другие части цикла
Содержание:
Часть I. Под стенами города
«Никея стала первой крепостью, которую мне предстояло брать приступом. До того дня я искренне полагал, что осада — это лишь бесконечные удары тарана и лестницы, приставленные к стенам. Лишь позже я понял, что настоящая осада начинается задолго до первого штурма.»
Из записок Анселя де Нантеса.
На рассвете передовые разъезды сообщили, что до города осталось меньше часа пути. Колонна постепенно замедлила движение, словно вся огромная армия одновременно затаила дыхание. Даже самые разговорчивые люди ехали молча. Каждый понимал: впереди нас ждет первая настоящая цель похода.
Когда дорога поднялась на широкий холм, Никея открылась перед нами во всем своем величии.
Я ожидал увидеть крепость.
Увидел целый город.
Высокие каменные стены широким кольцом охватывали дома, башни и храмы. Над ними возвышались десятки квадратных башен, расположенных так близко друг к другу, что между ними почти не оставалось незащищенного пространства. Южную сторону прикрывало огромное озеро Аскания, спокойная вода которого доходила почти до самых стен. Позже я узнал, что именно через него гарнизон получал продовольствие и подкрепления. Тогда же меня поразила лишь одна мысль: взять такую крепость будет куда труднее, чем я представлял себе, покидая Нормандию.
— Впечатляет? — спросил Клавье, заметив, что я не могу оторвать взгляд от города.
— Да.
Он усмехнулся.
— Хорошо.
— Почему?
— Потому что стены должны внушать уважение. Если ты начинаешь их презирать, значит, скоро полезешь на них без головы.
Я улыбнулся.
Это была одна из любимых привычек Клавье — превращать любой разговор в урок.
Армия окружала Никею почти целый день. Каждый из крупных князей занимал свой участок, и вскоре вся равнина вокруг города покрылась шатрами. Над лагерями поднимались знамена герцога Роберта, Боэмунда Тарентского, Раймунда Тулузского, Готфрида Бульонского и десятков менее известных сеньоров. Еще утром перед стенами простирались пустые поля, а к вечеру здесь вырос целый город из дерева, полотна и железа.
Однако отдыхать никому не позволили.
Я ожидал, что сразу начнут готовить тараны или осадные башни. Вместо этого десятники раздали топоры, пилы и лопаты.
— Чего стоишь? — окликнул меня Дрого, уже закинув на плечо тяжелый топор. — Или думал, что Господь сам построит нам лестницы?
Весь следующий день прошел в тяжелой работе. Одни рубили лес, другие очищали стволы от ветвей, третьи связывали толстые жерди в длинные штурмовые лестницы. Кто-то плел огромные корзины для земли, кто-то копал траншеи, кто-то заготавливал бревна для будущих осадных машин. Даже рыцари, чьи имена знали во всей Франции, без всякого смущения помогали таскать древесину и укреплять лагерь.
Я впервые понял, что осада — это не столько битва, сколько огромная строительная площадка.
Тысячи людей трудились с утра до вечера, чтобы однажды дать нескольким сотням других возможность подняться на стены.
— Запомни, — сказал Клавье, когда мы вместе укладывали очередное бревно в основание будущей осадной площадки. — Замки редко берут мечом.
Он вытер рукавом пот со лба.
— Их берут терпением.
Через два дня трубы возвестили о первом приступе.
Люди Раймунда Тулузского должны были испытать оборону на своем участке стены. Нашему десятку предстояло поддерживать штурм снизу, поэтому еще затемно Клавье быстро распределил обязанности.
— Жофруа, отвечаешь за лестницы. Если хоть одна упадет без дела — сам полезешь на стену.
Жофруа только кивнул.
— Дрого, собираешь людей для прикрытия. Щиты впереди, лучники за ними.
— Сделаем.
Клавье повернулся ко мне.
— Ансель, идешь со мной. Будем вытаскивать раненых и подавать все, что потребуется наверху. Смотри внимательно. Сегодня учись.
Эти слова неожиданно принесли облегчение. После вчерашнего разговора у костра я почти убедил себя, что сегодня придется самому карабкаться по лестнице под градом стрел.
Клавье словно прочитал мои мысли.
— Не торопись.
Он затянул ремень на моем шлеме.
— На стену ты еще успеешь.
Едва первые лучи солнца коснулись башен Никеи, как сотни людей одновременно подняли тяжелые лестницы и побежали вперед. Почти сразу со стен послышались сигнальные трубы, а мгновение спустя небо потемнело от стрел.
До этого дня мне казалось, что рассказы о «тучах стрел» — обычное преувеличение.
Нет.
Когда одновременно стреляют несколько тысяч лучников, воздух действительно начинает жить собственной жизнью. Стрелы не свистят поодиночке. Они издают непрерывный шипящий гул, похожий на шум сильного ливня.
Первая лестница с глухим ударом легла на стену.
За ней вторая.
Третья.
По ним сразу начали подниматься люди Раймунда.
Мы с Клавье не успели сделать и нескольких шагов вперед, как сверху обрушился огромный камень. Он ударил в середину одной из лестниц, дерево с сухим треском переломилось, и люди вместе с обломками полетели вниз.
— За мной! — коротко бросил Клавье.
Мы бросились к месту падения. Один из сержантов оказался придавлен собственным щитом, другой без сознания лежал рядом, а третий, держась за раздробленную руку, пытался подняться самостоятельно. Мы втроем вытащили их из-под обломков и потащили назад, под прикрытие больших ростовых щитов.
Стоило вернуться, как работа начиналась снова.
Поднести новую лестницу.
Передать наверх связку копий.
Поднести воду.
Унести раненого.
Вернуться обратно.
Снова поднимать лестницу.
Я почти не видел самого боя.
Только ноги людей, карабкавшихся вверх.
Только стрелы, с глухим стуком впивавшиеся в дерево.
Только лица раненых, которых мы успевали вытаскивать прежде, чем сверху падал очередной камень.
Лишь однажды, подняв голову, я увидел турецкого лучника, стоявшего на зубцах стены. Он быстро натянул тетиву, выпустил стрелу и тут же исчез за каменным парапетом. Через мгновение его место занял другой.
Оборона работала так же слаженно, как и наши действия внизу.
К полудню стало ясно, что приступ не удался.
Лестницы одна за другой разбивались о стены, лучники не могли заставить защитников покинуть позиции, а потери росли с каждым часом. Когда трубы наконец подали сигнал к отходу, никто не спорил с этим решением.
Люди возвращались в лагерь медленно и молча.
Кто-то поддерживал товарища под руку.
Кого-то несли на носилках.
Многие места в строю остались пустыми.
Вечером лагерь будто притих. Даже возле костров говорили вполголоса. Клавье сидел, положив меч на колени, и неторопливо правил лезвие точильным камнем. Некоторое время никто не нарушал тишину. Только потрескивали поленья в огне.
Наконец Жофруа тяжело выдохнул.
— Не люблю осады.
— Их никто не любит, — спокойно ответил Клавье, не поднимая головы.
— Я думал, все будет быстрее.
— Быстро бывает только у глупцов.
Или у мертвецов.
Он закончил точить клинок, вложил его в ножны и впервые за весь вечер посмотрел на нас.
— Завтра наш участок.
Наступила тишина.
— Люди Раймунда будут поддерживать нас снизу.
Мы пойдем на стены.
Дрого криво усмехнулся.
— Значит, теперь наша очередь лезть в пекло.
— Значит, наша, — спокойно ответил Клавье.
Никто больше ничего не сказал.
Мы разошлись по своим местам, уверенные, что на рассвете вновь придется брать в руки лестницы и идти под стены Никеи.
Но судьба распорядилась иначе.
На следующий день война сама пришла к нам из-за горизонта.
Часть II. День, когда пришел султан
Ночь прошла на удивление спокойно. В лагере почти не разговаривали. Кто-то спал, завернувшись в плащ прямо возле костра, кто-то молился, кто-то в последний раз правил оружие. Я долго не мог уснуть. Перед глазами вновь и вновь возникали стены Никеи, разбитые лестницы и люди, падавшие вниз вместе с обломками дерева. Казалось, завтра мне самому предстоит оказаться среди них.
Еще до рассвета по лагерю прокатились звуки рогов. Люди поднимались молча, словно каждый уже успел мысленно прожить этот день. Оруженосцы подносили лестницы к заранее определенным участкам, лучники проверяли тетивы, священники торопливо благословляли тех, кто собирался идти на приступ. Я уже затягивал ремни шлема, когда над стенами города внезапно поднялся странный шум.
Сначала никто не придал ему значения.
Потом турецкие сигнальные трубы зазвучали одна за другой.
Но это были совсем другие звуки.
Не тревога.
Ликование.
По зубцам стен побежали люди, показывая куда-то на юг. Гарнизон размахивал знаменами, кричал что-то своим товарищам за стенами, а затем над крепостью раздался протяжный рев тысяч голосов.
Клавье медленно поднялся на ближайшую насыпь.
Прикрыл ладонью глаза.
Очень долго смотрел вдаль.
Потом тихо произнес:
— Не нравится мне это…
Через несколько мгновений на южном горизонте появилась пыль.
Сначала тонкая полоса.
Потом целое облако.
Оно быстро росло, закрывая собой линию холмов.
Рядом уже стоял Роберт.
Он смотрел туда же.
Ни один мускул не дрогнул на его лице.
— Гонец к Боэмунду, — спокойно приказал он. — И к Готфриду.
Не прошло и минуты, как по лагерю поскакали всадники.
Вслед за ними загудели трубы.
Но теперь сигнал был совсем другим.
Не к штурму.
К построению.
— Лестницы бросить! — разнесся чей-то крик.
— Всем по коням!
Люди, еще мгновение назад готовившиеся идти к стенам, бросились обратно в лагерь. Штурмовые лестницы так и остались лежать на земле. Кто-то срывал с себя рабочие рукавицы, кто-то торопливо застегивал кольчугу уже на бегу. Осадный лагерь за несколько минут превратился в огромный муравейник.
Клавье уже стоял возле наших коней.
— Быстро!
Больше он ничего не сказал.
Мы молча вскочили в седла.
Рядом строился весь конруа герцога Роберта.
Копья поднялись вверх.
Щиты легли на левое плечо.
Впервые я стоял не на учениях, не на тренировке и не на турнире.
Впервые передо мной собиралась настоящая армия.
— Не смотри по сторонам, — негромко произнес Клавье, подъезжая ко мне. — Держи дистанцию до моей лошади. Что бы ни случилось — не отрывайся.
Я коротко кивнул.
Он посмотрел на меня еще раз.
— И не думай.
Делай то, чему тебя учили.
Это были последние наставления, которые я получил перед первым настоящим боем.
Через несколько минут армия Кылыч-Арслана показалась полностью.
Тысячи всадников покрывали равнину. Они двигались удивительно легко, почти без строя, словно огромное живое облако. Солнце отражалось на наконечниках копий и изогнутых саблях, разноцветные знамена колыхались над головами, а впереди непрерывно сновали легкие лучники.
Они не спешили атаковать.
Они наблюдали.
Наверное, так же, как мы несколько дней назад рассматривали стены Никеи.
— Красивые… — неожиданно пробормотал Дрого.
Жофруа повернул голову.
— Что?
— Лошади.
Жаль будет портить.
Клавье даже не улыбнулся.
— Заткнитесь.
Герцог Роберт выехал вперед.
Он медленно объехал строй, внимательно всматриваясь в лица своих людей. Никаких длинных речей он не произносил.
— Сегодня, — сказал он достаточно громко, чтобы его услышали первые ряды, — турки пришли спасать Никею.
Он поднял меч.
— Сделаем так, чтобы обратно они уходили без желания возвращаться.
Это было все.
Никаких красивых слов.
Никаких обещаний.
Он просто развернул коня.
И в тот же миг по всей линии протрубили трубы.
Копья медленно опустились.
Я вдруг понял, что пальцы так крепко сжимают древко, что начали неметь.
Лошадь подо мной нервно перебирала копытами.
Впереди уже слышался глухой гул тысяч копыт.
— Держать строй! — крикнул Клавье.
В следующую секунду вся земля словно пришла в движение.
Сначала шаг.
Потом рысь.
Потом галоп.
Я почти ничего не видел.
Только спину Клавье.
Белый хвост его коня.
И собственное копье, направленное вперед.
Расстояние сокращалось стремительно.
Турецкие лучники выпустили первый залп.
Над нашими головами что-то прошелестело.
Потом второй.
Кто-то вскрикнул справа.
Но строй не остановился.
Еще несколько ударов сердца.
И мир исчез.
Я не помню самого столкновения.
Помню только страшный удар, от которого задрожали руки. Мое копье с такой силой вошло во что-то живое, что древко едва не вырвало из ладоней. Позже я понял, что попал не во всадника, а в грудь его коня. Животное рухнуло прямо под копыта следующих рядов, а мое копье осталось торчать в его теле.
Некогда было даже оглянуться.
Правая рука сама потянулась к мечу.
Все дальнейшее превратилось в бесконечную череду движений.
Щит.
Удар.
Щит.
Еще удар.
Крик.
Лошади.
Пыль.
Я уже не различал, кто передо мной.
Не видел лиц.
Не думал.
Только повторял то, чему меня сотни раз учил Клавье на плацу в Кане.
Не размахивай широко.
Не открывайся.
После удара сразу прикрывайся щитом.
Держи место в строю.
Не гонись за одним врагом.
В какой-то момент сильный удар пришелся сбоку.
Моя лошадь взвилась на дыбы.
Мир перевернулся.
Я ударился о землю так, что на несколько секунд перестал понимать, где верх, а где низ.
Шлем слетел с головы.
Щит исчез.
В ушах стоял сплошной звон.
Когда зрение наконец прояснилось, вокруг уже бушевал настоящий ад…
Часть III. После первого боя
На какое-то мгновение мне показалось, что весь мир сузился до нескольких шагов вокруг меня.
Лошади проносились совсем рядом, взметая копытами землю и камни. Кто-то кричал по-французски, кто-то по-гречески, совсем рядом звучала незнакомая тюркская речь, но слова уже не имели никакого значения. Остались только движение и желание выжить.
Я попытался подняться.
В тот же миг прямо на меня налетел сельджукский всадник.
Он что-то крикнул, замахиваясь саблей.
Я даже не успел испугаться.
Все произошло само собой.
Левая рука машинально потянулась к поясу.
Пальцы сомкнулись на знакомом топорище.
Именно так, сотни раз подряд, начиналась каждая тренировка в Кане.
Меч в правой руке.
Топор в левой.
Не думать.
Действовать.
Сабля с лязгом ударилась о клинок. Я почти не почувствовал удара. Следующим движением топор коротко описал дугу и врезался в плечо лошади. Животное испуганно шарахнулось в сторону, всадник потерял равновесие, а я уже отступал назад, выставив перед собой меч.
Я даже не видел его лица.
Только глаза.
Темные.
Такие же испуганные, как, наверное, были сейчас мои.
В следующую секунду между нами промчались чьи-то кони, и сельджук исчез в облаке пыли.
Потом был еще один.
Еще.
Я перестал считать.
Потом перестал понимать, где вообще находится наш строй.
В какой-то момент рядом оказался Жофруа.
— Ансель!
Жив?!
Я только кивнул.
— Тогда за мной!
Мы буквально врезались в группу наших пехотинцев, отбивавшихся от нескольких турецких всадников. Все происходило настолько быстро, что невозможно было разобраться, кто кого теснит. Лошади сталкивались грудью, люди падали, кто-то продолжал драться уже на земле. Воздух был наполнен пылью, криками и металлическим звоном.
Я не помню, сколько это продолжалось.
Минуту.
Час.
Или целую вечность.
Память сохранила лишь отдельные картины.
Помятый шлем Клавье.
Разрубленный пополам щит какого-то фламандца.
Белого коня без всадника.
Каплю крови, медленно стекавшую по лезвию моего меча.
И голос Роберта.
— Вперед!
Всегда вперед.
Потом произошло то, чего я сначала даже не понял.
Шум начал удаляться.
Турецкие всадники больше не пытались прорваться сквозь строй тяжелой конницы. Они отходили небольшими группами, продолжая стрелять на ходу, но прежнего натиска уже не было. Еще через несколько минут стало ясно: сельджуки уходят.
Я стоял посреди истоптанной равнины и тяжело дышал.
Меч все еще был зажат в правой руке.
Топор — в левой.
Я посмотрел вниз.
Мои руки дрожали.
Не от страха.
От напряжения.
Клавье подъехал первым.
Спрыгнув с коня, он внимательно осмотрел меня с головы до ног.
— Ранен?
Я машинально покачал головой.
Только теперь заметил длинную царапину на кольчуге, проходившую через левый бок. Сабля скользнула по кольцам, не сумев их прорубить.
Клавье коснулся поврежденного места.
— Хорошая работа кузнеца.
Потом посмотрел на мой топор.
— Видишь?
Я молчал.
— Потому я и говорил: сначала научись топору.
Меч хорош, когда вокруг есть место.
В такой свалке топор честнее.
Он поднял с земли мой потерянный щит и протянул мне.
— И никогда больше не бросай его.
Щит спасает чаще, чем меч.
Я только сейчас понял, что действительно потерял его во время падения.
Потери оказались тяжелыми.
По всему полю монахи уже собирали погибших. Раненые стонали прямо на земле, ожидая перевязки. Конюхи безуспешно пытались успокоить перепуганных лошадей, а оруженосцы искали среди павших своих господ.
Я долго ходил между телами.
Сам не понимая зачем.
Наверное, хотел убедиться, что живы Жофруа, Дрого и остальные.
Когда все наконец собрались возле нашего знамени, Клавье пересчитал людей.
Не хватало двоих.
Один был убит.
Второй оказался тяжело ранен.
Десятник тяжело выдохнул.
— Для первого боя…
Он не договорил.
Но мы и так поняли.
Могло быть гораздо хуже.
Ближе к вечеру герцог Роберт объезжал своих людей.
Он не произносил речей.
Не поздравлял с победой.
Просто останавливался возле каждого десятка, расспрашивал о потерях и ехал дальше.
Когда он приблизился к нам, Клавье коротко доложил:
— Один убитый.
Один тяжелый.
Остальные в строю.
Роберт молча кивнул.
Его взгляд остановился на мне.
Я только сейчас понял, как выгляжу.
Шлем был смят с одного края.
Лицо перепачкано кровью и пылью.
В правой руке я по-прежнему держал меч.
В левой — нормандский топор.
Герцог смотрел несколько долгих секунд.
Потом неожиданно улыбнулся.
Совсем немного.
— На одно мгновение…
Он говорил негромко, будто обращался скорее к самому себе.
— Мне показалось, что рядом со мной снова сражается Гуго де Нантес.
Я опустил глаза.
Не знал, что ответить.
Роберт тронул поводья и уже собирался ехать дальше, но вдруг остановился.
— Только одно запомни.
Я поднял голову.
— Твой отец слишком часто искал смерть.
Не повторяй его ошибок.
С этими словами он пришпорил коня и двинулся дальше вдоль строя.
Клавье проводил его взглядом.
Потом тихо сказал:
— Видишь…
Даже герои иногда получают одинаковые советы.
Когда солнце начало садиться, мы вновь посмотрели на стены Никеи.
Город по-прежнему стоял.
Зеленые знамена все еще развевались над башнями.
Армия султана ушла.
Но гарнизон не сдался.
Осада продолжалась.
Я сидел возле костра и впервые за весь день смог спокойно взглянуть на собственный меч.
На лезвии уже не осталось крови.
Я попытался вспомнить людей, с которыми сегодня сражался.
Хотел вспомнить хотя бы одно лицо.
Не смог.
В памяти остались только удары, крики, клубы пыли и лошадиные глаза, полные такого же ужаса, как и человеческие.
Тогда я впервые понял одну простую вещь.
На войне гораздо легче убить человека, чем потом вспомнить, кого именно ты убил.
Именно это испугало меня сильнее всего.
В тот вечер никто уже не говорил о завтрашнем штурме. Люди чинили доспехи, хоронили павших товарищей и готовились к новой осаде. Мы отбили армию султана, но до победы было еще далеко. Настоящая война только начиналась.
