«После большой победы люди обычно спрашивают, что мы приобрели. Землю, крепость, золото, славу. Гуго де Сент-Омер первым научил меня задавать другой вопрос: сколько времени мы купили. Иногда это единственная добыча, которая действительно имеет значение».
Из «Записок Анселя де Нантеса»
Другие части цикла
— Сорок семь.
Гуго поднял глаза от лежавшей перед ним таблички.
— Уверен?
— Нет.
— Тогда зачем говоришь?
— Потому что это самое точное число, которое у меня есть.
Он снова опустил взгляд, а я откинулся на спинку стула и посмотрел в окно. Прошло чуть больше двух недель после битвы, и за это время Рамла успела похоронить мёртвых, принять раненых, проводить большую часть королевского войска и снова наполниться телегами, торговцами, крестьянами и тем бесконечным шумом, который я уже начинал считать признаком нормальной жизни. Египтяне ушли к Аскалону. Балдуин вернулся в Иерусалим. На дорогах снова появились купцы, ещё недавно отказывавшиеся ехать южнее Яффы, цены на зерно начали понемногу опускаться, возле ворот опять спорили из-за пошлин, а на рынке торговались так яростно, словно Саад аль-Дауля никогда не приводил сюда свою армию. Только люди с перевязанными руками и ногами, которых всё ещё можно было встретить возле церквей и постоялых дворов, напоминали о том, насколько близко всё это было. На моём столе лежало другое напоминание — списки погибших. Гуго приехал из Иерусалима утром и почти сразу заперся со мной в комнате на втором этаже того самого дома, который Хакон когда-то предложил занять лишь потому, что он оказался самым большим в городе. За несколько недель эта комната успела превратиться в мой кабинет: здесь стояли стол, два сундука с записями, карта, несколько табличек с именами и даже полка, которую Мартин с непонятной гордостью называл архивом. Владельца самого дома мы, к слову, так окончательно и не нашли. Гуго это не интересовало. Его интересовали потери — не рассказы о храбрости, не добыча, не захваченные лошади и даже не имена отличившихся рыцарей, а сколько людей вышло с Балдуином, сколько вернулось, сколько умерло позже от ран, сколько осталось без коней и какие отряды пострадали сильнее остальных. Именно поэтому мы уже довольно долго спорили о числе сорок семь.
— Это только те, кого удалось установить, — сказал я. — Рыцари и сержанты. Ещё несколько числятся пропавшими.
— Через две недели?
— Я тоже думаю, что они не заблудились.
Гуго провёл пальцем по строке.
— Пешие?
— Хуже.
— Насколько?
— Не знаю. И мне самому не нравится этот ответ. Часть разошлась сразу после возвращения. Люди были из Иерусалима, Яффы, окрестных деревень. Кто-то пришёл со своим господином, кто-то с городским ополчением. Некоторые командиры сами не знают, сколько привели. Мартин пытается собрать всё, что можно.
— А перед битвой знали?
— Не особенно.
— Прекрасно.
— Мы победили.
— Это не делает нас умнее.
— Зато делает живыми.
— Пока.
Несколько месяцев назад я, вероятно, начал бы спорить. После Рамлы смысл его слов был слишком очевиден. Египтян мы перебили гораздо больше, чем потеряли сами, захватили их лагерь, лошадей, оружие, продовольствие и всё то добро, которое армия тащит за собой, рассчитывая на долгий поход. На поле это казалось окончательным доказательством победы. В кабинете, когда перед тобой лежали имена собственных погибших, арифметика выглядела иначе. Каждый египтянин был одним человеком среди тех тысяч, которых Каир ещё мог собрать. Каждый погибший франк оставлял дыру, которую иногда просто некем было закрыть. Гуго ткнул пальцем в список и сказал, что вот этого у нас как раз и нет — людей. Земли теперь хватало, городов становилось больше, стен тоже, временами находились даже деньги, но людей всё равно не было. Он поднялся, подошёл к карте и один за другим коснулся Иерусалима, Яффы, Рамлы, Арсуфа и Кесарии. Ещё недавно каждое из этих названий означало для меня победу. Теперь я невольно видел за ними гарнизоны, караулы, лошадей, склады, дороги и десятки людей, которых требовалось где-то найти.
— Каждый новый город делает нас сильнее, — сказал Гуго.
— И требует людей.
— Именно.
— Тогда зачем брать следующий?
Он обернулся и неожиданно улыбнулся.
— Наконец-то.
— Что?
— Ты начал задавать неприятные вопросы.
— Это твоя заслуга.
— Не уверен, что хочу такой славы. Но ответ простой: потому что нам нужны порты. Через них приходят люди, оружие и деньги. Потому что если побережье останется у египтян, они будут высаживаться там, где захотят. Потому что нам нужны дороги между городами. Потому что королевству приходится расти, чтобы выжить.
— Но чем больше оно растёт, тем больше людей нужно, чтобы его удерживать.
— Теперь понимаешь.
— Значит, мы делаем себя сильнее и слабее одновременно.
— Добро пожаловать на королевскую службу.
После захвата Иерусалима мне казалось, что главная трудность состоит в том, чтобы взять землю. Перед нами стояли стены, за стенами сидели враги, и всё устройство мира казалось достаточно понятным: если ты сильнее, храбрее или удачливее, стена однажды оказывается за твоей спиной. Теперь выяснялось, что именно тогда трудности только начинаются. Арсуф нужно было удерживать. Кесарию — заселять, кормить и защищать. Дороги между ними — охранять. Яффа оставалась единственным настоящим окном Иерусалима к морю, Аскалон продолжал висеть над южной границей, а вся эта новая страна держалась на таком количестве людей, которое хороший европейский князь, наверное, счёл бы недостаточным даже для одной войны с соседом. Чем больше я смотрел на карту, тем меньше она напоминала мне изображение побед и тем больше — растянутую сеть, в которой слишком многое держалось на слишком тонких нитях.
— И всё-таки мы победили, — сказал я.
— Победили, — ответил Гуго, и на этот раз без оговорок. — И победили очень вовремя. Саад аль-Дауля пришёл не ради нескольких деревень возле Рамлы. Египтяне хотели уничтожить войско Балдуина. После этого они получили бы Рамлу, Яффу и дорогу на Иерусалим.
— Теперь не получат.
— Теперь не получат. По крайней мере не сейчас.
— Когда?
— Не знаю.
— Ты только что ругал меня за этот ответ.
— Поэтому можешь насладиться.
Он вернулся к столу, налил себе воды и некоторое время молчал, словно действительно пытался посчитать не людей, а месяцы. Потом объяснил, что после такого поражения египтяне не смогут просто развернуться и через неделю прийти снова. Им потребуется собрать новую армию, найти лошадей, восстановить потерянный обоз, снова накопить продовольствие и деньги, привести всё это в Аскалон. В Каире кому-то придётся объяснять, как войско, отправленное против нескольких сотен франкских рыцарей, потеряло лагерь и бежало обратно. Найдут виноватых, назначат новых людей, снова начнут собирать силы. Египет был огромен по сравнению с нашим королевством, и именно поэтому Гуго никогда не верил, что одна победа решит проблему навсегда. Но даже огромной стране требовалось время, чтобы заменить армию.
— Значит, не скоро.
— Не скоро.
— Месяцы?
— Наверняка.
— Год?
Гуго немного подумал.
— Если Господь будет к нам милостив — примерно год.
Я невольно усмехнулся.
— Всего?
— Ансель, нашему королевству ещё двух лет нет. Для него год — половина жизни.
Это заставило меня замолчать. За окном кто-то громко ругался из-за телеги, потом послышался смех, заскрипели колёса, и весь этот обычный шум внезапно приобрёл для меня другой смысл. Год означал ещё один урожай. Год означал возможность починить стены не тогда, когда на горизонте уже стоит пыль, а заранее. За год можно было заполнить склады, обучить людей, вернуть крестьян на поля, привести новых поселенцев, получить корабли из Европы, принять паломников, часть которых останется, купить лошадей, расчистить дороги, выкопать колодцы и сделать десятки вещей, которые невозможно делать одновременно с войной. Я впервые попробовал представить время как ещё один запас, вроде зерна или воды, и понял, почему Гуго относился к нему так бережно.
— Если правильно им воспользоваться, — сказал я.
— Именно.
— А если нет?
— Тогда египтяне воспользуются своим.
— Что говорит Балдуин?
— Что разбил египтян.
— Он действительно их разбил.
— Поэтому спорить трудно.
В голосе Гуго появилось что-то, чего я тогда не понял. Король был доволен, и имел на это все основания. Он пошёл против многократно превосходившего противника, увидел, как разбивают его первые отряды, поставил на последний удар всё, что у него оставалось, и выиграл. После такой победы осторожность легко начинает казаться другим названием страха. Но осенью 1101 года ни Гуго, ни я ещё не могли знать, какую цену однажды придётся заплатить за этот урок. Пока Балдуин хотел пользоваться открывшимися возможностями: укреплять побережье, налаживать дороги и торговлю, собирать деньги, принимать людей с Запада, давить на Аскалон всякий раз, когда появится возможность. Королевство не могло спрятаться за стенами Иерусалима и ждать следующего вторжения. Гуго хотел почти того же самого, только смотрел на задачу с другой стороны: когда следующая армия всё-таки появится, у нас должно быть чем её встретить. Именно тогда я впервые увидел между ними разницу — не спор, не вражду и даже не несогласие, а два разных взгляда на одну победу. Балдуин видел возможности. Гуго видел купленное время. Оба были правы. Позже оказалось, что именно это и было опаснее всего.
Гуго придвинул к себе другой список.
— Теперь Рамла.
— Что с ней?
— Она сработала.
— В каком смысле?
— В самом простом. Когда появились египтяне, город не развалился.
— Довольно скромное достижение.
— Ты удивишься, насколько редко оно встречается.
Он начал перечислять вещи, которые до этого момента казались мне настолько очевидными, что я не считал их достижением. Запасы были собраны. Ворота охранялись. Телеги приходили туда, куда им было приказано. Люди знали места сбора. Деревни передавали сведения. Посыльные проходили через город без задержки. Королевское войско могло получить воду и продовольствие. Когда я ушёл с Балдуином, никто не начал спорить, кому теперь подчиняться, потому что Этьен заранее знал, что остаётся главным. Я возразил, что стены Рамлы не спасли королевство и никакие мои списки не выиграли сражение. Гуго согласился настолько легко, что мне стало обидно, а потом сказал вещь, которую я запомнил: когда Балдуину понадобилось собрать войско, ему не пришлось одновременно спасать город у себя за спиной. Именно в этом и состояла наша работа. Не выигрывать битвы вместо армии, а сделать так, чтобы король мог заниматься битвой, не думая о том, кто откроет ворота, куда исчезло зерно и почему три деревни решили в самый неподходящий момент начать старую ссору из-за воды.
— Поэтому остаёшься здесь, — сказал Гуго.
— Я и не собирался уезжать.
— Теперь это не совсем то же самое. До битвы задача была простой: подготовить Рамлу к приходу египтян.
— Ты называешь это простой задачей?
— Теперь да.
— Мне уже страшно спрашивать.
— Теперь подготовь её к следующему году.
Я посмотрел на него, но он уже перечислял то, что имел в виду. Не залатать стены, а закончить ремонт. Не собрать людей один раз по тревоге, а создать постоянный порядок караулов. Не верить старостам на слово, когда они называют число способных носить оружие мужчин, а проверить его. Разобраться с дорогами до зимних дождей. Восстановить запасы, съеденные королевской армией. Привести в порядок колодцы. Понять, какие деревни смогут принять людей в случае нового вторжения, а какие придётся выводить самим. И наконец восполнить потери моего отряда. На последнем я остановил его. Двое из тридцати двух погибли, семеро были ранены, двое всё ещё не могли нормально ходить и неизвестно когда снова сядут на коня. Гуго выслушал и совершенно буднично приказал набрать новых людей. До Рамлы эти слова означали бы для меня только то, что моя конруа станет сильнее. Теперь перед глазами появились два перечёркнутых имени. Новые люди должны были занять не пустые места в строю. У этих мест уже были хозяева.
— Сколько? — спросил я.
— Пятьдесят должны быть способны выступить. Не существовать в твоих записях — выступить.
— Хакон будет счастлив.
— Почему?
— Сможет снова объяснять людям, что они неправильно держат меч.
— Разве меч можно держать неправильно?
— Если спросить Хакона, существует около сорока способов.
Гуго усмехнулся.
— Хорошо. Пусть объясняет. Но есть ещё кое-что. Рамлой дело больше не ограничивается.
Он снова подошёл к карте, только теперь его палец лёг не на сам город, а на пространство вокруг него: дорога к Яффе, деревни к северу и востоку, колодцы на юге, небольшие поселения и пути, которыми мы ещё летом интересовались почти исключительно из-за приближения египтян. Теперь Гуго хотел, чтобы я смотрел на всё это постоянно. Не как на новые владения — Балдуин не собирался дарить мне половину Палестины, — а как на пространство, в котором королевская власть должна была знать, что происходит. Если в деревне возникал спор, способный остановить поставки зерна, кто-то должен был туда поехать. Если дорога становилась непроходимой, об этом следовало узнать до того, как на ней застрянет королевский обоз. Если исчезала пошлина, нужно было выяснить, исчезли торговцы или деньги. Если возле колодца появлялись незнакомые вооружённые люди, сведения должны были попасть в Рамлу, а оттуда — к Гуго. Граница моих полномочий получалась настолько расплывчатой, что я несколько раз пытался заставить его определить её точнее.
— Чьи полномочия?
— Короля.
— Через тебя?
— Пока.
— А что именно я должен делать?
Гуго пожал плечами.
— Разбираться.
— В чём?
— Во всём, что не стоит посылать в Иерусалим, но нельзя оставить как есть.
— Очень точное распоряжение.
— Если бы я знал заранее, что случится, мне не понадобился бы ты.
На этом спорить было трудно. Я ещё не понимал, что именно эта неопределённость и станет со временем большей частью моей службы. Никто никогда не присылал человека со словами: «В такой-то деревне через три месяца возникнет проблема между двумя общинами, которая сорвёт сбор податей, перекроет дорогу и заставит местного рыцаря привести вооружённых людей». Обычно письмо выглядело значительно проще: «Там что-то происходит. Поезжай и разберись». Позднее я научился бояться именно таких писем.
Гуго тем временем потянулся к моим табличкам.
— Эти заберу.
Я накрыл их ладонью.
— Какие?
— Дороги. Колодцы. Деревни. Родственные связи с Аскалоном. Торговцы.
— Это мои записи.
— Теперь понимаешь, зачем я приехал лично.
— Сделай копии.
— Мартин сделает.
— Тогда зачем тянешься к моим?
— Проверял, насколько ты к ним привязался.
Я убрал руку.
— Иногда я тебя ненавижу.
— Нет.
— Иногда.
— Это полезно для службы.
Гуго собрал нужные таблички и снова напомнил, чтобы я продолжал записывать всё, что считаю важным. Я спросил, почему он просто не пришлёт список вопросов, если всё равно собирается использовать мои сведения. Он ответил, что тогда я стану искать только ответы на его вопросы. Сейчас же я записывал то, что требовалось мне самому: сколько воды дают колодцы, где дорога превращается в грязь после дождя, кто владеет телегами, кто с кем торгует, у кого родственники в Аскалоне, какие деревни враждуют и кому доверяют местные старосты. Для меня это было управление. Для Гуго — ещё и картина страны. «Ты смотришь вниз, — сказал он. — Я пытаюсь смотреть далеко. Если каждый будет делать своё, возможно, мы увидим хоть что-нибудь». Мне не понравилось главным образом то, что в его словах был смысл.
Когда он собрался уезжать, я проводил его во двор. Лошади уже были осёдланы, несколько его людей ждали возле ворот. Гуго поставил ногу в стремя, потом словно вспомнил что-то и сообщил, что Балдуин спрашивал обо мне. Это насторожило меня сильнее любых распоряжений. Я спросил, что именно хотел король, и услышал, что тот интересовался, как я справляюсь. Гуго, по его словам, ответил: «Плохо», после чего всё-таки добавил, что для двадцати одного года терпимо. Я поблагодарил его за столь щедрую похвалу и уже собирался вернуться в дом, когда вспомнил наш разговор.
— Гуго.
— Да?
— Этот год. Ты действительно думаешь, что у нас есть год?
Он некоторое время смотрел на меня.
— Нет.
— Но ты сказал, что мы его выиграли.
— Именно.
— Тогда в чём разница?
Гуго взял поводья.
— В том, что противник не обязан отдать нам весь выигрыш.
Он сел в седло.
— Поэтому не трать его.
Я смотрел вслед его людям, пока они не скрылись за воротами. Потом вернулся наверх. Мартин уже ждал возле стола с таким выражением лица, которое я научился ненавидеть: оно означало, что за время моего отсутствия мир успел породить несколько новых неприятностей. Две деревни снова спорили из-за воды, торговец из Яффы утверждал, что с него дважды взяли одну и ту же пошлину, кто-то требовал решить старый спор о земле, а возле восточной дороги сломалась мельница. Ещё несколько месяцев назад всё это показалось бы мне мелочами, недостойными человека, который недавно бился рядом с королём. Теперь я знал, что из сломанной мельницы получается нехватка муки, из нехватки муки — дорогой хлеб, из дорогого хлеба — злые люди, а злые люди удивительно быстро находят причину вспомнить старые обиды.
Королевство выиграло себе год жизни.
Я сел за стол.
— Начнём с мельницы.
