I. Мы больше не бедны
«Первый настоящий успех моего правления Масул объявил без музыки, знамен и благодарственной молитвы. Он просто сообщил, что за последний месяц мы заработали больше, чем потратили. После полугода знакомства с ним мне этого было достаточно.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
другие части цикла
К июлю жара окончательно выжгла склоны. Зеленые весенние травы исчезли, земля стала желтой и твердой, а дорога покрылась такой мелкой пылью, что после любого каравана она еще долго висела над трактом. Прошло около полугода с того утра, когда мы с Масулом разложили на столе все мое состояние и выяснили, что для рыцаря я человек вполне обеспеченный, а для землевладельца — почти нищий. За это время я успел привыкнуть к мысли, что денег у нас всегда меньше, чем нужно, работы всегда больше, чем людей, а Масул способен найти новую статью расходов быстрее, чем мельник перемелет мешок зерна.
Поэтому, когда однажды утром он вошел в комнату, где мы с Лейлой завтракали, положил передо мной дощечку и сказал:
— Мы зарабатываем больше, чем тратим.
Я продолжил жевать.
Потом перестал.
— Что?
— За последний месяц доходы владения превысили расходы.
Я посмотрел на Лейлу.
Она посмотрела на меня.
Хакон, который совершенно неизвестно зачем явился к завтраку и уже успел съесть половину хлеба, медленно отложил кусок.
— Повтори.
Масул нахмурился.
— Зачем?
— Хочу убедиться, что действительно это слышал.
— Мы заработали больше, чем потратили.
Хакон перекрестился.
— Чудо.
— Насколько больше? — спросил я.
Масул назвал сумму.
Я некоторое время ждал продолжения.
— И все?
— Все.
— Я думал, будет больше.
— Полгода назад вы платили за каждую лопату из собственного сундука.
Это было справедливо.
— Значит, мы богаты?
— Нет.
— Но уже не бедны?
Масул задумался. По его лицу я понял, что он ищет формулировку, которая не позволит мне слишком обрадоваться.
— Мы перестали становиться беднее.
Хакон ударил ладонью по столу.
— Все равно празднуем.
— Что?
— То, что перестали становиться беднее.
— Чем?
Хакон посмотрел на кувшин.
— Начнем с вина.
— Сейчас утро.
— Тем более. У нас впереди весь день.
Лейла забрала у него кувшин.
Я тем временем снова посмотрел на дощечку. Доход действительно был небольшим. Настолько небольшим, что еще год назад Роберт, наверное, потратил бы больше за вечер на содержание своего двора. Но это были первые деньги, которые мои земли принесли после всех расходов на собственное восстановление. Мельница давала свою долю зерна. Мы продали часть масла. Появились первые поступления с хозяйских садов и полей. Несколько караванов заплатили за корм и постой. Кузница, о которой Масул обещал рассказать отдельно, уже тоже начала приносить деньги.
Самое главное заключалось даже не в сумме.
Мы больше не жили исключительно за счет моего серебра и кредита Тарика.
Я поднял глаза.
— А долг?
— Какой именно?
Мне стало плохо.
— Сколько их?
— Несколько.
Хакон снова потянулся к кувшину.
— Все-таки дай.
Лейла ударила его по руке.
Масул, однако, успокоил меня. Долги были небольшими и вполне управляемыми. Значительную часть того, что мы первоначально получали через Тарика, уже оплатили. Остальное можно было закрывать постепенно. Впервые Масул даже позволил себе сказать, что если следующий урожай окажется хотя бы обычным и на дороге сохранится спокойствие, то к зиме положение станет значительно лучше.
Вот это уже действительно звучало как богатство.
После завтрака я отправился вместе с ним осматривать поместье. За последние месяцы я почти перестал замечать, насколько оно изменилось. Когда живешь среди ремонта каждый день, новая дверь или заделанная трещина быстро становятся частью привычного мира. Но если вспомнить тот вечер, когда мы впервые въехали через сорванные ворота, разница была огромной. Конюшня снова работала полностью, цистерна была очищена, хозяйственные постройки получили новые двери и крыши, в зернохранилище действительно лежало зерно, а не мышиный помет. Во внутреннем дворе починили часть галереи, сухой бассейн очистили, хотя воду в него пока не пустили, а за домом начали приводить в порядок старый сад.
Главный корпус тоже постепенно возвращался к жизни. Крышу переложили там, где она протекала сильнее всего, восстановили перекрытия, оштукатурили несколько помещений. Я знал, что работы идут, но почти не заходил туда. Утром я уезжал в деревни, возвращался вечером, ел и падал спать в той же комнате хозяйственного двора, в которой поселился в первый день. Лейла несколько раз намекала, что это начинает выглядеть странно, но всякий раз находилось что-то более срочное.
Масул остановился посреди галереи.
— Кстати.
— Что?
— Господское крыло готово.
Я посмотрел на него.
— Какое?
Теперь уже он посмотрел на меня.
— Ваше.
— Мое крыло?
— Ваше и госпожи Лейлы.
— Полностью?
— Достаточно, чтобы жить.
Я заглянул в открытые двери. Там действительно был чистый коридор, на стенах появилась свежая штукатурка, а вместо старых разбитых створок стояли новые двери.
— Когда?
— Неделю назад.
Я повернулся к Масулу.
— Неделю?
— Да.
— Почему мне никто не сказал?
— Я сказал госпоже Лейле.
Я посмотрел на жену.
Она невинно пожала плечами.
— Я хотела узнать, когда ты сам заметишь.
— И?
— Прошла неделя.
— Я был занят.
— Я заметила.
Масул кашлянул.
— Вы вообще собираетесь перебираться?
Я посмотрел на него, потом на Лейлу, затем на свою будущую спальню, в которой, насколько я мог видеть отсюда, уже стояла кровать.
— Сегодня.
Лейла улыбнулась.
— Наконец.
— А почему ты сама не переехала?
— Без мужа?
— Справедливо.
Хакон заглянул из-за моей спины.
— А мое крыло когда?
— Когда станешь господином, — ответил Масул.
— Я десятник.
— Тогда вам положена десятая часть крыла.
Я рассмеялся.
Хакон задумался.
— Согласен.
— Я пошутил.
— Поздно.
В тот же день мы отправились в Бейт-Рамиль.
За полгода эта деревня изменилась сильнее всего. Название было старым, местным, и я даже не пытался заменить его каким-нибудь франкским. Для людей вокруг она всегда была Бейт-Рамилем, и постепенно я сам привык произносить это название. Когда мы приехали сюда впервые, значительная часть домов стояла пустой. Теперь дым поднимался почти над каждой второй крышей. Где-то еще работали плотники, несколько домов только начинали восстанавливать, на окраине оставались развалины, но ощущение заброшенности исчезло.
Главное изменение можно было услышать еще до того, как мы въехали в деревню.
Звон железа.
Кузница стояла неподалеку от дороги. Когда-то здесь было небольшое хозяйственное помещение, от которого сохранились каменные стены и часть навеса. Теперь над ним возвышалась новая крыша, возле стены лежали мешки с углем, под навесом стояла бочка с водой, а внутри горел горн.
Ицхак работал у наковальни.
Он приехал вместе с общиной Йосефа и поначалу называл себя просто кузнецом. Очень быстро выяснилось, что слово «просто» здесь совершенно лишнее. Ицхак умел не только подковывать лошадей и чинить серпы. Он хорошо работал с железом и, получив нормальный горн, мехи и инструменты, начал делать то, что раньше приходилось покупать на рынке.
Сначала это были мелочи.
Гвозди.
Скобы.
Петли.
Наконечники для инструментов.
Потом появились новые серпы, мотыги, топоры и кирки. Следом Ицхак вместе с плотником начал делать плуги с хорошими железными частями. Масул утверждал, что один такой плуг обошелся нам дешевле купленного на рынке почти на треть.
Но возле стены кузницы лежало кое-что другое.
Копья.
Вернее, пока только древки с новыми наконечниками.
Я поднял одно.
Наконечник был простой, листовидный, без всяких украшений, но сделан аккуратно.
— Это новое?
Ицхак ответил по-арабски. Масул, стоявший рядом, перевел:
— Третья партия.
— Третья?
— Первые уже у Хакона.
Теперь становилось понятно, почему тот последние недели выглядел настолько довольным.
Рядом лежали железные детали для щитов, несколько ножей и старый шлем, который Ицхак ремонтировал для одного из наших людей. Кольчуги он тоже чинил, хотя изготовление новой целиком потребовало бы слишком много времени и железа. Мечи мы пока продолжали покупать — хороший клинок был совсем другой работой. Но простое оружие, необходимое десятку и ополчению, владение постепенно научилось обеспечивать само.
Масул взял с верстака новую мотыгу.
— Вот это важнее.
— Чем копье?
— Значительно.
— Хакон с тобой не согласится.
— Хакон не выращивает зерно.
Ицхак что-то сказал.
Масул ответил.
Они обменялись еще несколькими фразами.
— Что?
— Он говорит, что копье сделать проще хорошей мотыги.
Я посмотрел на наконечник в своей руке.
— Хакону этого не говорите.
— Почему?
— Он обидится.
За кузницей уже начинался небольшой спор двух крестьян, принесших сломанный инструмент. Возле навеса мальчишка крутил точильный камень. В стороне ждали подковки две лошади. Ицхак вернулся к наковальне, и через несколько мгновений над деревней снова разнесся размеренный звон молота.
Полгода назад за каждый железный гвоздь мы платили торговцу.
Теперь покупали железо, а работу делали сами.
Масул сформулировал это значительно лучше:
— Железо мы покупаем. Работу теперь продаем.
Из кузницы мы пошли к мельнице. Она тоже уже не казалась чудом. Колесо вращалось, возле входа лежали мешки, внутри работали двое мужчин. Более того, сюда привозили зерно из поселений, которые вообще мне не принадлежали. За помол они платили, и небольшая доля каждого мешка оставалась хозяйству. Возле источника было многолюдно. Сад за деревней снова обрабатывали. В оливковой роще работали люди Йосефа вместе со старыми жителями.
Сам Йосеф нашел нас первым.
За эти месяцы он каким-то образом превратился в постоянную часть моей жизни. Если возникал вопрос, касавшийся его общины, Масул шел к Йосефу. Если две семьи спорили о старой границе, Йосеф появлялся рядом с Масулом. Если нужно было найти человека, умеющего делать что-нибудь, чего не умел никто из нас, Йосеф обычно отвечал: «Я спрошу».
Иногда мне казалось, что между ним и Масулом существует отдельное управление моими землями, о деятельности которого меня ставят в известность только в особенно важных случаях.
— Сколько теперь здесь семей? — спросил я.
Масул ответил сразу:
— Семьдесят одна.
Я остановился.
— Только в Бейт-Рамиле?
— Да.
Я посмотрел на деревню.
Полгода назад здесь оставалась горстка людей.
Теперь по улице бегали дети. Возле кузницы стучал молот. На мельнице вращалось колесо. Женщины несли воду. На окраине строили новый загон. Несколько пустых домов еще оставались, но теперь они выглядели не мертвыми, а ожидающими хозяев.
И так было уже не только здесь.
Все восемь деревень снова были населены.
Не полностью. Где-то заняли больше половины домов. Где-то треть. В двух маленьких поселениях восстановление только начиналось. Но больше на моей земле не существовало деревни, в которой по вечерам не горел бы ни один очаг.
Поля тоже возвращались. Сначала небольшими пятнами вокруг поселений, потом все дальше. Расчищались старые террасы. Чинились каналы. Появлялись новые стада. Оливковые сады снова обрезали. Часть фруктов уже сушили для продажи. Там, где полгода назад росли кусты, теперь можно было увидеть вспаханную землю.
И изменилось движение по дороге.
Раньше караваны Тарика приезжали к нам нагруженными и уходили почти пустыми. Они привозили зерно, инструмент, железо, дерево, ткани, соль и десятки вещей, которых у нас не было.
Теперь повозки все чаще уезжали тоже нагруженными.
Маслом.
Мукой.
Сушеными фруктами.
Небольшими партиями зерна.
Тем, что еще недавно мы сами вынуждены были покупать.
Вечером мы возвращались в поместье верхом. Лейла ехала рядом. Георгий держался немного позади, а впереди двигались Хакон с двумя людьми из своей уже почти мифической десятки.
Я оглянулся на Бейт-Рамиль.
Над деревней поднимался дым.
Отсюда уже не было слышно кузнечного молота, но я почему-то продолжал представлять его стук.
— Доволен? — спросила Лейла.
— Пока да.
— Масул плохо на тебя влияет.
— Почему?
— Раньше ты просто радовался.
— Раньше я не знал, сколько все стоит.
Она рассмеялась.
Я посмотрел на поля по обе стороны дороги.
Полгода назад мне подарили восемь разоренных деревень и большое пустое поместье. Я тогда считал, что получил землю.
Теперь начинал понимать, что земля сама по себе почти ничего не значит.
Ценность имели люди, которые ее пахали. Мельник, запускавший колесо на рассвете. Ицхак, стоявший у горна. Йосеф, способный привести сразу десятки семей. Масул, считавший каждую монету. Караванщики Тарика. Плотники, пастухи, крестьяне, мои сержанты. Даже Хакон со своей десяткой, которой наконец почти перестало быть стыдно называться десяткой.
И впервые все это начинало кормить само себя.
В тот вечер мы с Лейлой наконец перенесли вещи в господское крыло.
А на следующее утро Хакон собрал своих людей и деревенское ополчение возле Бейт-Рамиля.
Мне предстояло увидеть, на что он потратил последние полгода.
II. Пятьдесят копий
«Хакон говорил, что хороший ополченец должен уметь три вещи: прийти, когда его зовут, остаться, когда хочется убежать, и держать копье острием в сторону врага. Все остальное, по его мнению, можно было исправить тренировкой.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
Утром следующего дня я понял, что Хакон действительно не бездельничал.
Мы с Георгием выехали из поместья вскоре после завтрака и еще на дороге услышали крики. За Бейт-Рамилем находился большой участок ровной земли, который пока не успели вернуть под посевы. Именно его Хакон облюбовал для своих упражнений. Когда мы поднялись на невысокий холм, перед нами открылась картина, которую полгода назад я счел бы невозможной.
На поле стояло больше пятидесяти вооруженных мужчин.
Я употребляю слово «вооруженных» довольно щедро. Если бы Роберт увидел их, он, вероятно, сначала рассмеялся бы, а потом приказал разогнать всех по домам и начать заново. Кольчуги имели лишь несколько человек. Шлемов было немногим больше десятка, причем я сомневался, что среди них найдутся два одинаковых. На ком-то были старые стеганые куртки, кто-то пришел в плотной дорожной одежде, а большинство стояло просто в длинных рубахах, перехваченных поясами. Щиты тоже отличались всем, чем могли: круглые, овальные, несколько старых каплевидных, а больше всего простых деревянных, сделанных местными плотниками за последние месяцы.
Зато почти у каждого было копье.
Новые наконечники Ицхака хорошо блестели на солнце.
— Впечатляет, — сказал я.
Георгий прищурился.
— Не очень.
Я посмотрел на него.
— Полгода назад здесь было человек десять, способных вообще держать оружие.
— Я не об этом.
— А о чем?
Он показал на строй.
— В настоящем бою половина убежит.
— Я все слышу! — донеслось с поля.
Хакон шел вдоль строя.
— Поэтому я учу их так, чтобы убежала только четверть!
Несколько мужчин засмеялись.
— А вы чего ржете?! Копья выше!
Смех исчез.
Примерно сорок копий поднялись одновременно.
Остальные задержались.
Хакон остановился.
— Я сказал выше!
Поднялись еще несколько.
Один человек зацепил древком соседа. Тот выругался, дернулся, ударил своим копьем третьего, и через мгновение весь участок строя начал разваливаться.
Хакон закрыл глаза.
— Господи, дай мне сил.
— Ты сам этого хотел, — напомнил я.
Он открыл глаза.
— Я хотел людей.
— Вот люди.
— Я хотел других.
— Других нет.
Хакон тяжело вздохнул и повернулся к строю.
— Сначала!
Ополчение опустило копья.
— Ровнее! Щиты ближе! Нет, не туда. Ахмад, если ты еще раз повернешь щит боком, я заставлю тебя весь день ходить с дверью!
Человек из строя что-то ответил по-арабски.
Хакон ответил ему на том же языке.
Я посмотрел на Георгия.
— Когда он успел?
— Выучил команды.
— Только команды?
— Еще ругательства.
— Это я мог предположить.
За полгода Хакон действительно выучил достаточно арабского, чтобы руководить тренировкой без постоянного переводчика. Его язык был ужасен, произношение заставляло местных смеяться, а словарный запас состоял в основном из числительных, частей тела, названий оружия, направлений и выражений, которые Лейла запрещала ему произносить в доме. Но для строевой подготовки этого хватало.
Само ополчение было еще более пестрым, чем его снаряжение. Здесь стояли местные сирийские христиане, несколько армян, мустарибы из общины Йосефа и даже несколько мусульманских семей, вернувшихся в дальние деревни после объявления льгот. Хакон совершенно не интересовался тем, кто каким образом молится. Его занимали вопросы гораздо более насущные: способен ли человек держать строй, слышит ли команду и не бросит ли щит при первом крике.
На поле находилось пятьдесят три человека.
Масул знал точное число.
Хакон называл их просто пятьюдесятью копьями.
Это не были мои постоянные воины. Каждый из них оставался прежде всего крестьянином, пастухом, ремесленником или мельником. Большую часть времени они работали на собственной земле. На сборы Хакон вызывал их по очереди, чтобы не оставить сразу все восемь деревень без работников, а несколько раз в год собирал вместе всех. В случае настоящей опасности каждый знал место общего сбора и обязан был явиться со щитом, копьем и запасом пищи.
Содержание такого войска почти ничего мне не стоило.
Его существование стоило Хакону огромного количества нервов.
— Щиты!
Строй сомкнулся.
На этот раз значительно лучше.
Хакон прошел вдоль первой линии, толкая щиты руками и поправляя людей.
— Ближе. Ближе! Если между вами пролезет коза, туда пролезет и человек.
Он попытался просунуть руку между двумя щитами.
Не получилось.
— Вот. Уже не совсем бесполезны.
Я спешился.
— Что они умеют?
Хакон подошел ко мне.
— Мало.
— Подробнее.
— Собраться.
— Хорошо.
— Стоять.
Я посмотрел на строй.
— Иногда.
— Иногда стоять. Идти вперед. Отступать, не поворачиваясь спиной. Менять первый ряд. Держать копья двумя рядами. Более-менее понимают сигналы.
— А сражаться?
Хакон пожал плечами.
— Смотря с кем.
Он показал на людей.
— Если сюда придет сотня конных египтян — я скажу им бежать.
— Очень воинственно.
— Я не идиот. Эти люди нужны не для того, чтобы выигрывать битвы.
Он говорил совершенно серьезно.
— Двадцать разбойников?
— Раздавим.
— Тридцать?
— Если не застанут врасплох.
— Налетчики?
— Если успеем собрать людей — отбросим. Караван проводить можем. Дорогу перекрыть можем. Деревню удерживать до подхода помощи можем. В лесу искать разбойников можем. Если кто-то решит ограбить мельницу…
Хакон посмотрел на строй.
— Очень пожалеет.
Именно этого я и хотел.
Мы не могли защищаться от армии. Да и не должны были. Если Фатимиды снова придут с тысячами людей, судьба моих восьми деревень будет решаться не здесь, а возле Иерусалима. Но времена, когда три десятка дезертиров могли спокойно напасть на караван, перебить охрану и уйти с добычей, постепенно заканчивались.
Пятьдесят копий не выигрывали войны.
Но они создавали порядок.
Хакон снова повернулся к строю.
— Вперед!
Линия двинулась.
Не очень ровно, но двинулась.
— Медленнее! Не гонка! Держите строй!
Один из мужчин начал уходить вперед.
— Юсуф!
Тот остановился.
— Ты куда?
Последовал ответ.
Хакон нахмурился.
— Что он сказал? — спросил я.
Георгий рассмеялся.
— Что человек впереди идет слишком медленно.
— А Хакон?
— Сейчас объяснит, почему это неважно.
Объяснение заняло около минуты и содержало столько ругательств, что даже без арабского я понял основную мысль.
Но деревенское ополчение было только половиной того, что Хакон построил за полгода.
В стороне от основного строя стояли лошади.
И возле них — мои постоянные люди.
Я впервые поймал себя на мысли, что их уже можно называть моими людьми без всякой натяжки.
Пьетро и Марко остались теми же генуэзцами, которых Хакон когда-то нашел в Иерусалиме. Оба были опытными сержантами и стоили мне больше любого другого человека в отряде, но Масул уже перестал каждый месяц напоминать об их жаловании. К ним постепенно добавились молодые мужчины из моих же деревень. Одни раньше служили у прежних хозяев, другие просто хорошо ездили верхом и хотели жить оружием, а не плугом. Хакон выбирал их лично.
Теперь у него наконец была десятка.
Настоящая.
Десять постоянных бойцов, не считая самого Хакона. Пьетро, Марко и еще восемь человек. Часть сирийцев-христиан, один армянин, несколько местных молодых людей, чьи семьи вернулись за последние месяцы. У каждого была лошадь. У каждого — щит, копье и меч или хороший длинный нож. Кольчуги пока имелись не у всех, но мы постепенно покупали старые и заказывали ремонт Ицхаку.
Рядом с ними стоял Георгий.
Формально он в десятку не входил. Он был моим оруженосцем и находился при мне, а не при Хаконе.
На практике Хакон считал его своим одиннадцатым человеком всякий раз, когда это было удобно.
— Георгий!
— Что?
— К ним.
Георгий посмотрел на меня.
Я кивнул.
Он побежал к постоянному отряду.
— Покажи первую стойку.
Георгий остановился.
— Почему я?
— Потому что ты оруженосец.
— А вы десятник.
— Именно поэтому показываешь ты.
Несколько сержантов засмеялись.
Георгий посмотрел на меня в поисках поддержки.
— Выполняй, — сказал я.
— Вы оба ужасные люди.
— Это тоже часть обучения.
Он взял щит и копье.
За прошедшие полгода Георгий изменился. Не настолько, чтобы перестать быть мальчишкой, но достаточно, чтобы это стало заметно. Он вытянулся, окреп, движения стали увереннее. Теперь ему не нужно было объяснять, какой ногой начинать шаг или как держать щит. С лошадью он и раньше управлялся хорошо, а постоянные упражнения с Хаконом, Пьетро и Марко сделали свое дело.
До рыцаря ему было еще очень далеко.
Но оруженосцем он уже был настоящим.
Георгий встал перед несколькими новыми людьми.
— Щит выше.
Один поднял.
— Не настолько. Ты себе ничего не видишь.
Щит опустился.
— Копье не зажимай. Если рука устанет сейчас, что будешь делать через час?
Я невольно улыбнулся.
— Что? — спросил Хакон.
— Ничего.
— Ты так же говорил.
— Кто?
— Клавье.
Я посмотрел на него.
Хакон пожал плечами.
— Ты рассказывал.
Я снова посмотрел на Георгия.
Он уже переставлял ноги одного из сержантов и объяснял ему что-то, что несколько месяцев назад объяснял ему я.
Странное чувство.
Будто слова действительно могут пережить человека.
Хакон хлопнул меня по плечу.
— Не старей раньше времени.
— Мне девятнадцать.
— Вот именно. Выглядишь сейчас на сорок.
— Иди командуй.
— Я и командую.
Он повернулся к ополчению.
— Еще раз!
Пятьдесят копий снова поднялись.
На этот раз почти одновременно.
Даже я удивился.
— Видел? — спросил Хакон.
— Видел.
— Полгода.
В его голосе впервые не было шутки.
Я посмотрел на строй внимательнее.
Да, снаряжение оставалось плохим. Да, половина людей никогда не видела настоящего сражения. Да, если поставить их против хорошей пехоты или конницы, результат был бы предсказуем.
Но это уже была не толпа.
Ицхак дал им одинаковые наконечники копий. Плотники сделали щиты. Хакон научил их собираться. В каждой деревне появился человек, отвечавший за остальных. На случай тревоги были определены места сбора. На возвышенностях подготовили точки для сигнальных костров. Двое верховых могли за короткое время предупредить соседние поселения. Несколько молодых людей по очереди сопровождали караваны.
Мы строили не армию.
Мы строили способность защищаться до тех пор, пока не придет настоящая армия.
— Нужно больше шлемов, — сказал Хакон.
Я усмехнулся.
— Конечно.
— И кольчуг.
— Конечно.
— Еще лошадей.
— Хакон.
— Что?
— Масул вчера впервые сказал, что мы зарабатываем больше, чем тратим.
Лицо Хакона просветлело.
— Значит, можем купить кольчуги.
— Нет.
— Тогда зачем вообще зарабатывать?
Я уже хотел ответить, когда со стороны дороги послышался конский топот.
Сначала я не обратил внимания. Тракт проходил рядом, всадники здесь появлялись постоянно. Но человек ехал быстро. Слишком быстро для купца или крестьянина.
Хакон тоже услышал.
Он поднял руку.
— Стоять!
Строй замер.
На дороге показался одинокий всадник.
Лошадь была покрыта пеной и пылью.
Человек не замедлялся.
Он явно ехал к нам.
Пьетро первым взялся за меч.
Хакон коротко приказал двум сержантам проверить дорогу, но я уже увидел знак на одежде всадника.
— Не надо.
— Знаешь его?
— Нет.
— Тогда почему?
Я смотрел на приближавшегося человека.
— Он из Иерусалима.
Всадник свернул с дороги и направил измученную лошадь прямо к полю. Георгий уже шел ему навстречу.
Я еще не знал, что он привез.
Позади меня стояли пятьдесят три ополченца с новыми копьями. В Бейт-Рамиле стучал молот Ицхака. Работала мельница. На дороге двигались караваны. В поместье Масул впервые за полгода мог сказать, что мы больше не становимся беднее.
Мой маленький мир наконец научился стоять на собственных ногах.
А из Иерусалима к нему уже приближались новости.
III. Из Иерусалима
«Есть дни, которые делят жизнь на две части, хотя утром ничто этого не предвещает. В тот день я думал о копьях, кольчугах и деньгах на новых лошадей. К полудню все это вдруг стало второстепенным.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
Всадник остановил лошадь возле края поля так резко, что та едва удержалась на ногах. Георгий подбежал первым и схватил животное под уздцы. Человек в седле был покрыт дорожной пылью, лицо блестело от пота, а плащ потемнел на плечах. Он несколько мгновений тяжело дышал, потом оглядел собравшихся.
— Господин Ансель де Нантес?
Я вышел вперед.
— Я.
Он спешился, но ноги после долгой скачки едва держали его.
— Из Иерусалима.
— Вижу. Что случилось?
Человек посмотрел на меня, и только теперь я заметил его лицо. Это был не гонец с приказом. Не посыльный, которого отправили вызвать вас на совет или передать грамоту.
Так выглядят люди, которым приходится сообщать дурные новости.
— Принцепс умер.
Несколько мгновений я просто смотрел на него.
Слова были совершенно понятными. Каждое по отдельности.
Вместе — нет.
— Какой принцепс?
Гонец тоже на мгновение растерялся.
Наверное, вопрос показался ему глупым.
— Готфрид. Господин Иерусалима.
Я ничего не ответил.
За спиной кто-то опустил копье. Потом еще один. Шепот прошел по строю, хотя большинство людей еще не знало, о чем идет речь. Хакон подошел ближе.
— Когда?
— Восемнадцатого дня июля.
— От чего?
— Горячка. Болел несколько дней. Сначала думали, пройдет. Не прошло.
Хакон перекрестился.
Я все еще молчал.
Последний раз я видел Готфрида несколько месяцев назад. Он приезжал вместе с Робертом принимать заставу, которую мы восстановили на дороге к Иерихону. Тогда он ходил по стенам, разговаривал с Дрого, смотрел на цистерну и спрашивал, сколько людей сможет принять крепость. Потом сидел вместе со всеми за длинным столом, ел то же мясо и пил то же вино. Он казался человеком, которому предстоит править Иерусалимом еще многие годы.
Ему не было и сорока.
— Похороны? — спросил я.
— Готовятся. В Иерусалиме ждут людей.
— Кто тебя послал?
Гонец назвал человека из канцелярии. Имя я слышал, хотя лично почти не знал.
— Есть грамота?
— Для вас — нет. Мне велено передать известие владельцам земель и рыцарям на северной дороге. Если можете прибыть в Иерусалим — прибывайте.
Вот это уже было странно.
Не приказ.
Просьба.
Хакон, кажется, подумал о том же.
— Что происходит в городе?
Гонец посмотрел на него.
— Пока ничего.
Хакон усмехнулся без всякого веселья.
— Поэтому ты ехал так, будто за тобой сарацины?
Человек промолчал.
Ответ был достаточно ясным.
Я велел Георгию отвести его в деревню, дать воды, еды и свежую лошадь, если он собирается ехать дальше. Гонец поблагодарил и пошел следом за ним. Только тогда я заметил, что все ополчение смотрит на нас.
Пятьдесят три человека.
Еще несколько минут назад Хакон кричал на них из-за неправильно поднятых копий.
Теперь никто не разговаривал.
— На сегодня хватит, — сказал я.
Хакон посмотрел на меня.
— Уверен?
— Да.
Он повернулся к людям и уже по-арабски приказал расходиться. На этот раз никто не спорил. Мужчины разбирали щиты, собирали вещи, кто-то сразу направился к деревне. Новость распространялась быстрее любого приказа. Я слышал имя Готфрида сначала в одном конце поля, потом в другом.
Вскоре мы остались почти одни.
Хакон стоял рядом.
— Плохо, — сказал он.
— Он умер.
— Я не об этом.
Я посмотрел на него.
— Знаю.
Готфрид не оставил сына.
Об этом знал каждый человек, хоть немного понимавший устройство нового государства. Пока он был жив, вопрос не имел большого значения. Он был защитником Гроба Господня, человеком, которого после взятия Иерусалима признала большая часть оставшихся здесь рыцарей. Кто-то спорил с ним, кто-то не любил его, кто-то считал слишком мягким или, наоборот, слишком упрямым, но господином Иерусалима был он.
Теперь его не стало.
— Балдуин, — сказал я.
Хакон кивнул.
Брат Готфрида находился далеко на севере, в Эдессе.
— Если его позовут.
— Позовут.
— Не все захотят.
Хакон снова кивнул.
И вот здесь мне впервые стало по-настоящему тревожно.
Не из-за египтян.
Не из-за разбойников.
Не из-за соседних владетелей.
Из-за нас самих.
Я слишком хорошо помнил Аскалон. Помнил, как после победы люди, которые еще утром сражались плечом к плечу, едва не превратили захваченный город в причину новой распри. Раймунд и Готфрид спорили, кому он должен принадлежать. Роберт тогда был еще здесь. Граф Фландрии тоже. Большинство великих вождей похода после выполнения обета отправились домой или собирались это сделать.
Теперь многих из них на Святой земле вообще не было.
А государство осталось.
И кто-то должен был им управлять.
— Едем домой, — сказал я.
Хакон усмехнулся.
— Мы уже дома.
Я хотел привычно ответить ему какой-нибудь колкостью.
Но остановился.
Он был прав.
Полгода назад я бы не задумался. Домом для меня все еще оставалась Нормандия, пусть я и решил не возвращаться туда вместе с Робертом. Теперь за холмом стояло мое поместье. Там была Лейла. Там сидел над счетами Масул. В восьми деревнях жили люди, приносившие мне жалобы и просившие решить споры. В Бейт-Рамиле работала моя мельница. Ицхак ковал инструменты и копья. На дороге стояли мои посты.
Дом был здесь.
— В поместье, — уточнил я.
— Так лучше.
Мы вернулись ближе к вечеру.
Новость добралась туда раньше нас.
Не знаю как.
Наверное, кто-то из ополченцев приехал прежде. Возможно, гонец сказал людям в деревне. Может быть, караванщик услышал и передал дальше. В таких местах хорошая новость идет быстро, дурная — еще быстрее.
Масул ждал во дворе.
Лейла стояла рядом.
Я спешился.
Она подошла первой.
— Это правда?
— Да.
— Готфрид?
Я кивнул.
Лейла перекрестилась.
Масул спросил:
— Что теперь?
Вот это был именно тот вопрос, который я не хотел слышать.
— Не знаю.
Он посмотрел на меня так, словно ожидал другого ответа.
— Правда не знаю.
Мы прошли в дом. Еще неделю назад я не знал, что это крыло закончено. Теперь впервые вошел туда не для того, чтобы удивляться свежей штукатурке или смеяться над тем, что Масул восстановил мой дом раньше, чем я заметил.
Мы собрались в небольшой комнате рядом со спальней. Лейла велела принести еду, но почти никто к ней не притронулся. Масул принес вино. Хакон выпил сразу.
— Что сказал гонец? — спросил Масул.
Я пересказал.
Когда дошел до слов «если можете прибыть в Иерусалим — прибывайте», он нахмурился.
— Не приказ?
— Нет.
— Значит, приказать пока некому, — сказал Хакон.
Лейла посмотрела на него.
— Хакон.
— Что? Я не рад этому. Но так и есть.
Возразить было нечего.
Мы еще долго обсуждали то, о чем почти ничего не знали. Балдуин оставался в Эдессе. В Иерусалиме находились патриарх, духовенство, рыцари, люди Готфрида. У каждого могли быть собственные представления о будущем. Насколько серьезны разногласия, гонец не знал или не хотел говорить.
Наконец Масул задал самый простой вопрос:
— Вы поедете?
— Да.
— Когда?
— Утром.
— Один?
— С Хаконом и Георгием. Пьетро и Марко останутся здесь.
Хакон кивнул.
— Возьмем еще двух.
— Зачем?
— Потому что ты больше не оруженосец Роберта.
— И?
— Ты землевладелец, который едет в Иерусалим после смерти правителя. Постарайся хотя бы иногда выглядеть соответственно.
Лейла неожиданно поддержала его:
— Возьми людей.
Я посмотрел на обоих.
— Хорошо. Четверых.
— Шестерых, — сказал Хакон.
— Четверых.
— Пять.
— Ты торгуешься?
— Учусь у твоей жены.
Лейла улыбнулась.
— Пять.
Я сдался.
— Пять.
Масул уже мысленно составлял список того, что понадобится в дороге.
— А здесь? — спросил я.
— Здесь ничего не изменится.
— Масул…
— Ничего, — повторил он. — Урожай не знает, что умер принцепс. Мельница тоже. Завтра Ицхаку привезут железо. В третьей деревне заканчивают источник. Через два дня должен прийти караван Тарика. Люди будут работать.
Это прозвучало настолько буднично, что я неожиданно успокоился.
— Хорошо.
— Для этого вы меня и взяли.
Позднее я вышел во двор.
Солнце уже садилось. Воздух наконец становился прохладнее. Из конюшни доносились голоса. Где-то в хозяйственном дворе ругались из-за мешков. На кухне готовили ужин. Жизнь совершенно не собиралась останавливаться из-за смерти человека в Иерусалиме.
Лейла вышла следом.
Некоторое время мы стояли молча.
— Ты его хорошо знал? — спросила она.
— Нет.
Я подумал.
— Но достаточно.
Перед глазами почему-то возник не Иерусалим и даже не Аскалон.
Застава.
Готфрид идет по восстановленной стене и слушает объяснения Дрого. Потом стоит возле цистерны. Потом смеется за столом вместе с Робертом.
Все это произошло меньше года назад.
Казалось, значительно раньше.
— Роберт еще не знает, — сказал я.
Лейла посмотрела на меня.
Я попытался представить Нормандию. Роберт, возможно, уже добрался домой. Или еще находился в дороге. Когда до него дойдет известие, Готфрид будет мертв уже много недель.
Один мир продолжал удаляться.
Другой становился моим.
На рассвете Хакон уже ждал во дворе полностью вооруженным. Рядом стояли Георгий и пятеро сержантов. Я надел кольчугу, пристегнул меч и вышел к лошади.
Лейла проводила меня до ворот.
— Надолго?
— Не знаю.
— Очень хороший ответ.
— Вернусь, как только смогу.
Она поправила край моего плаща.
— Возвращайся.
Я поцеловал ее и сел в седло.
Когда мы выехали на дорогу, Бейт-Рамиль уже просыпался. Над домами поднимался дым. Мельник открывал двери. Возле кузницы Ицхак вместе с учеником разжигал горн. По дороге к источнику шли женщины с кувшинами. Где-то кричал осел.
Полгода назад здесь были руины.
Теперь за моей спиной оставались восемь населенных деревень, мельница, кузница, пятьдесят копий ополчения, десяток Хакона, поля, сады и люди, которые впервые за много лет начинали верить, что завтра будет похоже на сегодня.
Мы построили маленький мир, в котором наконец появился порядок.
А теперь из Иерусалима пришла большая история.
Готфрид Бульонский был мертв.
