I. Те, кто возвращается
«Мы отправлялись на Восток одной дорогой. Возвращаться пришлось разными.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
другие части цикла
После передачи заставы Готфриду мы пробыли там еще несколько дней. Нужно было познакомить новый гарнизон с крепостью, показать колодец и цистерну, объяснить, где хранить зерно, как подавать сигнал с башни и на каких участках дороги лучше держать разъезды. Дрого передавал дела с таким видом, будто расставался с собственным домом. Он трижды объяснил новому начальнику гарнизона, что западные ворота необходимо смазывать хотя бы раз в неделю, дважды заставил его спуститься в цистерну и напоследок лично проверил каждую балку в конюшне. Когда я заметил, что еще немного — и он потребует от нового гарнизона клятву никогда не переставлять лавки, Дрого ответил, что именно об этом как раз собирался поговорить.
Потом мы ушли.
На заставе осталось двадцать человек Готфрида. Над башней подняли его знамя, а наша сотня — вернее, то, что после трех лет похода мы по привычке продолжали называть сотней, — двинулась обратно в Иерусалим. Я несколько раз оборачивался. Сначала крепость была хорошо видна на холме, потом превратилась в темное пятно над дорогой и наконец исчезла за каменистыми грядами. Странное было чувство. Я провел там всего несколько месяцев, но оставлял за спиной первое место в своей жизни, о котором мог сказать: этого не было, пока мы сюда не пришли.
В Иерусалиме нас ждала совершенно другая работа.
Роберт собирался домой.
Слово это теперь звучало повсюду. Домой. Его произносили у костров, в конюшнях, возле повозок, на рынке. Оно было написано на лицах людей, которые торговались из-за цены на мула или пытались решить, стоит ли везти через половину мира медный кувшин, добытый неизвестно где. За три года у каждого накопилось имущество, совершенно бесполезное для человека, которому предстояло снова пересечь море. Лишних животных продавали. Трофейное оружие меняли на серебро. Чинили седла, закупали сухари, зерно и вино. Проверяли колеса повозок и спорили, сколько лошадей понадобится до ближайшего порта.
Мне, человеку, который никуда не собирался, почему-то досталось больше работы, чем большинству возвращавшихся.
— Ты все равно остаешься, — объяснил Роберт, сунув мне очередную дощечку с записями. — Значит, можешь заниматься полезными делами.
— А вы?
— Я герцог.
— И?
— Герцоги не считают мешки.
— Кто это постановил?
Роберт задумался.
— Я. Только что.
После этого он ушел выяснять, почему один из его рыцарей продал двух обозных лошадей, которые Роберт уже успел пообещать другому рыцарю.
Я остался считать мешки.
Впрочем, мне нравилась эта суета. После трех лет, когда любое движение войска означало возможность нового сражения, было удивительно видеть людей, готовящихся не к осаде и не к походу, а действительно домой. Они обсуждали не запасы стрел, а подарки детям. Один из сержантов купил в Иерусалиме четыре отреза дорогой ткани и теперь с ужасом пытался понять, какого роста стали его дочери. Другой вез жене серебряный крест, хотя каждый вечер признавался, что гораздо сильнее креста ее заинтересует вопрос, почему он отсутствовал на год дольше обещанного.
Дрого собирался обстоятельнее всех.
Я нашел его возле конюшни. Перед ним лежали два седельных мешка, свернутая кольчуга, шлем, несколько рубах, сапоги, точильный камень, маленький бронзовый кувшин, два кинжала и какое-то совершенно непонятное количество ремней. Сам Дрого стоял посреди всего этого, сложив руки на груди.
— Ты переезжаешь или грабишь Иерусалим?
— Думаю.
— О чем?
— Что брать.
Я поднял один из ремней.
— Например, это зачем?
Дрого выхватил его у меня.
— Нужная вещь.
— Для чего?
— Узнаю по дороге.
Я сел на перевернутую корзину.
— Значит, решил окончательно?
— Что?
— Возвращаться.
Он посмотрел на меня так, словно вопрос был странным.
— Конечно.
— С Робертом?
— А с кем еще?
Я кивнул. В сущности, другого ответа и не ожидал. Дрого был человеком Роберта задолго до того, как я появился при герцоге, и никакие земли Иерусалима не могли изменить этого.
Я немного помолчал.
— К дочери мельника?
Дрого замер.
Потом очень медленно положил ремень в мешок.
— Ты слишком много разговариваешь с Хаконом.
— Значит, к ней.
— Если дождалась.
— Три года.
— Я умею считать.
— Почти четыре.
— Ансель.
— Что?
— Еще слово — и на твоей свадьбе у тебя будет один гость с разбитым носом.
Я рассмеялся.
— А если она вышла замуж?
Он хотел отшутиться, но почему-то не стал.
— Значит, была умнее меня.
Я перестал улыбаться.
Дрого сел рядом на другой мешок и некоторое время смотрел на людей во дворе. Кто-то тащил к повозке сундук, двое сержантов ругались из-за седла, а неподалеку молодой оруженосец пытался завернуть копье в кусок ткани, словно собирался таким образом протащить его через всю Европу.
— Странно будет возвращаться, — сказал Дрого.
— Почему?
Он не ответил сразу.
— Потому что нас уходило больше.
Этого оказалось достаточно.
Мы оба замолчали.
За последние недели о погибших почти не говорили. Не потому, что забыли. Скорее наоборот. Их было слишком много, чтобы каждый раз называть имена. Некоторые умерли еще на дороге через Европу. Другие остались под Никеей. Кто-то не поднялся после Дорилея. Кого-то забрала болезнь. Кто-то умер от голода под Антиохией. Другие дошли почти до самого конца и остались под стенами Иерусалима.
Но среди всех этих лиц были те, которых я помнил особенно хорошо.
— Клавье, — сказал я.
Дрого усмехнулся.
— Старый ублюдок.
Я тоже улыбнулся.
Почему-то именно так вспоминать его казалось правильнее всего.
— Представляешь, что он сказал бы, если бы увидел тебя сейчас? — спросил Дрого.
— Что именно?
— Рыцарь. Землевладелец. Женишься. Еще немного — и начнешь рассуждать о налогах.
— Нет.
— Нет?
— Сначала он спросил бы, есть ли вино.
Дрого подумал.
— Точно.
— Потом спросил бы, хорошо ли кормят.
— А уже после назвал бы тебя идиотом.
— За что?
— Причину нашел бы.
Мы рассмеялись.
На несколько мгновений Клавье словно снова оказался рядом. Я почти видел его сидящим у костра — в старой кольчуге, с неизменно недовольным лицом человека, окруженного молодыми дураками, которых почему-то приходится сохранять в живых.
Именно он когда-то учил меня держать щит.
Он заставлял меня повторять один удар сотни раз, пока руки не начинали дрожать. Он объяснял, почему нельзя смотреть на меч противника. Почему всадник должен сначала думать о лошади. Почему в настоящем бою красивое движение обычно хуже короткого и надежного.
А потом его не стало.
— Жофруа тоже не поверил бы, — сказал я.
Улыбка Дрого стала тише.
— Жофруа поверил бы.
— Почему?
— Потому что Жофруа всегда считал, что все закончится хорошо.
Я вспомнил его.
Громкого, веселого, вечно готового поспорить, выпить или полезть туда, куда нормальному человеку лезть совершенно не следовало.
— Он обязательно устроил бы драку на моей свадьбе.
— Обязательно.
— С кем?
Дрого пожал плечами.
— Какая разница? К вечеру нашел бы.
Я засмеялся.
— А потом заявил бы, что защищал честь невесты.
— Именно.
Мы снова замолчали.
Теперь вспоминались уже другие.
Те, с кем делили хлеб.
Те, кто сидел рядом у костров.
Те, чьи имена редко попадали в хроники и которые никогда не станут героями песен.
Люди, вышедшие вместе с нами из Нормандии и не вернувшиеся.
Дрого поднял небольшой камень и некоторое время вертел его в пальцах.
— Знаешь, чего я боюсь?
— Дочери мельника?
— Кроме этого.
— Чего?
Он бросил камень в пыль.
— Вернуться туда, откуда мы ушли.
Я посмотрел на него.
— Ты же именно туда и едешь.
— Нет.
Дрого покачал головой.
— Того места больше нет.
Я не сразу понял.
Он продолжил:
— Мельница, наверное, стоит. Дом Роберта стоит. Руан стоит. Дороги те же. Может, даже кабак, где мы напились перед выходом, еще стоит.
— Тогда что изменилось?
Дрого посмотрел на меня.
— Мы.
И тут я понял.
— Мы уходили все вместе, — продолжил он. — Клавье был жив. Жофруа был жив. Помнишь первую неделю?
— Помню.
— Каждый вечер кто-нибудь говорил, что через год мы уже будем обратно.
— Кажется, Жофруа.
— Он.
Дрого усмехнулся.
— Еще спорил, кто первым доберется до Константинополя.
— Клавье сказал, что первым туда доберется тот, кто меньше болтает.
— Поэтому Жофруа сразу проиграл.
Мы опять рассмеялись.
Но Дрого быстро стал серьезным.
— А теперь я вернусь и буду смотреть на пустые места возле костра.
Я долго ничего не говорил.
Потом ответил:
— Они дошли.
Дрого нахмурился.
— Кто?
— Клавье. Жофруа. Остальные.
Он посмотрел на меня.
— Они не дошли до Иерусалима.
— С нами дошли.
Я не знал, правильно ли выразил то, что чувствовал. Дрого, кажется, понял.
Мы принесли сюда их слова, привычки, ругань, шутки. Я до сих пор иногда поправлял щит именно так, как когда-то ударом кулака заставлял меня делать Клавье. Дрого ругался выражениями Жофруа, хотя наверняка уже забыл, откуда их подхватил.
Люди исчезали.
То, чему они нас научили, оставалось.
Дрого медленно кивнул.
— Тогда придется выпить за них, когда вернемся.
— За всех.
— За всех.
Он протянул руку.
Я пожал ее.
Несколько мгновений мы сидели молча, пока мимо нас продолжали носить сундуки, седла и мешки.
Наконец я решил, что серьезности на сегодня достаточно.
— А если дочь мельника все-таки дождалась?
Дрого сразу оживился.
— Тогда, друг мой, ты увидишь меня в Святой земле не скоро.
— А если нет?
Он задумался.
Пожал плечами.
— Тогда, может быть, увидишь раньше, чем тебе хотелось бы.
— Буду молиться, чтобы дождалась.
— За нее?
— За себя.
Дрого толкнул меня плечом.
Я едва не свалился с корзины.
И именно таким я его запомнил в последние дни перед отъездом: сидящим среди седельных мешков, ругающимся из-за бесполезных ремней и собирающимся домой к девушке, которая, возможно, уже давно перестала его ждать.
В тот момент я еще не знал, когда увижу его снова.
Зато человек, которого я совершенно не ожидал оставить на Востоке, похоже, никуда уезжать вообще не собирался.
Я обнаружил это на следующий день.
Разумеется, речь шла о Хаконе.
II. Там холодно
Хакона я нашел на следующий день неподалеку от конюшен. Он сидел в тени, прислонившись спиной к стене, точил длинный нож и с совершенно безмятежным видом наблюдал за тем, как люди Роберта превращали двор в склад сундуков, мешков, седел и всего того имущества, которое каким-то образом накопилось у нас за три года пути.
Рядом с ним ничего не лежало.
Ни свернутого плаща.
Ни седельных сумок.
Ни оружия, приготовленного к дороге.
Это показалось мне странным.
— Ты уже собрался?
Хакон поднял глаза.
— Куда?
— Домой.
— Нет.
Он снова провел камнем по лезвию.
Я некоторое время ждал продолжения.
Его не последовало.
— Хакон.
— Что?
— Роберт уезжает.
— Знаю.
— Дрого уезжает.
— И это знаю.
— Почти все нормандцы уезжают.
— Ансель, я стоял рядом, когда Роберт об этом говорил.
Я сел возле него.
— Тогда почему ты ничего не собираешь?
Хакон осмотрел лежавший у него на коленях нож, проверил большим пальцем лезвие и удовлетворенно кивнул.
— Потому что я не еду.
Вот теперь я удивился.
Почему-то мне никогда не приходило в голову, что Хакон может остаться. Он появился рядом с нами еще по воле византийцев, сопровождал войско, служил посредником, переводчиком, разведчиком и временами человеком, способным объяснить франкам, почему очередная совершенно разумная, на наш взгляд, идея способна привести в ярость половину Востока. Я всегда считал, что после окончания похода он просто вернется туда, откуда пришел.
— В Константинополь?
— Нет.
— А куда?
— Пока не знаю.
Я посмотрел на него.
— Разве твоя служба не закончилась?
— Закончилась.
— Тогда император тебя больше не держит?
— Нет.
Хакон убрал точильный камень.
— Я сделал то, что должен был. Сопровождал вас. Передавал сообщения. Следил, чтобы вы не перерезали друг друга с ромеями раньше времени.
— Мы старались.
— Поэтому мне пришлось работать особенно много.
Он вложил нож в ножны.
— Теперь я свободен.
— Значит, можешь вернуться домой.
Хакон посмотрел на меня так, словно я предложил ему добровольно сунуть руку в костер.
— Зачем?
Я даже растерялся.
— Потому что это твой дом.
— Был.
— У тебя там родня?
— Есть.
— Земля?
— Немного.
— Люди, которых ты знаешь?
— Есть.
— Тогда почему ты не хочешь вернуться?
Хакон задумался.
Я приготовился услышать что-нибудь серьезное. За годы пути он почти ничего не рассказывал о своей жизни до Константинополя. Я знал только, что он пришел с севера, каким-то образом оказался среди варягов и достаточно долго прослужил ромеям, чтобы говорить по-гречески лучше некоторых греков. Возможно, подумал я, дома произошло что-то такое, о чем он просто не хотел рассказывать.
Хакон наконец ответил:
— Там холодно.
Я подождал.
— И?
— Что «и»?
— Это вся причина?
— А тебе мало?
Я уставился на него.
Хакон совершенно серьезно продолжил:
— Ты когда-нибудь просыпался и обнаруживал, что вода возле кровати замерзла?
— Нет.
— А я просыпался.
Он начал загибать пальцы.
— Зимой темно. Море холодное. Земля мерзлая. Ветер такой, что хочется убить человека просто за то, что он заставил тебя выйти наружу.
— Зато летом…
— Летом комары.
Я рассмеялся.
— Ты не можешь выбирать родину по погоде.
— Почему?
Я открыл рот.
И обнаружил, что хорошего ответа у меня нет.
Хакон удовлетворенно кивнул.
— Вот видишь.
Он вытянул ноги.
— Здесь тепло. Еда хорошая. Вино дешевое. Женщины красивые. Море теплое.
— Море здесь тоже бывает холодным.
— Ты не видел холодного моря.
Это было сказано с таким достоинством, что я снова рассмеялся.
— Значит, останешься в Иерусалиме?
— Может быть.
— Вернешься в Константинополь?
— Может быть.
— Пойдешь служить Готфриду?
— Может быть.
Я покачал головой.
— Очень подробный план.
— Лучше твоего три дня назад.
Это было справедливо.
Хакон помолчал, потом повернулся ко мне.
— Хотя есть еще один вариант.
— Какой?
Он указал пальцем на меня.
— Я останусь с тобой.
Я сначала решил, что ослышался.
— Со мной?
— А почему нет?
— Потому что…
Я попытался найти очевидную причину.
— Потому что я не император.
Хакон пожал плечами.
— Ты теперь рыцарь.
— И?
— Землевладелец.
— Пока даже не знаю, где моя земля.
— Это мелочи.
Он серьезно посмотрел на меня.
— Рыцарь. Землевладелец. Скоро женатый человек. Ничем не хуже императора.
Я засмеялся.
— Алексей Комнин будет рад узнать.
— Не говори ему.
Хакон придвинулся ближе и доверительно добавил:
— И не переживай. Много не запрошу.
— За что?
— За службу.
— Я тебя не нанимал.
— Пока.
— И чем ты собираешься мне служить?
Он начал загибать пальцы.
— Умею драться. Ездить верхом. Говорю по-гречески. Немного по-арабски. Знаю ромеев. Знаю франков. Знаю армян. Знаю, где в Константинополе хорошее вино.
— Последнее особенно полезно для землевладельца возле Иерусалима.
— Когда-нибудь поблагодаришь.
— И сколько же ты хочешь?
Хакон задумался с таким видом, будто речь шла о серьезных переговорах.
— Еду.
— Разумно.
— Кровать.
— Возможно.
— Лошадь.
— Уже хуже.
— Долю добычи.
— Какой добычи?
— Той, которую мы еще не добыли.
Я посмотрел на него.
— Хакон, я собираюсь получить землю, жениться и, если Господь позволит, больше вообще никуда не ходить за добычей.
Варяг долго смотрел мне в глаза.
Потом начал смеяться.
— Что?
— Ничего.
— Хакон.
Он хлопнул меня по плечу.
— Ты правда еще очень молодой.
— И что это значит?
— Поймешь.
Мне совершенно не понравилось, как он это сказал.
Я поднялся.
— Хорошо.
— Что хорошо?
— Оставайся.
Теперь уже Хакон посмотрел на меня внимательнее.
— Правда?
— Правда.
Я протянул ему руку.
Он посмотрел на нее, затем поднялся и пожал.
— Тогда договорились.
— Только без доли добычи.
— Обсудим.
— Нет.
— Когда станешь богаче.
— Хакон.
— Хорошо. Пока без добычи.
Мы отпустили руки.
И тут я вдруг понял, что действительно рад.
Через несколько недель Роберт уедет. Дрого уедет. Большинство людей, с которыми я прошел весь путь от Нормандии до Иерусалима, разойдутся кто куда. Начиналась жизнь, о которой я пока не знал почти ничего.
Но хотя бы один старый друг собирался войти в нее вместе со мной.
— Значит, решено, — сказал я.
— Решено.
Хакон поднял с земли нож.
— Только одно условие.
Я вздохнул.
— Какое еще?
— Если твоя земля окажется в горах, я ухожу.
— Почему?
Он посмотрел на меня как на безнадежного человека.
— Там холоднее.
На следующий день выяснилось, какая именно земля теперь считалась моей.
И если я ожидал, что превращение человека в землевладельца сопровождается хотя бы некоторой торжественностью, то зарождавшаяся канцелярия Иерусалимского королевства быстро избавила меня от этого заблуждения.
III. Решением принципса
«Первое мое владение выглядело внушительно только на пергаменте. Там были деревни, мельницы, сады, дороги и источники. Пергамент умалчивал лишь о том, что со всем этим теперь придется что-то делать.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
На следующий день Роберт велел всем своим людям, решившим остаться в Святой земле, собраться после полудня возле большого дома неподалеку от Храма Господня. Таких оказалось меньше, чем я ожидал. Большинство нормандцев собиралось домой: кто-то оставил жену и детей, кто-то землю, кто-то просто считал, что трех лет на Востоке вполне достаточно для одной человеческой жизни. Но несколько десятков человек решили иначе. Были среди них младшие сыновья рыцарей, которым в Нормандии почти ничего не светило, сержанты, не имевшие дома ничего, кроме старого меча, и такие, как я, — люди, обнаружившие, что за время похода успели пустить корни там, куда когда-то собирались лишь ненадолго.
Хакон, разумеется, отправился со мной.
— Тебя не звали.
— Я теперь твой человек.
— Со вчерашнего дня?
— Сегодня уже второй день.
— И что?
— Пора начинать службу.
Я посмотрел на него.
— Какую?
— Посмотрим, что тебе дадут.
— И это служба?
— Самая важная. Если дадут что-нибудь хорошее, я остаюсь. Если болото — еще подумаю.
— Ты вчера говорил, что остаешься в любом случае.
— Вчера мы еще не обсуждали болота.
На этом спор закончился.
Дом, куда привел нас Роберт, совершенно не походил на место, где, по моим представлениям, должны были раздавать владения новым рыцарям Иерусалима. Я ожидал хотя бы большого зала, знамен и самого Готфрида. Вместо этого нас провели в бывшее жилище какого-то чиновника, которое новая власть уже успела превратить в нечто среднее между канцелярией, судом и складом пергамента. В первой комнате два писца переписывали списки. Во второй священник спорил с тремя местными жителями о границах оливковой рощи. В третьей человек в кольчуге пытался доказать, что его имя записали неправильно.
— Мы точно туда пришли? — спросил я.
Роберт посмотрел на меня.
— Если нет, я буду счастлив.
Он явно находился здесь не по собственной воле.
Нас провели дальше, в просторную комнату с несколькими окнами. Посреди нее стояли тяжелые столы, заваленные свитками, деревянными табличками, чернильницами и печатями. За ними сидели писцы и несколько священнослужителей. Во главе всего этого находился пожилой церковник в епископском сане, перед которым лежал особенно длинный список.
Он поднял голову.
— Герцог Роберт.
— Я привел людей.
— Вижу.
— Тех, о которых мы говорили.
Епископ перевел взгляд на стоявших за его спиной нормандцев.
— Все здесь?
Роберт оглянулся.
— Надеюсь.
— Мне нужно знать точно.
Герцог тяжело вздохнул.
— Все.
— Хорошо. Тогда начнем.
Никакой речи не последовало. Нас даже не попросили выстроиться. Епископ просто развернул список, провел пальцем по строкам и произнес:
— Ансель де Нантес.
Я удивленно посмотрел на Роберта.
— Иди.
— Почему я первый?
— Потому что твое имя назвали первым.
— Но…
— Ансель.
По голосу герцога я понял, что дальнейшие вопросы лучше оставить при себе.
Я подошел к столу.
Епископ нашел другой лист.
— Ансель де Нантес. Рыцарь. Из людей Роберта, герцога Нормандского.
— Да.
— Участник похода от Антиохии.
— От Никеи.
Он поднял глаза.
— Здесь написано от Антиохии.
— Я был при Никее.
Епископ посмотрел на писца.
Тот пожал плечами.
— Исправьте.
Перо заскрипело.
— При Иерусалиме?
— Да.
— При Аскалоне?
— Да.
— Хорошо.
Он взял следующий пергамент.
— Решением принципса Готфрида Бульонского вам даруются земли к северо-западу от Иерусалима, лежащие на дороге в направлении Кесарии…
Я сразу насторожился.
Кесарию знали все. Она оставалась за пределами нашей власти, как и Акра дальше на севере. Но земли, о которых говорил епископ, лежали по эту сторону пограничья — там, где власть Иерусалима уже признавалась, хотя само слово «власть» порой означало лишь то, что ближайший вооруженный отряд носил крест.
Епископ продолжал читать.
Названия звучали одно за другим. Некоторые я даже не сумел запомнить. Деревня. Еще одна. Потом третья. Земли вокруг них. Оливковые рощи. Пастбища. Виноградники. Источники. Мельница. Еще две деревни. Потом какие-то земли, числившиеся пустующими. Еще поселение.
Я начал считать.
Потом сбился.
Епископ продолжал.
Наконец я поднял руку.
Он остановился.
— Да?
— Простите… это все одно владение?
— Да.
— Все эти деревни?
— Да.
— И земли между ними?
— Разумеется.
Я некоторое время молчал.
— Мне?
За спиной кто-то тихо засмеялся.
Епископ посмотрел на меня поверх пергамента.
— Молодой человек, если вы будете переспрашивать после каждого предложения, мы останемся здесь до вечерней службы.
— Простите.
Он продолжил:
— Вам передаются права на причитающиеся держателю доходы с указанных земель, пользование пастбищами, водами, мельницами и иными угодьями в пределах владения, за исключением земель и прав, подтвержденных за Церковью и местными общинами…
Я уже почти не слушал.
В голове продолжали крутиться названия.
Деревень было семь.
Или восемь.
Я снова посмотрел на Роберта.
Он стоял возле стены со скрещенными руками и выглядел совершенно невозмутимо.
— Господин епископ.
Тот устало поднял глаза.
— Да?
— Почему так много?
Теперь заинтересовался даже Роберт.
Епископ положил палец на строку.
— Потому что это пограничное владение.
Вот теперь все стало значительно понятнее.
— Пограничное?
— Северо-западное направление. Дорога к Кесарии проходит через ваши земли. Далее начинаются территории, положение которых…
Он немного подумал.
— …пока не столь определенно, как хотелось бы принципсу.
Хакон за моей спиной тихо произнес:
— Теперь понятно.
Я обернулся.
— Что?
— Почему земли дали много.
Епископ сделал вид, что не услышал.
Я снова посмотрел на Роберта.
— Вы знали?
— Что именно?
— Что мне дадут столько земли.
— Примерно.
— Почему мне?
На этот раз он ответил без шутки.
— Потому что я сказал, что ты справишься.
Я замолчал.
Роберт пожал плечами, словно речь шла о чем-то совершенно обычном.
— Тебе дали развалины возле Иерихона. Через два месяца там стояла крепость, работал колодец и караваны снова ходили по дороге. Готфриду нужны такие люди на границе.
Епископ кивнул.
— Именно.
Затем снова посмотрел в пергамент.
— Если позволите, теперь мы перейдем к той части, которую обычно слушают значительно внимательнее.
— Какой?
— Обязанности.
Хакон тихо кашлянул.
— Вот теперь начинается подарок.
Я наступил ему на ногу.
Епископ продолжил:
— На вас возлагается обязанность обеспечивать мир и безопасность в пределах владения, защищать население и дороги, поддерживать свободный проход паломников, купцов и королевских людей, содержать в исправности источники воды и переправы, а также являться по призыву принципса лично и с установленным числом вооруженных людей.
Вот эта часть меня действительно заинтересовала.
— Сколько людей?
— Пока число не установлено окончательно.
— Почему?
— Потому что мы еще не знаем реальной доходности ваших земель.
— А какой она считается сейчас?
Епископ посмотрел на писца.
Писец принялся искать среди табличек, нашел нужную и что-то быстро прочитал.
— Низкой.
— Насколько низкой?
Тот посмотрел на меня.
— Очень.
Хакон снова кашлянул.
На этот раз я не стал оборачиваться.
— Почему?
Писец начал перечислять. Несколько деревень сильно потеряли население за последние годы. Часть пахотных земель не обрабатывалась. Одна мельница требовала ремонта. На северной дороге случались нападения. В двух поселениях существовал старый спор из-за воды. Некоторые сады были заброшены, а часть прежних владельцев или сборщиков податей исчезла вместе со сменой власти.
Я слушал и постепенно начинал понимать, что именно мне подарили.
На пергаменте это действительно было маленькое баронство.
На земле — несколько бедных деревень, опасная дорога и огромное количество проблем.
— А сколько все это приносит? — спросил я.
Писец снова посмотрел в записи.
— Сейчас?
— Сейчас.
— Почти ничего.
Я повернулся к Роберту.
Он пожал плечами.
— Зато земли много.
Хакон наклонился ко мне.
— Можешь пасти камни.
— Замолчи.
Епископ, кажется, едва сдержал улыбку.
— Именно поэтому размер владения значителен. Земля пограничная. Ее необходимо восстановить, обеспечить порядок и вернуть к обработке пустующие участки. Когда доходность возрастет, будет пересмотрен и размер вашей военной повинности.
— То есть чем лучше я буду управлять, тем больше солдат придется выставлять?
— В общих чертах — да.
Я задумался.
— Очень хитро.
— Государства редко строятся иначе.
Со стороны стены донесся тяжелый вздох.
Епископ медленно повернул голову.
— Господин герцог?
— Продолжайте.
— Вам нездоровится?
— Нет.
— Тогда почему вы вздыхаете?
Роберт посмотрел на свитки, занимавшие почти весь стол.
— Я просто впервые понял, почему государства так долго строятся.
Один из писцов опустил голову, скрывая улыбку.
Епископ остался совершенно серьезен.
— Именно потому, господин герцог, что кто-то должен записывать то, что другие завоевали.
Роберт посмотрел на него.
— Это была месть?
— Нет.
— Жаль. Хорошая.
На этот раз улыбнулся даже епископ.
Он вернулся к моему документу.
— До проведения полного учета вы обязаны являться по призыву лично и содержать небольшой вооруженный отряд, достаточный для поддержания порядка и охраны дороги. Размер дальнейшей службы будет определяться исходя из действительных доходов владения.
— А местные жители?
— Остаются на своей земле.
— Их прежние права?
Епископ впервые посмотрел на меня с некоторым интересом.
— Подтвержденные права сохраняются. Там, где возникнут споры, вам придется разбираться.
— Мне?
— Теперь это ваша земля.
Вот в этот момент я, кажется, впервые по-настоящему понял значение происходящего.
До сих пор я думал о земле как рыцарь.
Поле.
Деревня.
Доход.
Лошади.
Люди, которых можно выставить на войну.
Оказалось, вместе с землей мне давали чужие споры, разрушенные мельницы, дороги, колодцы, налоги, пастбища, старые обычаи и несколько сотен людей, которым было совершенно безразлично, сколько раз я ходил в атаку под Антиохией.
Им предстояло жить под моей властью.
А мне — сделать так, чтобы эта власть не превратила их жизнь в несчастье.
Епископ положил передо мной грамоту.
— Подробный перечень поселений и границ получите у писца. Он же даст сведения о прежних повинностях, насколько нам удалось их установить.
Я взял пергамент.
Хакон немедленно заглянул через плечо.
— Восемь деревень.
— Значит, все-таки восемь.
— Мельница.
— Сломанная.
— Виноградники.
— Заброшенные.
— Оливковые сады.
— Половина не обрабатывается.
Хакон задумался.
— Я был неправ.
— В чем?
Он посмотрел на меня совершенно серьезно.
— Ты все-таки лучше императора.
Я невольно рассмеялся.
— Почему?
— У императора мне пришлось служить несколько лет, прежде чем он дал мне хоть что-нибудь.
— Я тебе вообще ничего не дал.
— Поэтому пока лучше ненамного.
Епископ постучал пальцем по столу.
— Если господа закончили обсуждать достоинства императора, у меня есть еще люди.
Я отошел.
Епископ снова взял список.
— Гуго де Сен-Валери.
Следующий нормандец подошел к столу.
— Решением принципса Готфрида Бульонского вам даруется земля…
Так продолжалось довольно долго.
Имя.
Земля.
Права.
Обязанности.
Вопросы.
Тяжелый вздох Роберта.
Следующий.
К середине списка герцог уже сидел возле стены. К концу он каким-то образом раздобыл кувшин вина.
— Откуда? — спросил я.
— Неважно.
— Это канцелярия.
— Именно поэтому.
Наконец последнее имя было названо, последняя грамота передана, и епископ с явным облегчением отложил перо.
Роберт немедленно поднялся.
— Все?
— На сегодня.
— Слава Господу.
— Вам еще необходимо подтвердить список.
Роберт застыл.
— Что?
Епископ указал на соседний стол.
Там лежал еще один свиток.
Очень длинный.
— Подтверждение пожалований вашим людям.
Хакон наклонился ко мне.
— Бежим.
— Он нас убьет.
— Не сегодня. Сегодня он занят бумагами.
Мы уже сделали несколько шагов к двери, когда услышали голос Роберта:
— Стоять.
Я остановился.
Хакон тихо выругался.
Герцог посмотрел на нас.
— Раз уж вы решили остаться в этом проклятом королевстве, будете страдать вместе со мной.
Так прошел мой первый день в качестве землевладельца.
Я еще не видел своих восьми деревень.
Не знал имен их старост.
Не представлял, где находится моя сломанная мельница.
И понятия не имел, насколько далеко друг от друга лежат границы владения, которое на пергаменте выглядело почти маленьким баронством.
Но одну вещь я уже понимал.
Роберт оставлял мне не богатство.
Он оставлял мне возможность построить что-то свое.
И, как вскоре выяснилось, работы там было гораздо больше, чем камней в нашей старой крепости.
Однако заниматься ею мне предстояло немного позже.
До отъезда Роберта оставалось совсем мало времени.
А до моей свадьбы — еще меньше.
IV. Свадьба
«На войне я привык считать людей десятками и сотнями. Перед собственной свадьбой впервые выяснилось, что сто человек — это не отряд. Это всего лишь ближайшие родственники невесты.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
До свадьбы оставалось четыре дня, когда я впервые заподозрил, что Тарик готовился к ней значительно серьезнее, чем когда-то мы готовились к штурму Иерусалима. Началось все с еды. Во двор дома, где временно разместилась его семья, одна за другой начали прибывать повозки: сначала мешки муки, затем масло, вино, сыр, финики, орехи, мед, корзины фруктов и такое количество пряностей, что Хакон некоторое время стоял возле них, втягивая воздух носом, после чего объявил, что готов жениться следующим. Затем появились бараны. Потом еще бараны. Матфей прислал хлеб и, очевидно решив, что свадьба одного из людей Роберта является достаточным основанием для кормления всего населения Иерусалима, пообещал на следующий день прислать еще.
Я наблюдал за всем этим некоторое время, после чего нашел Лейлу. Она вместе с двумя сестрами перебирала какие-то ткани и явно была гораздо спокойнее меня.
— Сколько будет людей?
— Не знаю.
— Примерно.
Лейла задумалась.
— Отец говорил, что список удалось сократить.
Это меня немного успокоило.
— До скольких?
— Кажется, до ста двадцати.
Я некоторое время смотрел на нее.
— Сократить?
— Да.
— А сколько было?
— Не знаю.
— Лейла.
Она улыбнулась.
— Больше.
— Нас под Аскалоном было ненамного больше.
— Не переживай. Половину ты все равно не знаешь.
Почему это должно было меня успокоить, я так и не понял.
Тарик действительно подошел к свадьбе так, как подходил ко всему в своей жизни: если уж что-то делать, то основательно. Выяснилось, что у человека с тринадцатью детьми существует совершенно непостижимое количество родственников, друзей, деловых партнеров, соседей и просто людей, которых «нельзя не пригласить». Кроме них приглашение получили его караванщики, мастера, работавшие на нашей заставе, старый Михаил, несколько представителей местной христианской общины и, разумеется, Матфей с Георгием. Тарик, кажется, прекрасно помнил каждого человека, с которым имел дело за последние двадцать лет, и половина этих людей теперь почему-то должна была присутствовать на моей свадьбе.
С моей стороны все выглядело значительно проще.
Именно тогда я впервые по-настоящему задумался, что семьи у меня почти не осталось. Не было отца, который мог бы стоять рядом. Не было матери. Не было братьев или дядьев. Не существовало даже родного дома, из которого жених обычно отправляется за невестой. Род де Нантес в тот день фактически состоял из одного девятнадцатилетнего рыцаря, совершенно не представлявшего, что ему положено делать на собственной свадьбе.
Зато у меня был Роберт.
Я нашел его во дворе дома, где размещалась часть его людей. Герцог сидел возле стены и наблюдал, как двое сержантов пытаются запихнуть в сундук значительно больше вещей, чем туда могло поместиться. Несколько секунд я просто стоял перед ним, пытаясь подобрать слова.
Роберт сразу насторожился.
— Почему ты так на меня смотришь?
— Мне нужен человек со стороны семьи.
— У тебя нет семьи.
— Именно.
Он некоторое время смотрел на меня. Потом, кажется, понял.
— Нет.
— Господин, я еще ничего не попросил.
— По твоему лицу видно.
— Мне нужно, чтобы вы заняли место моего отца.
Роберт перестал улыбаться. Всего на мгновение, но я это заметил. Он отвел взгляд куда-то в сторону двора и несколько секунд молчал.
— Твой отец меня бы за такое проклял.
— Возможно.
— Он вообще часто меня проклинал.
— Вы рассказывали.
— И обычно заслуженно.
Еще одна короткая пауза.
— Хорошо.
Я улыбнулся.
— Спасибо.
— Только никому не рассказывай.
— Почему?
Роберт посмотрел на меня совершенно серьезно.
— У меня есть репутация.
На следующий день об этом уже знали все.
Разумеется, рассказал Хакон.
К утру выяснилось, что со стороны жениха за мной будет стоять едва ли не весь оставшийся конруа. Даже те, кто через несколько дней собирался уходить вместе с Робертом, заявили, что раз уж довели меня живым до Иерусалима, то имеют право посмотреть, чем все закончится. Для этих людей я когда-то был мальчишкой, которого герцог притащил с собой из Нормандии. Они видели, как я впервые надел кольчугу, как учился держаться в строю, как получил первые раны, как меня посвятили в рыцари. Теперь большинство из них собиралось домой, но прежде хотело проводить меня еще через одну границу.
Дрого объяснил их мотивы несколько проще.
— Мы три года терпели тебя. Теперь очередь Лейлы.
— Очень трогательно.
— Я приготовлю речь.
— Не надо.
— Уже приготовил.
— Дрого.
— Хорошую.
— Тем более не надо.
Хакон тем временем объявил себя знатоком свадебных обычаев. Он видел греческие свадьбы, армянские, одну грузинскую и, по его словам, как минимум две настоящие северные. Я некоторое время слушал его советы, пока не догадался задать очевидный вопрос.
— Ты хотя бы сам когда-нибудь был женат?
Хакон посмотрел на меня с искренним удивлением.
— А при чем здесь это?
После этого я решил больше ничего у него не спрашивать.
Сам день свадьбы наступил удивительно быстро. Утром я проснулся задолго до рассвета и несколько мгновений лежал, глядя в потолок. Впервые за много лет мне не нужно было идти с оружием, седлать коня, проверять кольчугу, слушать приказ или думать, откуда может появиться противник. И почему-то именно поэтому я волновался сильнее, чем перед боем. Когда пришли Хакон и Дрого, я уже успел трижды проверить пояс, дважды сменить рубаху и начал всерьез размышлять, не выглядит ли меч слишком воинственно для свадьбы.
Хакон заметил мое состояние сразу.
— Боишься?
— Нет.
— Боишься.
— Я был под Дорилеем.
— Там было проще.
— Почему?
— Турки хотя бы не спрашивали, согласен ли ты провести с ними всю оставшуюся жизнь.
Дрого, застегивавший рядом пояс, немного подумал и кивнул.
— В этом он прав.
— Вы оба можете уйти.
Никто не ушел.
К храму мы отправились вместе. Это была небольшая церковь местной христианской общины — каменные стены, прохладный полумрак, запах воска и ладана, несколько икон, лампады и крест над алтарем. Никакой особенной роскоши, никакого золота, никаких толп паломников, которыми были заполнены великие святыни Иерусалима. Мне это понравилось. После трех лет огромных армий, городов и событий, о которых уже начинали складывать истории, хотелось хотя бы один важный день прожить без ощущения, что на тебя смотрит весь мир.
Когда мы вошли, люди уже собирались внутри. Я увидел Матфея с Георгием, старого Михаила, знакомых караванщиков, мастеров, людей Тарика. Потом начали входить нормандцы. Один, другой, третий. Дрого встал справа от меня, Хакон — слева. Чуть позже подошел Роберт.
Я оглянулся на них и внезапно вспомнил наш разговор с Дрого.
Нас уходило больше.
На мгновение мне почти удалось увидеть тех, кого здесь не было. Клавье наверняка стоял бы где-нибудь с краю, ворчал на слишком долгую церемонию и спрашивал, когда наконец начнут кормить. Жофруа уже нашел бы среди родственников Лейлы человека, с которым можно поспорить, а к вечеру обязательно подрался бы с ним и потом уверял всех, что защищал честь жениха. Были и другие — сержанты, оруженосцы, рыцари, люди, с которыми мы делили хлеб и ночевали возле одних костров. Некоторые лица я помнил так ясно, словно видел их вчера. Другие уже начинали стираться из памяти.
Они не дошли до этого храма.
И все же какая-то часть каждого дошла вместе с нами. В моих движениях оставались уроки Клавье, в наших шутках — слова Жофруа, в привычках живых — то, чему когда-то научили нас мертвые. Роберт заметил, что я смотрю на людей за своей спиной.
— Все хорошо?
— Да.
Он проследил за моим взглядом. Кажется, понял.
Ничего больше не сказал.
Только положил руку мне на плечо.
А потом открылись двери, и я обо всем забыл.
Тарик вел Лейлу к алтарю.
Всю последующую жизнь я помнил именно этот момент лучше самой церемонии. Не молитвы, не слова священника и даже не кольцо. Я помнил солнечный свет из открытых дверей за спиной Лейлы и то, как она увидела меня среди людей Роберта и улыбнулась.
Все волнение исчезло.
Тарик шел медленно. Сегодня в нем почти невозможно было узнать того невозмутимого купца, который торговался из-за каждого мешка зерна, командовал караванщиками и мог за несколько дней достать для нашей стройки столько дерева, сколько мы просили за неделю. Сейчас передо мной стоял отец, отдававший замуж дочь.
Они остановились перед алтарем. Тарик несколько мгновений смотрел сначала на Лейлу, потом на меня. Затем взял руку дочери и вложил ее в мою.
— Береги ее.
— Клянусь.
Он чуть сильнее сжал наши руки и покачал головой.
— Не клянись. Просто береги.
Я посмотрел на Лейлу.
— Буду.
Только после этого Тарик кивнул и отступил.
Саму службу позднее я так и не смог восстановить в памяти целиком. Помнил молитвы, запах ладана, благословение, кольца и наши соединенные руки. Помнил собственный голос, показавшийся мне неожиданно чужим, когда пришло время отвечать священнику. Помнил Роберта за спиной и то, как непривычно тихо стоял Хакон. Но больше всего помнил Лейлу. В отличие от меня она совершенно не выглядела испуганной.
В какой-то момент я наклонился к ней.
— Ты вообще волнуешься?
— Очень.
— Не видно.
— Потому что я лучше тебя притворяюсь.
Священник посмотрел на нас.
Мы немедленно замолчали.
За моей спиной тихо фыркнул Хакон.
Наконец молитвы закончились, и священник благословил нас. Кто-то за моей спиной шумно выдохнул — кажется, Роберт. Только тогда до меня окончательно дошло, что произошло. Я действительно был женат. Не обручен. Не собирался жениться. Не думал о том, как когда-нибудь устрою свою жизнь. Женат.
Я посмотрел на Лейлу.
Она прищурилась.
— Ну?
— Что?
— Передумал?
— Теперь уже поздно.
— Хорошо.
— Почему?
— Отец все равно не вернул бы тебя Роберту.
Я рассмеялся.
Священник снова посмотрел на нас.
На этот раз значительно строже.
Праздник начался едва ли не раньше, чем мы успели выйти из храма. Кто-то бросал цветы, люди Тарика кричали что-то по-арабски, нормандцы отвечали по-французски, совершенно не понимая друг друга, а Хакон каким-то образом оказался впереди всех и уже распоряжался, куда нести вино. Через час двор был заставлен столами, через два я перестал понимать, кто где сидит. Тарик умудрился собрать рядом людей, которые при иных обстоятельствах едва ли вообще встретились бы: нормандские рыцари ели рядом с сирийскими купцами, армянские мастера спорили с франкскими сержантами, караванщики пытались объяснить Хакону правила какой-то игры, а тот доказывал, что знает другую, значительно лучшую и почему-то требующую еще одного кувшина вина.
Матфей действительно принес столько хлеба, что его хватило бы на небольшой гарнизон.
— Зачем столько?
Он посмотрел на меня с искренним непониманием.
— Свадьба же.
Этим вопрос был закрыт.
Дрого некоторое время держался достойно. Потом познакомился с братьями Лейлы. После третьего он осторожно подошел ко мне.
— Это все?
— Нет.
— Сколько еще?
— Пять.
Дрого побледнел.
— Еще пять братьев?
— Нет. Три брата и две сестры.
Он некоторое время смотрел на меня.
— Ансель.
— Что?
— Если ты когда-нибудь ее обидишь, я постараюсь находиться как можно дальше от Святой земли.
— Почему?
— Потому что здесь тебя убьют без моей помощи.
Через пару часов он уже обнимал двух старших братьев Лейлы за плечи и пил с ними так, словно знал их всю жизнь.
Хакон оказался еще хуже. Где-то он раздобыл небольшой барабан, затем нашел человека со свирелью и решил, что сирийской свадьбе совершенно необходима северная песня. Через несколько минут половина двора слушала нечто настолько громкое и мрачное, что Тарик подошел ко мне и некоторое время прислушивался.
— О чем он поет?
— Не знаю.
— Но это же его язык.
— Именно поэтому я и не знаю.
Хакон закончил очередной куплет ударом ладони по столу. Кто-то захлопал. Остальные подхватили.
Тарик задумчиво кивнул.
— Хорошая песня.
— Вы ничего не поняли.
— Но громкая.
— Это главное?
— На свадьбе — да.
Роберт сидел неподалеку от него. Я несколько раз замечал, как они разговаривают. Два человека, которые еще несколько месяцев назад едва ли могли представить существование друг друга: нормандский герцог и сирийский купец. Один через несколько дней отправится через море, другой останется здесь. Теперь между ними были Лейла и я. В какой-то момент Роберт заметил мой взгляд и молча поднял кубок.
Я поднял свой.
Никаких слов не потребовалось.
К вечеру музыка стала громче, вино текло свободнее, люди танцевали, спорили и смеялись. Георгий пытался научить одного нормандца нескольким арабским словам, причем по его лицу было совершенно ясно, что учил он вовсе не тем словам, которые называл. Дрого окончательно подружился с братьями Лейлы. Хакон уже второй раз исполнял свою северную песню, и самое страшное заключалось в том, что несколько людей Тарика начали подпевать, не зная ни одного слова.
В какой-то момент мне захотелось ненадолго отойти от всего этого шума. Я поднялся и отошел к стене двора. Оттуда праздник выглядел почти невероятно. Еще три года назад никто из этих людей не должен был встретиться. Роберт должен был сидеть в Нормандии. Тарик — считать караваны. Хакон — служить императору в Константинополе. Дрого — возможно, ухаживать за дочерью мельника. Матфей — печь хлеб. Я — жить в монастыре.
Теперь все они сидели за одним столом в Иерусалиме.
— Сбежал?
Я обернулся.
Лейла подошла незаметно.
— От собственной свадьбы?
— Некоторые мужчины пытаются.
— Теперь уже поздно.
— Это ты сегодня говоришь второй раз.
— Чтобы ты запомнил.
Она встала рядом. Несколько мгновений мы молча смотрели на двор. Роберт что-то рассказывал Тарику и показывал руками, вероятно описывая какое-то сражение. Хакон снова пел. Дрого обнимался с одним из братьев Лейлы. Матфей спорил с поваром о том, как правильно резать хлеб.
Лейла положила голову мне на плечо.
— О чем думаешь?
Я посмотрел на них.
— Запоминаю.
— Зачем?
До отъезда Роберта оставалось совсем немного. Дрого уедет вместе с ним. Остальные нормандцы разойдутся по своим дорогам. Кто-то останется в Иерусалиме, кто-то отправится принимать пожалованные земли, кто-то найдет службу у Готфрида. Три года мы двигались почти вместе. Теперь впервые нам предстояло двигаться в разные стороны.
— Потому что такого вечера больше не будет.
Лейла подняла голову.
— Будут другие.
Я взял ее за руку.
— Будут. Но такого — нет.
Она ничего не сказала. Просто сильнее сжала мои пальцы.
Я ошибался лишь отчасти. Потом действительно были другие праздники. Были свадьбы, рождения, победы и возвращения. Некоторые из сидевших в тот вечер за столом людей еще не раз появлялись в моей жизни, иногда спустя годы, когда мы уже почти не напоминали тех молодых людей, которыми были летом тысяча девяносто девятого.
Но именно такого вечера действительно больше не было.
Последнего вечера, когда рядом находились Роберт, Дрого, Хакон, Тарик, Лейла и люди наших конруа — те, кто собирался домой, и те, кто решил остаться. Даже отсутствующие каким-то странным образом были с нами: Клавье, Жофруа и остальные, чьи места возле наших костров давно опустели, но чьи голоса мы еще помнили.
Музыка играла почти до рассвета. Вино закончилось позже, чем ожидал Тарик, но значительно раньше, чем рассчитывал Хакон. Когда над крышами Иерусалима начало светлеть небо, люди Роберта один за другим стали расходиться. Одни отправлялись спать, другие проверять уже собранные вещи, а кто-то сразу пошел к конюшням — до выхода оставалось совсем немного времени.
Свадьба закончилась.
И вместе с ней закончились последние дни, когда мы еще могли делать вид, будто ничего не меняется.
Начиналось настоящее прощание.
