другие части цикла
Содержание:
Часть I. Засада
«О войне любят рассуждать люди, никогда не слышавшие свиста стрел. Когда же они наконец слышат его впервые, все разговоры заканчиваются. Остается только желание пережить следующий удар сердца.»
Из записок Анселя де Нантеса.
Первое июля встретило нас прохладным утром. Над долиной еще стелился легкий туман, а солнце только начинало окрашивать вершины холмов в золотистый цвет. После нескольких недель непрерывного марша это утро казалось почти мирным. Рядом тихо журчала небольшая речка, лошади жадно тянулись к воде, а по лагерю уже разносился запах горячей похлебки. Кто-то успел снять кольчугу, кто-то еще спал, завернувшись в плащ прямо возле костра, и лишь часовые неторопливо обходили дозоры, больше прислушиваясь к привычке, чем к чувству опасности.
Наш десяток проснулся одним из первых. Жофруа возился со сбруей своего коня, тихо напевая какую-то нормандскую песню, Дрого безуспешно пытался разжечь отсыревший хворост, а я помогал подтягивать подпруги на запасных лошадях. После Никеи все будто немного расслабились. Мы одержали первую крупную победу, впереди не было ни крепостных стен, ни видимой армии противника, а окружающая долина казалась настолько спокойной, что трудно было поверить словам Клавье, сказанным накануне вечером.
«Хорошее место для лагеря… и для засады.»
Я невольно посмотрел на холмы, окружавшие долину. Они были невысокими, покрытыми редким кустарником и выжженной солнцем травой. Ничего необычного. Ни дыма, ни всадников, ни отблесков оружия. Только ветер лениво перекатывал сухие стебли по склонам.
Клавье, как всегда, не разделял общего спокойствия. Пока остальные готовились к завтраку, он уже объехал передовые дозоры и теперь медленно возвращался в лагерь. Его взгляд скользил по вершинам холмов, задерживаясь на каждом овраге, каждой ложбине, каждом участке, где мог укрыться человек. Я давно заметил, что опытный воин смотрит на местность совсем иначе, чем юноша. Там, где я видел красивый пейзаж, он видел десятки мест, удобных для нападения.
Подъехав к нам, Клавье даже не слез с коня.
— Быстрее заканчивайте, — коротко сказал он. — Через четверть часа выступаем.
Дрого поднял голову.
— Опять спешим?
— Да.
— Думаешь, султан снова где-то рядом?
Клавье немного помолчал.
— Думаю, если бы я был султаном, именно здесь и стал бы ждать.
Жофруа усмехнулся.
— Хорошо, что ты не султан.
Впервые за все время Клавье не ответил шуткой. Он только посмотрел на дальний гребень холма, после чего развернул коня и направился к шатру герцога Роберта.
Я проводил его взглядом и сам не заметил, как внутри появилось неприятное чувство тревоги.
Все произошло настолько быстро, что впоследствии я долго пытался восстановить события по порядку и каждый раз понимал, что память сохранила лишь отдельные обрывки.
Сначала раздался короткий свист.
Один-единственный.
Кто-то из людей даже не обратил на него внимания, решив, что это обычная птица.
Потом второй.
Третий.
А через мгновение воздух словно разорвался.
Над лагерем пронесся густой рой стрел.
Они падали отовсюду одновременно, с сухим треском впиваясь в дерево, кожу и человеческую плоть. Один из конюхов, стоявший всего в нескольких шагах от меня, даже не успел вскрикнуть. Стрела вошла ему в шею, и он рухнул прямо возле ведра с водой. Испуганные лошади рванулись с привязи, ломая колья и опрокидывая повозки, а по всему лагерю почти одновременно раздались крики дозорных.
— Турки!
— К оружию!
— Тревога!
Еще мгновение назад лагерь жил своей обычной утренней жизнью, а теперь вокруг царил хаос. Люди выбегали из палаток, натягивая кольчуги уже на бегу, оруженосцы пытались поймать обезумевших лошадей, священники хватали кресты вместо мечей, а над всем этим продолжал разноситься непрерывный шелест стрел.
Я инстинктивно схватил щит, едва успев закрыться, когда одна из стрел с глухим ударом вонзилась в дерево буквально перед самым лицом. Сердце билось так сильно, что я почти не слышал ничего вокруг.
И тогда я увидел их.
Из-за дальних холмов один за другим вылетали сельджукские всадники. Их было так много, что казалось, будто сама земля рождает новых воинов. Они двигались широкими полукругами, не приближаясь вплотную к лагерю, и почти без остановки выпускали стрелы, сменяя друг друга с удивительной легкостью. Пока один отряд отходил назад, его место уже занимал следующий.
Это была совсем не та война, которой нас учили.
Не строй против строя.
Не удар копий.
Не рукопашная.
Враг словно растворялся в пространстве, появляясь сразу в нескольких местах.
На какое-то мгновение лагерь охватила настоящая паника.
Несколько молодых рыцарей, не успев дождаться приказов, бросились к своим коням, намереваясь догнать турок. Именно этого сельджуки и ждали. Они мгновенно расступились, осыпая преследователей стрелами, а затем так же быстро исчезли за очередным холмом. Никто из тех рыцарей обратно уже не вернулся.
И именно тогда над всем этим хаосом прозвучал голос Клавье.
Он не кричал громче остальных.
Но его почему-то услышали все.
— Ко мне!
Десятник уже стоял возле нормандского знамени, успев надеть шлем и взять в руки копье. Вокруг него стремительно собирались наши люди.
— Щиты вперед!
Лучников назад!
Не бегать!
Не ломать строй!
Его уверенность действовала лучше любого приказа. Сначала к нему подошел наш десяток. Потом несколько бойцов из соседнего конруа. За ними подтянулись фламандцы, потерявшие своего десятника, затем лотарингцы, чье знамя исчезло в первые минуты нападения. Уже через несколько минут Клавье командовал не десятью людьми, а несколькими десятками совершенно незнакомых воинов, которых объединяло лишь одно — желание выжить.
Я вдруг понял удивительную вещь. Никто не спрашивал, кто он такой и имеет ли право ими командовать. В бою люди инстинктивно идут за тем, кто сохраняет хладнокровие.
Клавье сохранял.
— Не гонитесь за ними! — снова прозвучал его голос. — Они сильнее нас в поле. Заставьте их прийти к вам!
Мы сомкнули щиты, образовав плотную линию, за которой укрылись лучники. Первая волна сельджуков налетела почти сразу. Стрелы сыпались непрерывно, некоторые всадники пытались прорваться ближе, но всякий раз натыкались на выставленные копья и были вынуждены отходить. За первой атакой последовала вторая. Потом третья. Время перестало существовать. Остались лишь щит, меч, голос Клавье и нескончаемый свист стрел, наполнявший долину Дорилея.
И тогда я впервые понял, что настоящий десятник — это не человек, который лучше всех владеет мечом.
Настоящий десятник — это человек, рядом с которым даже испуганные люди перестают бояться.
Часть II. Пока держится строй
«Позже летописцы напишут, что в тот день Господь даровал крестоносцам победу. Возможно, так оно и было. Но тогда, посреди пыли и крови, нам казалось, что Господь наблюдает за нами молча и ждет, сколько еще мы сумеем простоять.»
Из записок Анселя де Нантеса.
Время перестало существовать.
Сначала я еще пытался считать атаки, но очень скоро бросил это бесполезное занятие. Сельджуки накатывались волна за волной, будто море, разбивающееся о прибрежные скалы. Они никогда не задерживались перед строем надолго. Подлетали на расстояние выстрела, осыпали нас стрелами, иногда делали короткий наскок с копьями и тут же исчезали, чтобы через несколько минут появиться совсем с другой стороны.
Самым страшным было даже не это.
Самым страшным было ожидание.
После каждой атаки наступала короткая тишина. Люди жадно хватали воздух, меняли разбитые щиты, вытаскивали стрелы из земли и раненых товарищей, а затем снова поднимали головы, пытаясь угадать, откуда на этот раз появится враг.
Клавье не позволял расслабляться ни на мгновение.
Он постоянно перемещался вдоль строя, поправляя щиты, меняя местами уставших бойцов и подбадривая тех, кто начинал терять самообладание. Иногда казалось, что он успевает оказаться сразу в нескольких местах. Там, где кто-то делал шаг назад, через секунду уже стоял Клавье. Там, где между щитами образовывалась щель, он сам втискивался в строй, закрывая ее собственным телом.
— Не смотрите на них! — кричал он. — Смотрите на соседа! Пока рядом с вами стоит брат, строй жив!
Я не знал, сколько прошло времени. Может быть, час. Может быть, два. Солнце поднялось уже высоко, кольчуга раскалилась так, что казалось, будто ее только что вынули из кузнечного горна, а руки начали дрожать от усталости. Щит наливался тяжестью с каждым новым ударом стрел, и несколько раз я ловил себя на мысли, что уже не чувствую собственных пальцев.
Дрого, стоявший рядом, тяжело дышал.
— Еще немного… — прохрипел он. — Еще немного, и руки сами отвалятся.
Жофруа попытался усмехнуться, но улыбка вышла натянутой.
— Зато потом не придется чистить доспехи.
Никто не засмеялся.
Сил не осталось даже на это.
В какой-то момент сельджуки изменили тактику.
До этого они кружили вокруг всего лагеря, проверяя нашу оборону. Теперь же их удары стали сосредоточенными. Они снова и снова били в один и тот же участок, словно почувствовали, где люди начинают уставать быстрее остальных.
Вскоре справа послышались тревожные крики.
Я повернул голову и увидел, как один из соседних отрядов медленно пятится назад. Судя по гербам на щитах, это были фламандцы, потерявшие своего десятника еще в первые минуты нападения. Они держались из последних сил, но строй постепенно ломался. Несколько человек уже бросились бежать к лагерю, увлекая за собой остальных.
Клавье увидел это одновременно со мной.
— За мной! — крикнул он и, не дожидаясь ответа, бросился к пролому.
Мы побежали следом.
Картина, открывшаяся перед нами, была страшной. Люди уже почти перестали слушать команды, каждый думал только о собственном спасении. Несколько щитов валялись на земле, копья были сломаны, а сельджукские всадники, заметив беспорядок, начали смелее подходить к строю.
Клавье буквально врезался в отступающих.
Одного бойца он схватил за плечо и грубо развернул лицом к врагу.
— Назад!
Другому собственноручно поднял щит.
Третьего, совсем молодого сержанта, встряхнул так сильно, что тот едва не выронил меч.
— Ты хочешь жить? Тогда стой!
Неожиданно это подействовало.
Люди словно очнулись.
Кто-то снова поднял щит.
Кто-то занял место в линии.
Кто-то, увидев Клавье впереди, перестал пятиться.
Я и сам не заметил, как оказался рядом с ним, плечом к плечу удерживая край строя.
Именно в этот момент коротко свистнула стрела.
Раздался глухой удар.
Клавье качнулся.
Я увидел торчащее из-под правой руки древко.
— Клавье!
Он опустил взгляд, словно с удивлением обнаружил стрелу в собственном боку. Затем совершенно спокойно ухватился за древко, одним движением обломил его почти у самой кольчуги и отбросил в сторону.
— Царапина.
Голос его звучал ровно.
Он сделал глубокий вдох и снова повернулся к людям.
— Сомкнуть строй!
Быстрее!
Не дайте им увидеть брешь!
Я смотрел на него и понимал, что это вовсе не царапина. Из-под кольчуги уже медленно стекала кровь, пропитывая пояс и полы сюрко.
— Клавье…
Он резко посмотрел на меня.
— Ансель.
Где твое место?
Я машинально поднял щит.
— В строю.
— Тогда стой.
Это был не приказ.
Это был урок.
Последний урок моего наставника.
Бой продолжался.
Теперь Клавье двигался чуть медленнее, но, казалось, замечал это только я. Остальные по-прежнему видели перед собой человека, который удерживал рассыпающийся строй одним своим присутствием. Он отдавал команды, перестраивал людей, подбадривал раненых, словно вовсе не чувствовал боли.
Несколько раз я видел, как он украдкой прижимал ладонь к боку.
Каждый раз, когда убирал руку, перчатка становилась темнее.
Я хотел подойти.
Помочь.
Сказать хоть что-нибудь.
Но не успевал.
Каждый миг приносил новую атаку.
Новую брешь.
Нового раненого.
И вдруг…
Что-то изменилось.
Сначала я не понял что.
Потом заметил, что сельджуки начали оглядываться назад.
И почти одновременно над дальними холмами вспыхнули новые знамена.
Их было много.
Очень много.
Красные.
Белые.
Золотые.
Кресты Лотарингии.
Знамена Тулузы.
Штандарты Готфрида.
Раймунда.
Гуго Вермандуа.
Вторая армия наконец подошла.
На несколько долгих секунд вся долина будто замерла.
А затем над полем боя прокатился такой крик, какого я больше никогда в жизни не слышал.
Крестоносцы поняли.
Мы выстояли.
Клавье медленно снял шлем.
Вытер рукавом окровавленный лоб и впервые за весь день улыбнулся.
Совсем немного.
Так, что это заметили лишь те, кто стоял рядом.
— Успели…
Это было последнее спокойное слово, которое я услышал от него в тот день.
Потому что через мгновение Роберт поднял меч, и вся христианская армия двинулась вперед, навстречу врагу, который впервые за весь день начал отступать.
Часть III. Последний приказ
«Победу празднуют только те, кто не видел цену, которой она была куплена.»
Из записок Анселя де Нантеса.
Появление второй армии изменило ход битвы почти мгновенно.
Еще несколько минут назад сельджуки были уверены, что окружили небольшое войско Боэмунда и Роберта. Теперь же на их фланги обрушились свежие силы Готфрида Бульонского, Раймунда Тулузского и остальных князей. То, что еще недавно было тщательно подготовленной засадой, неожиданно превратилось в ловушку уже для самих турок.
По всему полю один за другим зазвучали трубы.
— Вперед!
Я не помню, кто именно отдал этот приказ.
Помню только, что строй словно ожил. Люди, еще недавно державшиеся исключительно на упрямстве, вдруг почувствовали, что теперь они не одни. Щиты пошли вперед, копья опустились, а тяжелая конница наконец получила возможность сделать то, ради чего создавалась.
Я тоже побежал вместе со всеми.
Помню только бесконечную пыль, грохот копыт и мелькающие перед глазами лица. В какой-то момент сельджуки начали отходить. Потом их отход превратился в бегство. Еще несколько минут назад они кружили вокруг нас, уверенные в собственной победе, а теперь сами уходили к дальним холмам, стараясь не принимать ближнего боя.
Но радости почему-то не было.
Наверное, все силы остались там, где мы несколько часов подряд просто пытались удержать строй.
Когда трубы наконец возвестили окончание преследования, долина будто вымерла.
Вместо грохота оружия слышались только стоны раненых, ржание покалеченных лошадей и негромкие голоса священников, переходивших от одного человека к другому. Победители и побежденные лежали вперемешку. Над полем уже кружили первые вороны.
Я медленно опустился на землю.
Только теперь почувствовал, как дрожат руки.
Щит был весь иссечен стрелами.
На мече засохла кровь.
Я долго смотрел на свои ладони, не понимая, почему они продолжают трястись.
— Живой?
Я поднял голову.
Передо мной стоял Жофруа.
Шлем он держал под мышкой, а по щеке тянулась свежая царапина.
— Живой.
— Дрого тоже.
Я облегченно выдохнул.
— А Клавье?
Жофруа ничего не ответил.
Только отвел взгляд.
И тогда я понял.
Мы нашли его неподалеку от того самого места, где несколько часов назад удерживали рассыпавшийся строй.
Он сидел под невысоким дубом, прислонившись спиной к стволу. Шлем лежал рядом, меч был аккуратно вложен в ножны, словно бой давно закончился и десятник просто решил немного отдохнуть.
Рядом уже стоял Дрого.
Он молчал.
Клавье открыл глаза, когда мы подошли.
Улыбнулся.
Очень устало.
— Живы…
Это прозвучало скорее как утверждение, чем как вопрос.
— Живы, — тихо ответил Дрого.
Клавье кивнул.
Его дыхание стало тяжелым.
Только теперь мы увидели, насколько сильно пропиталась кровью кольчуга под правым боком. Обломанное древко стрелы он давно вытащил сам, но вместе с ним ушли и последние силы.
Жофруа опустился рядом.
— Сейчас лекаря приведем.
Клавье едва заметно покачал головой.
— Поздно.
Наступило долгое молчание.
Впервые за много лет я не знал, что сказать этому человеку.
Он посмотрел сначала на Жофруа.
— Теперь… люди твои.
Жофруа только стиснул зубы.
Потом Клавье перевел взгляд на Дрого.
— Не горячись.
Думай… прежде чем рубить.
Дрого медленно кивнул.
Наконец он посмотрел на меня.
Очень долго.
Будто видел не оруженосца, а того мальчишку, которого когда-то встретил в монастырской конюшне.
— Ансель…
Я опустился рядом.
— Да.
— Помни…
Он сделал короткий вдох.
— Меч…
Не делает человека…
Воином…
Я молчал.
Он слабо улыбнулся.
Совсем как тогда, в оружейной Кана.
— Не…
Теряй…
Головы…
Это были последние слова, которые я услышал от Клавье Вьеля.
Он медленно закрыл глаза.
Сделал еще один, совсем тихий вдох.
И больше уже не вдохнул.
Никто не плакал.
Дрого снял шлем и опустил голову.
Жофруа долго смотрел куда-то в сторону, словно боялся встретиться взглядом с мертвым наставником.
Я сидел рядом и никак не мог заставить себя поверить, что человек, еще несколько часов назад державший на себе половину нашего строя, теперь больше никогда не отдаст ни одного приказа.
Через некоторое время к нам подошел Роберт.
Он ничего не спрашивал.
Ему было достаточно одного взгляда.
Герцог медленно опустился на одно колено возле тела Клавье. Осторожно снял с правой руки латную перчатку и двумя пальцами закрыл ему глаза.
Долгое время он молчал.
Потом негромко произнес:
— Хороший десятник…
Он поднялся.
Посмотрел на нас троих.
— Сегодня вы живы благодаря ему.
Больше Роберт ничего не сказал.
Развернулся и пошел дальше.
Ему еще предстояло собрать остатки своего войска.
Солнце уже клонилось к закату, когда мы начали хоронить погибших.
Над долиной Дорилея медленно поднимался дым погребальных костров. Священники читали молитвы, люди молча копали землю, а вокруг снова царила та самая тишина, которой так боялся Клавье.
Я долго стоял над свежей могилой, не произнося ни слова.
Мне казалось, что вместе с ним мы похоронили не только нашего десятника.
Мы похоронили последние остатки той беспечной юности, с которой когда-то покинули Нормандию.
И только теперь я по-настоящему понял смысл его слов.
Война не делает человека воином.
Она лишь проверяет, сумел ли он им стать раньше.
