другие части цикла
Содержание:
Часть I. Когда кончился хлеб
Антиохия не покорилась ни лестницам, ни башням, ни мангонелям. Наступил декабрь, и она выбрала себе другого союзника — время.
Сначала никто не понял, что произошло. Просто однажды утром обоз, пришедший из порта Святого Симеона, привёз меньше мешков с зерном, чем обычно. Через несколько дней исчезли свежие овощи. Затем стало трудно найти овёс для лошадей. Никто не тревожился. В лагере ещё шутили, что половина Европы идёт следом за ними и вскоре привезёт столько припасов, что ими можно будет завалить стены Антиохии. Но шутки стихли быстрее, чем ожидал кто-либо.
Зима на сирийской земле оказалась совсем не такой, какой представляли себе франки ещё в Нормандии. Вместо снегов пришли холодные проливные дожди. Земля, ещё недавно твёрдая и пыльная, превратилась в бесконечную вязкую грязь. Между палатками образовались целые озёра мутной воды, дороги исчезли, а лагерь, растянувшийся на многие мили, начал медленно утопать в собственной нечистоте. Ночью ветер приносил с гор ледяной холод, который легко пробирался сквозь шерстяные плащи и кольчуги. К утру люди просыпались не от звука труб, а от озноба.
Лошади переносили это хуже людей.
Каждый день возле лагеря появлялись новые туши. Сначала падали старые кони, прошедшие половину мира ещё с берегов Нормандии. Затем начали валиться молодые жеребцы, совсем недавно носившие рыцарей в атаках под Дорилеем. Их уже не хоронили. Несколько недель назад это показалось бы святотатством, но теперь возле каждой павшей лошади почти сразу собирались люди с ножами. Мясо больше не считалось пищей для собак.
Ансель видел это впервые и долго не мог заставить себя приблизиться. В монастыре ему говорили, что рыцарский конь — почти брат своему хозяину. В Нормандии старых коней отпускали доживать век на пастбищах. Здесь же всё изменилось. Один из сержантов молча перерезал сухожилия, другой разделывал тушу, третий уже разводил костёр. Никто не произносил ни слова. Никто даже не крестился. Голод меняет человека быстрее любой проповеди.
— Через неделю будут есть мулов, — негромко произнёс Хакон, наблюдая за этой картиной.
Ансель повернулся к нему.
— Откуда ты знаешь?
Варяг пожал плечами.
— Видел.
— Где?
— Под Бари. Потом в Армении. Потом под Эдессой. Любая долгая осада начинается одинаково.
Он говорил без жестокости, словно рассказывал о смене времён года.
— Потом исчезнут собаки. Затем кошки. Потом начнут спорить из-за каждой пригоршни зерна.
Ансель хотел возразить, но промолчал. За последние недели Хакон ещё ни разу не ошибся.
Через несколько дней исчезли собаки.
Лагерь изменился почти незаметно. Раньше вечерами между палатками бегали десятки дворняг, выпрашивая объедки у солдат. Теперь не осталось ни одной. Их отсутствие ощущалось странной тишиной. Даже крысы, которых прежде было великое множество, словно стали осторожнее.
Рацион сокращали постепенно. Сначала перестали выдавать вторую лепёшку. Потом уменьшили дневную порцию мяса. Затем мясо исчезло вовсе. Каждый воин получал столько хлеба, сколько помещалось в одной ладони. И если раньше люди ели, разговаривая и смеясь, то теперь молчали. Каждый кусок пережёвывали долго, словно надеялись обмануть собственный желудок.
Дрого, теперь уже командовавший десятком, каждый вечер обходил своих людей. Он пересчитывал хлеб не хуже монастырского келаря. Однажды Ансель заметил, как товарищ незаметно отломил половину своей лепёшки и сунул её совсем молодому сержанту, едва державшемуся на ногах. Тот хотел отказаться, но Дрого лишь нахмурился.
— Приказ.
— А ты?
— Я сегодня уже ел.
Это была ложь. Ансель видел, что Дрого не притрагивался к хлебу с самого утра.
Жофруа всё ещё пытался сохранить прежнее настроение.
— Когда вернёмся домой, — сказал он однажды вечером, разглядывая тонкую лепёшку, — я женюсь только на дочери мельника.
Кто-то усмехнулся.
— Почему именно мельника?
— Потому что остальные слишком бедны.
Несколько человек даже рассмеялись.
Жофруа победно поднял свой жалкий кусок хлеба.
— Представляете? Просыпаешься утром, а вокруг мука. Настоящая. Целыми мешками. Хочешь — пеки хлеб, хочешь — кашу вари.
— А если она тебя не дождётся? — спросил один из сержантов.
Жофруа на мгновение задумался.
— Тогда найду другую дочь мельника.
На этот раз засмеялись уже громче. Даже Дрого невольно улыбнулся.
Ансель поймал себя на мысли, что все они смеются слишком долго. Не потому, что шутка была особенно удачной, а потому что каждому хотелось хотя бы на несколько мгновений забыть, где они находятся.
Тем же вечером они сидели у небольшого костра. Дров почти не осталось, и огонь был таким слабым, что не столько согревал, сколько напоминал о доме. Дождь снова барабанил по натянутым полотнищам палаток, а где-то за чёрной стеной города перекликались дозорные Антиохии.
Хакон долго смотрел на город, прежде чем нарушить молчание.
— Мы допустили ошибку.
Ансель удивлённо поднял голову.
— Какую?
— Мы пришли брать город.
Он сделал паузу.
— Но никто не подумал, что город может взять в осаду нас самих.
Никто не ответил.
За стенами Антиохии ещё горели сотни огней. Там тоже экономили хлеб, тоже хоронили погибших и тоже ждали помощи. Но в отличие от крестоносцев жители города были под крышей, у своих колодцев и складов. Франки же медленно понимали страшную истину: они сами оказались пленниками огромного лагеря, окружавшего неприступные стены.
И настоящая битва за Антиохию только начиналась.
Часть II. Поход за хлебом
К Рождеству стало ясно, что ждать больше нельзя. Земля вокруг Антиохии была выжжена ещё в первые недели осады. Всё, что можно было собрать в ближайших деревнях, давно исчезло. Поля стояли пустыми, виноградники были обобраны, а немногочисленные крестьяне либо скрылись за городскими стенами, либо ушли далеко в горы, прихватив с собой последний скот. Продовольствие ещё приходило морем через порт Святого Симеона, но зимние штормы всё чаще задерживали корабли. Иногда обозы не появлялись по нескольку дней, и тогда лагерь начинал жить слухами. Кто-то уверял, что генуэзцы уже в пути, другие говорили, что сельджуки перерезали дорогу, третьи клялись, будто византийские корабли вовсе перестали выходить в море. Правды не знал никто.
На совете князей решение приняли быстро. Если хлеб нельзя было привезти, его следовало добыть. Боэмунд Тарентский и Роберт Фландрский вызвались возглавить большую экспедицию, которая должна была уйти далеко на юг, обследовать деревни, монастыри и караванные пути, собрать всё съестное, что ещё не успели вывезти мусульмане, и вернуться прежде, чем гарнизон Антиохии воспользуется отсутствием значительной части войска.
Поскольку добытая провизия предназначалась всему лагерю, каждый из князей выделил людей в общий отряд. Герцог Роберт не стал исключением.
Вечером он собрал оставшихся ветеранов своего войска.
— Сегодня голод не разбирает, кто нормандец, кто фламандец, а кто провансалец, — сказал он. — Если не найдём хлеба, весной осаждать Антиохию будет уже некому.
Он перевёл взгляд на Дрого и Жофруа.
— Вы поведёте свои десятки. На время похода будете подчиняться графу Роберту Фландрскому. Выполняйте его приказы так же, как мои.
Никто не стал спорить. Все понимали, что речь идёт не о добыче и не о славе. Они отправлялись искать пищу для всей армии.
Отряд собирался ещё затемно. Людей оказалось значительно меньше, чем в первые месяцы похода. Многие лежали больными, многие уже были похоронены, многие лишились коней и теперь не могли сопровождать рыцарей. Ансель с горечью отметил, что из тех двадцати с лишним всадников, которые когда-то выехали из Кана вместе с герцогом Робертом, в строю осталось меньше половины. Остальные погибли, умерли от болезней или навсегда затерялись среди бесчисленных лагерей, городов и дорог Востока.
— Снова в седле, — довольно произнёс Жофруа, поправляя подпругу своего коня. — Я уже начал забывать, что такое ехать, а не месить грязь.
— Не сглазь, — буркнул Дрого.
— Ты слишком мрачный.
— А ты слишком разговорчивый.
Жофруа рассмеялся.
— Значит, всё как обычно.
Даже Ансель почувствовал, что настроение изменилось. После нескольких недель, проведённых в промозглом лагере, сама возможность покинуть стены Антиохии казалась подарком. Холодный ветер бил в лицо, под копытами снова была дорога, а не липкая грязь лагеря. Люди невольно расправляли плечи. Казалось, будто сама жизнь возвращается вместе с движением.
Но радость исчезла уже через два дня.
Первые деревни встретили их пустыми дворами и распахнутыми дверями. В амбарах валялась только солома. Колодцы были засыпаны камнями, а на пастбищах не осталось ни одной овцы. Жители заранее узнали о приближении франков и ушли, забрав всё, что можно было унести. В нескольких местах разведчики находили свежие следы больших караванов, уходивших на юг. Казалось, сама земля предупреждала мусульман о каждом шаге крестоносцев.
— Нас ждут, — тихо сказал Хакон, спрыгнув с коня возле очередного пустого двора.
Он поднял с земли обгоревший деревянный ковш.
— Видишь?
Ансель кивнул.
— Они сами сожгли запасы.
— Нет.
Варяг бросил ковш обратно.
— Они не оставили нам ничего такого, что нельзя было бы унести.
Боэмунд тоже понял это. Он приказал не задерживаться и идти дальше, всё глубже уходя в земли эмирата. Чем дальше продвигался отряд, тем осторожнее становились дозоры. Разведчики всё чаще замечали на дальних холмах лёгких всадников, державшихся на расстоянии. Они не вступали в бой, не выпускали стрел, лишь наблюдали, словно передавая друг другу сведения о каждом переходе франков.
— Они считают нас, — сказал Хакон.
— Пусть считают, — ответил Жофруа.
Варяг покачал головой.
— Когда враг считает тебя, это значит, что он уже решил сражаться.
На третий день разведка донесла о движении большой конницы впереди. Боэмунд немедленно приказал строиться. Лица рыцарей изменились. За последние недели они успели почти забыть привычное чувство перед боем. Теперь оно возвращалось — вместе со звоном кольчуг, запахом конского пота и тяжёлым ожиданием.
Ансель затянул ремень шлема и посмотрел на своих товарищей. Дрого молча проверял копьё. Жофруа, вопреки всему, улыбался.
— Если повезёт, — сказал он, — вечером будем есть баранину.
— Если повезёт, — ответил Дрого, — вечером вообще будем живы.
Из-за невысокого холма показались первые зелёные знамёна. Их становилось всё больше. Лёгкая сельджукская конница растекалась по равнине, словно вода, занимая фланги и стараясь охватить франков с обеих сторон. Где-то впереди уже трубили рога, а над строем Боэмунда развернули красное знамя с золотыми львами Нормандии.
Ансель вдруг понял, что это будет совсем не похоже ни на Дорилей, ни на Никею.
Тогда они сражались за победу.
Теперь они дрались за хлеб.
Часть III. Бой за пустые обозы
Утренний туман ещё не успел рассеяться, когда сельджуки начали движение.
Они не бросились вперёд всей массой, как это сделали бы нормандцы. Их строй словно ожил. Отдельные сотни расходились в стороны, исчезали за складками холмов и вновь появлялись уже совсем в другом месте. Казалось, что противник окружает франков со всех сторон, хотя на самом деле основные силы Дукака ещё даже не вступили в бой.
Боэмунд внимательно следил за их манёврами. Он уже сталкивался с подобной тактикой под Дорилеем и не собирался повторять прежних ошибок.
— Не преследовать! — разнёсся его приказ вдоль строя. — Держать строй!
Первые стрелы ударили в щиты почти одновременно. Воздух наполнился сухим треском древков, звоном железа и криками раненых лошадей. Несколько рыцарей невольно подались вперёд, но сержанты сразу вернули их в строй.
Ансель пригнулся за каплевидным щитом. Стрела звонко ударила в дерево и, пробив внешний слой, застряла совсем рядом с его рукой. Он выдернул древко, отбросил его в сторону и невольно усмехнулся. Ещё несколько месяцев назад подобный удар заставил бы его сердце колотиться так, что он едва смог бы держать меч. Теперь он даже не успел испугаться.
— Привыкаешь, — пробормотал Хакон, заметив его взгляд.
Ансель ничего не ответил.
Спустя несколько минут Боэмунд поднял меч.
— Вперёд!
Нормандская конница двинулась тяжёлой волной. Земля задрожала под копытами. Сельджуки привычно начали отходить, осыпая франков стрелами, но на этот раз они отступали слишком медленно. Это была ловушка.
С флангов появились новые всадники.
Роберт Фландрский заметил опасность первым.
— Налево! Закрыть строй!
Его рыцари успели встретить удар почти лоб в лоб. Две конные массы столкнулись с таким грохотом, что даже лучники на мгновение перестали стрелять.
Дальше бой распался на десятки отдельных схваток.
Ансель уже не видел ни Боэмунда, ни Роберта. Перед ним были только люди и кони. Всё смешалось в бесконечном круговороте ударов, криков и грязи. Он отбил сабельный удар щитом, коротко рубанул сверху и почувствовал, как меч с хрустом рассёк плечо противника. Турок вывалился из седла, но в ту же секунду другой всадник уже налетал справа.
Хакон встретил его раньше.
Тяжёлый варяжский топор описал широкую дугу. Лошадь шарахнулась в сторону, а её всадник, потеряв равновесие, оказался под копытами.
— Не стой! — крикнул варяг.
Ансель пришпорил коня.
Чуть впереди Дрого уже бился сразу с двумя противниками. Один пытался зайти ему за спину, второй непрерывно колол коротким копьём. Дрого с трудом удерживал дистанцию, пока не появился Жофруа.
— Опять без меня начали? — весело крикнул он.
С разгона он врубился в одного из сельджуков, почти выбив того из седла. Второй тут же повернул коня, намереваясь уйти, но Жофруа оказался быстрее. Он настиг его уже на полном скаку, ударил мечом сверху и сбил с лошади.
Казалось, схватка закончилась.
Но падая, сельджук успел выхватить длинный кинжал.
Ансель увидел это слишком поздно.
Лезвие коротко блеснуло между крупами лошадей и с силой вошло Жофруа снизу, под край кольчуги, чуть выше бедра.
Жофруа резко вздрогнул.
— Проклятье…
Он инстинктивно ударил противника рукоятью меча по лицу. Турок рухнул в грязь и уже не поднялся.
Дрого первым подскочил к другу.
— Жофруа!
— Да живой я…
Жофруа поморщился, посмотрел вниз и осторожно потрогал кольчугу.
На пальцах выступило немного крови.
— Видишь? Даже сапоги не испачкал.
Он попытался улыбнуться.
— Если дочь мельника узнает, что меня чуть не зарезали каким-то ножиком, она меня потом всю жизнь дразнить будет.
Дрого облегчённо выдохнул.
— Дурак.
— Зато красивый.
Даже Ансель невольно улыбнулся.
Хакон быстро подъехал, заставил Жофруа приподнять кольчугу и внимательно осмотрел рану.
Кинжал вошёл неглубоко.
Кровь уже почти перестала течь.
Варяг молча достал чистую льняную повязку, туго перевязал бок и только после этого сказал:
— Несколько дней не снимай.
— Так плохо?
— Нет.
Хакон затянул узел.
— Если повезёт, через неделю забудешь, что тебя вообще ранили.
Жофруа хлопнул его по плечу.
— Вот видишь, Дрого? Даже ромей говорит, что жить буду.
Хакон ничего не ответил.
Ансель лишь на мгновение заметил, что варяг задержал взгляд на окровавленной ткани чуть дольше, чем следовало.
Но уже в следующую секунду где-то впереди вновь загремели рога.
Сельджуки начали отходить.
Франки не стали их преследовать.
Когда бой закончился, победителей не было.
Армия Дукака повернула обратно к Дамаску, так и не сумев пробиться к Антиохии. Боэмунд удержал поле, но обозы, ради которых они ушли из лагеря, оказались почти пустыми. Несколько десятков мешков зерна, немного сушёных фиников, несколько овец и коз — этого едва хватило бы прокормить войско на несколько дней.
Когда вечером отряд повернул обратно к Антиохии, люди молчали.
Они возвращались живыми.
Но каждый понимал одну простую вещь.
За три дня пути, десятки убитых и целое сражение они купили всего несколько дней отсрочки.
А впереди была ещё вся зима.
