карла де Монсе, Пьетро и Марко. Тарика. Ланфранко ди Вольта. Юханну аль-Акри и Абд ар-Рахмана ибн Халида. И сам, разумеется, приходи.
— Мессир Ланфранко будет недоволен.
— Он бывает доволен?
— Насколько мне известно, был однажды. Когда вы ещё не придумали городской сбор.
— Значит, пусть вспомнит счастливые времена. К полудню.
К назначенному часу все собрались в большом помещении цитадели, где мы обычно разбирали городские дела. Карл де Монсе, командовавший королевским гарнизоном, пришёл первым и сразу принялся изучать донесения. Хакон расположился возле окна, положив топор рядом со скамьёй. Пьетро и Марко устроились у стены, а брат Бенедикт занял своё привычное место с бумагами и чернильницей. Тарик появился в сопровождении двух собственных охранников, которых оставил во дворе. Юханна, владевший несколькими мастерскими и лавками, и Абд ар-Рахман, пользовавшийся уважением среди мусульманских торговцев, приветствовали друг друга и сели рядом. Последним прибыл Ланфранко ди Вольта. За ним следовали два вооружённых генуэзца, оставшихся за дверью, и молодой человек с письменными принадлежностями. Судя по всему, Ланфранко не исключал, что я снова собираюсь заставить его платить.
— Сир Ансель, — произнёс он вместо приветствия, — надеюсь, сегодня речь не пойдёт о новых налогах.
— Нет, мессир Ланфранко. Сегодня я хочу поговорить о людях, которых убивают.
Он перестал улыбаться.
Я дождался, пока все займут места, и коротко изложил обстоятельства трёх дел. Затем напомнил о том, что произошло в Иерусалиме: убийство сицилийского купца, беспорядки между общинами, нанятые люди, подстрекавшие толпу, и пожар, едва не обернувшийся ещё большим кровопролитием. Я не стал рассказывать о воронах и о том, как едва не зарубил собственного оруженосца. Это не имело отношения к совету, да и сам я предпочёл бы забыть некоторые подробности того дня.
— Господа, я собрал вас не для того, чтобы обсуждать, кто виноват в наших неприятностях. Для этого у нас пока слишком мало сведений. Но я знаю другое: купец, которого находят с перерезанным горлом, больше не платит пошлин. Его товарищи начинают обходить наш порт стороной. А если в Акре перестанут торговать, нам всем придётся искать другое место для жизни.
— Вы рассуждаете почти как купец, сир Ансель, — заметил Ланфранко.
— За последние годы я обнаружил, что кормить солдат обходится значительно дороже, чем ими командовать.
— Особенно когда солдат становится всё больше, — добавил Тарик.
Хакон даже не повернул головы.
— Хороших солдат много не бывает.
— Зато денег на них всегда мало, — ответил мой тесть.
Я поднял руку, прекращая разговор.
— Юсуфа убили, но его зерно оставили. Склад пытались сжечь, хотя там лежали товары нескольких общин. Михаил исчез, и мы пока не знаем почему. Всё это может оказаться совпадением. Но я не намерен ждать, пока совпадений станет слишком много.
Юханна наклонился вперёд.
— Люди уже говорят, что поджог устроили мусульмане.
— А в мусульманских кварталах говорят, будто Юсуфа убили христиане, — заметил Абд ар-Рахман.
— Кто-нибудь видел убийц? — спросил я.
— Нет.
— Тогда почему все знают, кто виноват?
Никто не ответил. Я слишком хорошо помнил Иерусалим, где человеку достаточно было выкрикнуть несколько слов, чтобы через мгновение десятки людей бросились громить чужие лавки. Там я видел, как быстро толпа перестаёт различать виновных и невиновных. Мне совершенно не хотелось повторения этого зрелища в городе, за который я отвечал перед королём.
— Мне не нужны обвинения против соседей, старые обиды и рассказы о подозрительных чужаках, — продолжил я. — Мне нужны люди, которые что-то видели или слышали. Передайте это своим. И передайте ещё одно: человек, пришедший ко мне со сведениями, может рассчитывать на защиту. Я не собираюсь выдавать его имя первому встречному.
— Люди боятся, — сказал Абд ар-Рахман. — Они не знают, кого следует опасаться больше: убийц или тех, кто потом придёт искать убийц.
— Тогда пусть знают, что я не собираюсь устраивать облаву на целые кварталы.
— Хорошо бы это услышали и ваши солдаты, — заметил Юханна.
— Услышат.
Карл де Монсе коротко кивнул. Я знал, что он понял меня правильно.
— Кроме того, — сказал я, — назначаю награду в десять золотых безантов за сведения, которые помогут найти виновных в убийствах или поджогах.
Бенедикт медленно поднял голову.
— Из городской казны?
— Да.
— Десять безантов?
— Именно.
— За достоверные сведения?
— Разумеется.
— Тогда прошу особенно подчеркнуть последнее слово. Иначе завтра к нам явятся все, кто когда-либо поссорился с соседом.
— Запиши, Бенедикт. За сведения, подтверждённые расследованием.
После этого разговор стал значительно предметнее. Ланфранко предложил проверить записи генуэзских контор: если кто-то интересовался грузами Юсуфа или товарами с подожжённого склада, об этом могли сохраниться сведения. Тарик обещал выяснить, с кем зерноторговец встречался перед последним путешествием. Юханна взялся поговорить с мастерами, работавшими возле склада, а Абд ар-Рахман — со старейшинами мусульманских кварталов. Бенедикт записывал имена, сроки и поручения. Я слушал их и впервые за несколько дней почувствовал, что мы хотя бы начали действовать осмысленно.
Но затем Тарик задал вопрос, который изменил весь разговор.
— Ансель, а ты уверен, что убийцам вообще нужны товары?
— Что ты имеешь в виду?
— Юсуфа убили, но зерно не взяли. Михаил исчез, хотя его мастерская никому особенно не мешала. Склад пытались сжечь там, где лежали товары разных купцов. Может быть, кому-то выгоднее не получить чужое добро, а оставить людей без того, кто ведёт их дела?
Ланфранко задумчиво постучал пальцами по столу.
— Смерть Юсуфа задержала несколько караванов, — произнёс он. — Я слышал об этом. Купцы спорят, кто должен исполнить его обязательства.
— Вот именно, — сказал Тарик. — Если убить одного человека, можно причинить неприятности десяткам других. А если правильно выбрать человека, неприятности станут гораздо серьёзнее.
Он обвёл взглядом присутствующих.
— Вот возьмём нас. У Ланфранко есть собственные люди, корабли и договоры. Если завтра его убьют, генуэзцы не перестанут торговать. Но они потребуют объяснений, возможно, обвинят городские власти. Если убьют Абд ар-Рахмана, по мусульманским кварталам поползут слухи. Если Юханну — христиане начнут подозревать соседей. А если убьют тебя, Ансель, королю придётся назначать нового бейлифа.
В помещении стало тихо.
Я посмотрел на людей, собравшихся за столом. Каждый из них действительно занимал место, от которого зависели другие. Я пригласил их потому, что они могли помочь сохранить спокойствие в Акре. Но тот же самый выбор делал их удобными жертвами для человека, желавшего это спокойствие разрушить.
— Благодарю, Тарик, — сказал я. — Ты сумел сделать наш совет ещё приятнее.
— Ты просил моего мнения.
— В следующий раз попрошу денег.
— Это будет ещё неприятнее.
Ланфранко не улыбнулся. Он смотрел на меня с выражением человека, который только что обнаружил в деловом договоре особенно невыгодное условие.
— Вы полагаете, кто-то намеренно выбирает таких людей?
— Пока я полагаю, что нам следует рассмотреть такую возможность, — ответил я.
Хакон, до сих пор молчавший, подался вперёд.
— Тогда охрану нужно усилить.
— У каждого из нас есть собственные люди, — возразил Ланфранко.
— Знаю, — сказал я. — Они у вас останутся. Но я добавлю к ним своих.
— Зачем?
— Для верности.
— Чьей?
— Моей.
Тарик рассмеялся.
— Я согласен, Ансель. Особенно если платить будешь ты.
— Буду.
— Тогда присылай. Хороший зять должен заботиться о старших.
Юханна и Абд ар-Рахман приняли предложение спокойно, попросив лишь, чтобы новые охранники не вмешивались в домашние дела и не пугали соседей. Ланфранко возражал дольше остальных, напоминал о генуэзских привилегиях и пытался выяснить, не намерен ли я под видом охраны следить за его торговлей. В конце концов он уступил, когда я пообещал, что мои солдаты не станут входить в его контору без необходимости.
— Кого именно вы мне пришлёте? — спросил он.
— Четверых. Михаила, Стефана, Фому и Симона.
— Почему четверых?
— Потому что Хакон считает их подходящими.
Ланфранко посмотрел на Хакона.
— Надеюсь, они умеют выполнять приказы.
— Умеют, — ответил тот.
— И не станут мешать моим людям?
— Если ваши люди не станут мешать им.
На этом мы закончили. Я распорядился усилить патрули у складов, ворот и постоялых дворов, но не задерживать торговцев без причины. Карл отвечал за гарнизон и охрану укреплений, Хакон — за городскую стражу и людей моей собственной сотни. Пьетро и Марко должны были помочь распределить дополнительные караулы. Я особо предупредил их, что город не должен выглядеть осаждённым. Если мы напугаем купцов сильнее самих убийц, то лишь облегчим противнику работу.
Уже во дворе Ланфранко увидел назначенную ему четвёрку. Он остановился перед Симоном, который возвышался над остальными солдатами, словно башня над городской стеной.
— Это кто? — спросил генуэзец.
— Симон, — ответил Хакон.
— Он всегда такой большой?
— Сколько его знаю.
Ланфранко посмотрел на меня.
— Сир Ансель, у меня в конторе невысокие двери.
— Симон, — сказал я, — пригибайся.
— Слушаюсь, господин.
— И не ломай ничего.
— Слушаюсь.
Михаил, старший из братьев, отдал честь, и четверо отправились вслед за новым подопечным. Тарик проводил их взглядом и негромко заметил, что впервые в жизни ему стало жаль генуэзца.
На этом наши шутки закончились. Уже на следующее утро стало ясно, что Тарик был прав: кто-то действительно выбирал людей, чья смерть могла причинить городу гораздо больше вреда, чем обычное убийство.
Часть II. Человек, который хотел говорить
Первым откликнулся Абдалла, возница, сопровождавший караваны Юсуфа ибн Салиха. Он пришёл к брату Бенедикту вскоре после объявления награды и сообщил, что готов рассказать о незнакомцах, расспрашивавших о последнем путешествии зерноторговца. Бенедикт назначил ему встречу на следующее утро, велел никому не рассказывать о разговоре и отправил домой. К вечеру Абдалла передал через знакомого, что вспомнил ещё кое-что и хочет поговорить со мной лично.
Он не пришёл.
Сначала я решил, что человек испугался. Это было вполне понятно: десять безантов представляли собой немалую сумму, но мёртвому они не пригодились бы. Однако ближе к полудню стражники обнаружили Абдаллу возле старых складов, в узком проходе между двумя каменными стенами. Он лежал лицом вниз, и на первый взгляд могло показаться, будто человек просто упал. Лишь когда его перевернули, стало видно небольшую рану под рёбрами.
Я приехал туда вместе с Хаконом и Карлом. Проход был настолько узким, что двое взрослых мужчин едва могли разминуться. С одной стороны возвышалась стена склада, с другой тянулся задний двор пекарни. Утром здесь постоянно ходили люди, носили дрова, мешки с мукой и корзины. Никто ничего не видел. По крайней мере, никто не желал признаваться, что видел.
— Когда его нашли? — спросил я.
— Час назад, господин, — ответил стражник.
— А когда убили?
— Не знаем.
Хакон присел возле тела. Он осмотрел рану, затем поднялся и оглядел проход.
— Нож, — сказал он. — Один удар. Близко подошли.
— Разбойники?
Он посмотрел на кошель, оставшийся на поясе покойного.
— Плохие разбойники.
Я велел опросить всех, кто работал поблизости. Пекарь уверял, что с рассвета находился возле печи. Двое грузчиков слышали какой-то шум, но решили, что кто-то уронил корзину. Мальчишка, носивший воду, видел человека в тёмном плаще, однако не сумел сказать ни возраста, ни роста. Чем больше мы расспрашивали, тем меньше узнавали.
Когда тело унесли, я остался в проходе с Хаконом.
— Вчера он хотел говорить, — сказал я.
— Знаю.
— Сегодня мёртв.
— Вижу.
— Как они узнали?
Хакон не ответил сразу.
— Может, следили за ним. Может, он кому-то рассказал. Может, просто совпало.
— Ты сам в это веришь?
— Нет.
Я ударил кулаком по стене. Боль в костяшках немного помогла справиться с раздражением.
— Мы объявили награду. Пообещали защиту. А первого же человека, который согласился говорить, нашли с ножом под рёбрами.
— Потому и убили, — сказал Хакон.
— Чтобы он замолчал?
— И чтобы остальные тоже молчали.
В тот день я впервые почувствовал, что наш противник не просто скрывается от расследования. Он отвечает на наши действия. Мы предлагаем людям деньги за сведения — он показывает, чем это может закончиться. Мы обещаем защиту — он убивает человека, который нам поверил. И всякий, кто теперь собирался прийти к Бенедикту, должен был решить, что ему дороже: десять безантов или собственная жизнь.
К вечеру стало известно, что двое свидетелей отказались от назначенных встреч. Третий исчез из дома, оставив жене записку, что отправился по торговым делам. Я не стал его разыскивать. Человек имел право испугаться, особенно после того, что случилось с Абдаллой.
Зато Хакон потребовал, чтобы мы изменили порядок работы со свидетелями. Теперь людей не вызывали открыто в цитадель, а встречались с ними там, где они сами считали безопасным. Имена записывали отдельно от показаний. Если свидетель просил защиты, её предоставляли прежде, чем начинали расспросы. Мне не нравилось, что убийцы заставили нас менять собственные правила, но ещё меньше нравилась мысль о следующем человеке, которого найдут мёртвым из-за доверия ко мне.
Часть III. Город под присмотром
Следующие несколько дней Акра жила обычной жизнью, насколько это вообще было возможно. В гавань приходили корабли, на рынках торговались, возле церквей и мечетей собирались люди. Но теперь я замечал то, чего прежде не видел. Купцы стали чаще оглядываться, возвращаясь домой. Некоторые закрывали лавки раньше обычного. В мусульманских кварталах жаловались, что незнакомые люди задают слишком много вопросов. Сирийские христиане рассказывали о проповедниках, призывавших не доверять соседям. И всякий раз, когда происходила ссора, кто-нибудь непременно вспоминал убийства.
Карл де Монсе усилил караулы у ворот, но не стал снимать людей со стен ради бесконечных обысков. Хакон распределил городскую стражу так, чтобы патрули чаще проходили через рынки, склады и постоялые дворы. Пьетро и Марко проверяли исполнение приказов, а я каждый день получал новые жалобы. Большинство из них не имело никакого отношения к нашему расследованию. Мы поймали нескольких воров, обнаружили двух солдат, вымогавших деньги у торговцев под видом платы за охрану, и задержали пьяного моряка, который ночью пытался проникнуть в чужой дом, уверяя, будто перепутал улицы.
Солдат, вымогавших деньги, я передал Карлу. Он наказал их так, что оба надолго запомнили разницу между королевской службой и разбоем. Остальных после разбирательства либо отпускали, либо отправляли к городскому судье. Я не собирался превращать Акру в место, где всякого человека можно схватить только за то, что он показался подозрительным. Но именно этого, как мне начинало казаться, от нас и добивались. Чем грубее действовала бы стража, тем легче было бы убедить жителей, что королевская власть опаснее самих убийц.
Однажды вечером ко мне пришёл Тарик. Он принёс несколько записей о торговых сделках Юсуфа и долго раскладывал их на столе, объясняя, кому принадлежало зерно, кто ожидал поставки и какие караваны задержались после его смерти. Я слушал, пока он не указал на одну строку.
— Вот это интересно.
— Что именно?
— Юсуф собирался заключить сделку с купцами из внутренних областей Сирии. Не особенно большую, но выгодную. Перед отъездом он несколько раз встречался с человеком, которого никто толком не знает.
— Имя?
— Назывался Хасаном. Но в городе таких Хасанов больше, чем у тебя солдат.
— Откуда прибыл?
— Говорят, с севера.
Я поднял голову.
— Из Антиохии?
— Не знаю. Может быть, из Алеппо. Может, ещё откуда-нибудь. Ты ведь понимаешь, что купцы постоянно ездят по дорогам, а не сидят на месте, ожидая, пока их запишут в твои бумаги?
— Понимаю.
Тарик некоторое время смотрел на меня.
— Ансель, я хотел спросить. Ты действительно считаешь, что эти люди охотятся на нас?
— Пока я считаю, что кто-то намеренно убивает людей, чья смерть приносит неприятности другим.
— Это не ответ.
— Другого у меня нет.
Он кивнул и принялся собирать записи.
— Тогда постарайся найти ответ поскорее. Я старею и не хочу провести остаток жизни в сопровождении вооружённых людей.
— Твои собственные охранники тебя не смущают.
— Они хотя бы знают, когда следует оставить меня одного.
Я улыбнулся. Тарик тоже, но ненадолго.
— Береги Лейлу и детей, — сказал он перед уходом.
Эти слова мне понравились ещё меньше, чем донесения Бенедикта.
Вечером следующего дня обнаружили нового мертвеца. Путешественник, остановившийся в небольшом постоялом дворе возле рынка, не вышел утром из комнаты. Когда хозяин открыл дверь, человек лежал возле постели. На шее остались следы верёвки, дорожная сумка стояла у стены, деньги находились на месте. Никто из соседей не слышал борьбы. Хозяин уверял, что постоялец приехал из внутренних областей Сирии, назвался торговцем и почти ни с кем не разговаривал.
Я осмотрел комнату вместе с Хаконом и Георгием. Небольшое окно выходило во двор, где держали ослов. Дверь была цела. На полу валялся опрокинутый табурет, возле кровати лежал клочок пергамента с несколькими написанными словами. Георгий поднял его и передал мне. Я не сумел разобрать запись и велел отнести её Бенедикту.
— Ещё один купец, — сказал Хакон.
— Или человек, который хотел, чтобы его считали купцом.
— Деньги оставили.
— Значит, снова убивали не ради денег.
Я подошёл к окну. Внизу двое работников спорили из-за мешка овса, мальчишка пытался поймать сбежавшую курицу, а за стеной слышались обычные крики рынка. Город продолжал жить, словно ничего не произошло. Мне же всё яснее становилось, что кто-то способен войти сюда, снять комнату, убить человека и исчезнуть среди тысяч таких же незнакомцев.
Мы даже не знали, был ли покойный жертвой или одним из тех, кого искали.
Часть IV. Учитель
Абу Мансур аль-Аскалани появился в цитадели спустя два дня. Его привёл Абд ар-Рахман, сообщивший, что этот человек может объяснить некоторые вещи, связанные с чужеземными проповедниками. Я ожидал увидеть странствующего фанатика или перепуганного свидетеля, но передо мной оказался спокойный мужчина лет пятидесяти, с аккуратной бородой и внимательными глазами. Он носил простую одежду учёного человека и говорил неторопливо, словно привык, что собеседникам требуется время, чтобы понять его слова.
— Мне сказали, вы ищете людей, которые называют себя проповедниками, — начал он.
— Я ищу убийц, — ответил я. — Как они себя называют, мне пока неизвестно.
— Тогда, возможно, я смогу вам помочь. Но сначала следует объяснить, о каких людях мы говорим.
Абу Мансур принадлежал к исмаилитам. Он рассказал, что после смерти фатимидского халифа аль-Мустансира между его наследниками произошёл раскол. Одни признали власть аль-Мустали, другие считали законным наследником Низара. Сам Абу Мансур придерживался первой стороны, тогда как сторонники Низара пошли собственным путём. В далёкой Персии их движение возглавил Хасан ибн Саббах, обосновавшийся в горной крепости Аламут.
— Я слышал об Аламуте, — сказал Хакон. — Крепость в горах.
— Да. Но крепость сама по себе не объясняет, почему эти люди опасны.
— А что объясняет?
— Их убеждения. И готовность некоторых из них умереть ради дела, которое они считают праведным.
Я попросил его продолжать.
Абу Мансур рассказал о проповедниках, отправлявшихся в разные земли, о людях, которые находили сторонников среди местного населения, и о тех, кто был готов совершить убийство по приказу. Он не утверждал, что каждый низарит является убийцей. Напротив, несколько раз предупреждал, что нельзя обвинять человека лишь за принадлежность к определённому течению ислама. Но существовали люди, для которых устранение правителя, военачальника или другого влиятельного человека представлялось допустимым средством политической борьбы.
— Зачем им убивать купца? — спросил я.
— Смотря какого купца.
— Юсуф ибн Салих торговал зерном.
— А сколько людей зависело от его торговли?
Я вспомнил записи Тарика.
— Довольно много.
— Значит, его смерть могла причинить вред не только ему.
— Вы хотите сказать, что его убили низариты?
— Я хочу сказать, что вы не должны исключать такую возможность. Но у меня нет доказательств.
Меня раздражала его осторожность, хотя разумом я понимал, что именно так и должен говорить человек, не желающий обвинять без оснований. Мы рассказали ему об исчезновении Михаила, о поджоге склада, о гибели Абдаллы и путешественника на постоялом дворе. Абу Мансур слушал, не перебивая. Лишь когда я упомянул, что убийцы оставляли деньги и товары, он слегка нахмурился.
— Возможно, кто-то хочет, чтобы вы боялись, — произнёс он.
— Уже добился своего.
— Тогда зачем ему останавливаться?
Я не нашёлся с ответом.
— Если убийца забирает деньги, — продолжил Абу Мансур, — вы знаете, чего он хотел. Если он убивает человека и ничего не берёт, вы начинаете спрашивать, почему. Потом другие люди задают тот же вопрос. И каждый придумывает собственный ответ. Одни обвиняют соседей, другие — чужеземцев, третьи — правителя, который не сумел их защитить.
— Очень удобно, — заметил Хакон.
— Для того, кто желает посеять страх, — согласился Абу Мансур.
Мы говорили ещё долго. Он рассказал о слухах, доходивших из Персии и северных областей Сирии, о людях, проповедовавших учение Низара, и о том, как трудно отличить убеждённого сторонника от человека, лишь повторяющего чужие слова. По его словам, в Сирии это движение ещё не обладало той силой, какую имело на востоке, но именно поэтому не следовало считать его безобидным. Люди, не способные собрать большое войско, могли искать другие способы добиться желаемого.
— И как их остановить? — спросил я.
Абу Мансур посмотрел на меня с некоторым удивлением.
— Если бы я знал, сир Ансель, то, вероятно, не пришёл бы просить вашей защиты.
Я впервые внимательно взглянул на его руки. Они лежали на коленях совершенно спокойно, но теперь я заметил, что человек держится ближе к выходу и время от времени прислушивается к шагам за дверью.
— Вам угрожали?
— Мне советовали меньше говорить.
— Кто?
— Человек, которого я не знаю. Он передал, что учёным следует заниматься книгами, а не чужими делами.
— Когда?
— Вчера.
Я посмотрел на Хакона. Тот уже поднялся.
— Вы останетесь в цитадели, — сказал я Абу Мансуру. — Пока мы не выясним, кто передал вам этот совет.
— У меня есть дом.
— И я надеюсь, что вы ещё долго будете в нём жить. Но сегодня останетесь здесь.
Он не стал спорить.
Когда его увели, брат Бенедикт некоторое время перечитывал записи. Затем поднял голову.
— Значит, низариты?
— Возможно.
— А если это не они?
— Тогда кто-то очень старается действовать так, чтобы мы в это поверили.
Хакон подошёл к столу.
— Разницы немного. Люди всё равно мертвы.
— Для нас — немного, — согласился я. — Но если мы собираемся найти тех, кто отдаёт приказы, разница может оказаться огромной.
Бенедикт задумчиво провёл пальцем по краю пергамента.
— Абу Мансур говорил о севере.
— Говорил.
— Тарик тоже упоминал человека, прибывшего с севера.
— И брат Михаила рассказывал о чужом проповеднике, который мог прийти оттуда же.
Хакон посмотрел на меня.
— Хочешь ехать?
— Пока нет. Сначала надо понять, кого мы ищем здесь.
Я подошёл к карте. На ней были отмечены дороги из Акры к Назарету, Тиру, Иерусалиму и дальше, к владениям Антиохийского княжества. Я хорошо знал эти земли по походам, но никогда прежде не смотрел на них как на возможные пути людей, которые путешествуют не ради торговли, войны или паломничества, а ради чужой смерти.
— Если они действительно действуют здесь, — сказал я, — у них должны быть знакомые, убежища и люди, которые помогают им передвигаться. Нельзя каждый раз приезжать в незнакомый город, находить нужного человека, убивать его и исчезать, не пользуясь ничьей помощью.
— Значит, будем искать помощников, — сказал Хакон.
— Да. И начнём с тех, кто интересовался Юсуфом и Михаилом.
Я ещё не знал, что эта дорога приведёт меня далеко на север, к человеку, которым я восхищался с юности, и к городу, о котором прежде почти не задумывался. Тогда мне казалось, что достаточно найти убийц, разрушить их убежища и вернуть Акре спокойствие. Лишь позднее я понял, насколько ошибался.
Войско можно разбить, крепость взять приступом, разбойников повесить на городской площади. Но люди, которые привыкли превращать чужую смерть в оружие, не обязательно отказываются от своих намерений после поражения. Иногда они просто учатся действовать осторожнее.
А в тот вечер мне предстояло решить куда более простую задачу: как сохранить живыми тех, кто уже согласился помочь нам.
Я велел Бенедикту подготовить письмо Гуго де Сент-Омеру. Хакону поручил усилить охрану Абу Мансура, а Карлу — проверить всех, кто за последние дни останавливался в постоялых дворах возле гавани. Георгию приказал принести карту дорог к Назарету и на север.
Когда все разошлись, я остался один. За окном шумела Акра. Где-то в гавани ругались грузчики, звонили корабельные колокола, торговцы закрывали лавки. Город жил своей жизнью, и большинство его жителей ещё не подозревало, что несколько убийств могут оказаться началом куда более опасной истории.
Я погасил свечу и направился домой.
Впервые за долгое время мне хотелось не победить врага, а хотя бы увидеть его лицо.
