другие части цикла
Содержание:
Часть I. После Дорилея
«После битвы каждый человек считает свои потери по-разному. Князь считает знамена, десятник — бойцов, лекарь — раненых. Простой солдат считает знакомые лица, которых больше не увидит у вечернего костра.»
Из записок Анселя де Нантеса.
Утро после Дорилея началось без труб. Никто не подавал сигнала к подъему, не выкрикивал приказов и не обходил палатки, подгоняя заспавшихся оруженосцев. Люди просыпались сами — от стонов раненых, тяжелого запаха крови и дыма или просто потому, что спать среди мертвых оказалось невозможно. Ночной прохлады почти не осталось, солнце уже поднималось над холмами, освещая долину, которая еще накануне казалась нам удобным местом для лагеря. Теперь она была усеяна сломанными копьями, разбитыми щитами, опрокинутыми повозками и телами людей и лошадей. Сельджуков и христиан хоронили отдельно, но лежали они вперемешку, и до тех пор, пока кто-нибудь не переворачивал павшего лицом вверх, часто невозможно было понять, к какой армии тот принадлежал.
Клавье похоронили вместе с другими нормандцами на небольшом возвышении к западу от лагеря. Земля была твердой, пересохшей, и могилы приходилось вырубать кирками, поэтому работа затянулась почти до рассвета. Его меч, пояс и кольчугу не положили рядом с телом: хорошее оружие не хоронили, пока в живых оставались люди, способные им пользоваться. С него сняли только деревянный крест, который он носил под одеждой, и положили на грудь. Жофруа сам завернул десятника в плащ, Дрого помог опустить тело в неглубокую могилу, а я бросил на ткань первую горсть земли. Священник прочитал короткую молитву, и на этом все закончилось. Ни Роберт, ни кто-либо из старших воинов не произносили речей. После такой битвы мертвых было слишком много, чтобы каждому достались отдельные слова.
Я почти не помню, как вернулся к нашему костру. На прежнем месте стояли только Жофруа, Дрого и еще четверо людей из десятка Клавье. Один лежал в палатке с пробитым бедром, двое пропали во время преследования, а остальные погибли. Еще вчера нас было десять, не считая оруженосцев и слуг; теперь для переклички хватило одного взгляда. Никто не обсуждал произошедшее. Дрого молча чистил меч, хотя на клинке давно не осталось крови, Жофруа сидел, положив локти на колени, и смотрел на огонь, а я перебирал ремни своего щита, не замечая, что в третий раз проверяю одну и ту же пряжку. Мы привыкли, что Клавье всегда находился где-то рядом: осматривал коней, ругал ленивых, решал, кому идти в дозор, а кому искать воду. Теперь его не было, и вместе с ним исчезла сама уверенность, что кто-то уже подумал обо всем за нас.
Около полудня по лагерю прошел приказ герцога: уцелевшим старшим воинам, конруа и оруженосцам явиться к его шатру. Посыльный нашел нас возле костра, оглядел пустые места и уже тише добавил, что вызывают остатки десятка Клавье. Жофруа первым поднялся на ноги, машинально одернул сюрко и проверил, висит ли меч на месте. Дрого бросил на меня короткий взгляд, словно хотел что-то сказать, но передумал. Мы пошли втроем. Никто из нас не спрашивал, зачем понадобились Роберту. Ответ был слишком очевиден.
Перед герцогским шатром уже стояло около трех десятков человек. Одни были ранены и опирались на копья, другие пришли без шлемов и щитов, в разорванных сюрко и почерневших от крови кольчугах. Я узнал нескольких сержантов из соседних конруа, молодого бретонца, которого Клавье вернул в строй во время первой атаки, и двух фламандцев, сражавшихся рядом с нами на правом фланге. Почти все пришли одни. За их спинами не стояли десятки, которыми они командовали еще вчера.
Роберт не заставил нас ждать. Он вышел из шатра в той же кольчуге, в которой сражался накануне. На лице виднелась глубокая царапина, левое предплечье было перевязано, но держался герцог прямо и говорил спокойно. Рядом с ним стояли писарь с несколькими восковыми табличками и старый знаменосец, перечислявший погибших командиров. Ни карты, ни княжеского совета не было. Роберт занимался не планами похода, а тем, без чего никакой поход уже не мог продолжаться: заново собирал собственное войско.
— Десяток Гильома де Мортена, — произнес знаменосец.
Никто не ответил.
Роберт обвел людей взглядом.
— Кто старший из оставшихся?
Из второго ряда вышел коренастый сержант с перевязанной головой.
— Я, милорд. Рено из Байё.
— Сколько людей?
— Пятеро своих. Еще трое прибились во время боя.
— Теперь они тоже твои. Возьмешь пополнение из людей Этьена. С этого дня ты десятник.
Рено опустился на одно колено, но Роберт сразу велел ему подняться. Благодарностей он не ждал, поздравлять здесь было не с чем. Назначение означало лишь то, что прежний десятник погиб и теперь кто-то другой должен отвечать за его людей. Следом вызвали остатки конруа Этьена, затем людей Гильома Рыжего, потом бретонцев, потерявших сразу двух старших воинов. Каждый раз повторялось почти одно и то же: назвать погибшего, выяснить, сколько осталось, выбрать того, за кем остальные уже шли во время боя, приказать ему принять новых людей и явиться к писарю. Армия, разбитая накануне на десятки обломков, медленно складывалась заново.
Наконец знаменосец произнес:
— Люди Клавье Вьеля.
Мы вышли вперед. На одно мгновение мне показалось, что Роберт посмотрит мимо нас и спросит, где десятник, но герцог видел его смерть и прекрасно знал ответ. Его взгляд задержался на каждом из нас, затем он повернулся к Жофруа.
— Вчера после ранения Клавье ты удерживал левый край строя?
— Да, милорд.
— Люди слушались тебя?
Жофруа немного помедлил.
— Те, кто меня слышал.
— Других у тебя теперь не будет.
Роберт произнес это без насмешки. Он сделал знак писарю и продолжил:
— С этого дня ты десятник. Получишь четырех уцелевших из конруа Гильома и людей, оставшихся без командира у фламандского знамени. Разберешься, кто из них способен держать копье, кто годится в лучники, а кого сперва нужно накормить и отвести к лекарю.
Жофруа опустился на колено.
— Служу вам, милорд.
— Служи им, — Роберт кивнул в сторону ожидавших воинов. — Мне ты будешь полезен лишь до тех пор, пока полезен своим людям.
Жофруа поднялся и отступил на шаг. На его лице не было ни радости, ни гордости. Еще несколько дней назад он наверняка нашел бы шутку даже для такого случая, но теперь лишь сжал губы и коротко кивнул Дрого, когда тот занял его место перед герцогом.
— Ты собрал людей возле обоза, когда конница прорвалась к палаткам? — спросил Роберт.
— Собрал, милорд.
— Почему не присоединился к Жофруа?
— Кто-то должен был прикрыть лошадей и раненых.
Роберт едва заметно улыбнулся.
— Значит, научился думать прежде, чем рубить. Клавье бы удивился.
Дрого впервые за утро поднял глаза.
— Думаю, он назвал бы это случайностью.
— Возможно. Но случайность тоже можно использовать. С этого дня ты десятник. Получишь остатки двух разбитых отрядов и несколько новых людей из обоза. Пока они не научатся стоять вместе, будешь держать их ближе к моему знамени.
— Да, милорд.
— И еще, Дрого. Клавье мог позволить себе кричать на вас, потому что знал каждого с первого дня службы. Ты получишь людей, половина которых даже не понимает твоего наречия. Прежде чем требовать от них верности, добейся, чтобы они поняли твои приказы.
Дрого кивнул и тоже отступил. Теперь перед Робертом остался я. Я не знал, чего ожидать. Часть меня была уверена, что герцог назначит десятником и меня. После Никеи и Дорилея я уже не считал себя неопытным мальчишкой, а в последнем бою удерживал строй рядом с Клавье и помогал возвращать бегущих. Другая часть понимала, насколько нелепой была эта надежда: мне едва исполнилось семнадцать, и до вчерашнего дня я всегда действовал под чужим командованием.
— Ансель де Нантес, — произнес Роберт.
— Здесь, милорд.
— Ты ждал десяток?
Я почувствовал, как кровь прилила к лицу, но лгать не стал.
— Думал об этом.
— Хорошо. Значит, честолюбие в тебе есть. Плохо лишь то, что ты пока путаешь опыт в бою с умением командовать людьми.
Я опустил взгляд.
— Да, милорд.
— Посмотри на меня.
Я подчинился. Роберт говорил без гнева и не пытался унизить меня. Он объяснял решение так же, как когда-то Клавье объяснял, почему мальчику лучше взять топор, а не меч.
— Ты хорошо учился и умеешь слушать. Вчера это сохранило тебе жизнь. Но десятник должен отвечать не только за собственный щит. Он должен заметить, что у одного человека лопнула подпруга, другой не ел два дня, третий боится, а четвертый собирается совершить глупость, чтобы доказать свою храбрость. Клавье умел видеть все это сразу. Ты пока нет.
Слова были справедливы, и именно поэтому задели сильнее любого упрека.
— Что прикажете?
— Остаешься при Дрого. Поможешь ему собрать новый десяток и займешь место старшего оруженосца. Он знает тебя, ты знаешь его, а его новые люди скоро станут нуждаться в вас обоих.
Роберт уже собирался вызвать следующего, но остановился и повернулся к входу в шатер.
— Подойди.
Из тени вышел высокий мужчина в длинной кольчуге, поверх которой был надет темный ромейский плащ. За спиной он нес тяжелый топор, но не тот широкий двуручный топор, с которым я впервые видел варягов во дворце, а более короткое походное оружие. Светлые волосы были подрезаны по плечи, борода аккуратно укорочена на греческий манер. Я узнал его сразу, хотя после Константинополя видел лишь несколько раз рядом с императорскими посыльными.
Короткобородый посмотрел на меня и едва заметно улыбнулся.
— Монах.
— Варяг, — ответил я прежде, чем успел подумать.
Дрого вопросительно поднял брови, но Роберт не дал ему заговорить.
— Это Хакон Торстейнсон. Он служит гвардии василевса и до Никеи сопровождал ромейских военачальников. Теперь по соглашению с императором будет находиться при моем конруа. Он знает греческий, армянский и язык турок, знает дороги и уже воевал в этих землях тогда, когда половина из вас еще училась держать деревянный меч.
Хакон спокойно выслушал представление, не выказывая ни гордости, ни недовольства. Роберт перевел взгляд на Дрого.
— Он пойдет с твоим десятком.
— Под моим командованием? — осторожно уточнил Дрого.
— Вместе с тобой, а не под тобой. В строю командуешь ты. На дороге, в переговорах с местными и при встрече с ромеями выслушиваешь его прежде, чем принимаешь решение. Спорить можете сколько угодно, но только после того, как люди накормлены, часовые выставлены, а лошади напоены.
Дрого изучающе посмотрел на Хакона.
— Он хотя бы умеет сражаться рядом с нормандцами?
— Я умею сражаться рядом с теми, кто не мешает мне размахивать топором, — невозмутимо ответил варяг.
Несколько человек вокруг тихо рассмеялись. Даже Роберт позволил себе короткую улыбку.
— Значит, договоритесь. Ансель, ты останешься между ними. Дрого научит тебя отвечать за людей. Хакон — понимать землю, по которой эти люди идут. Одного меча на Востоке недостаточно.
Тогда я еще не осознавал, насколько важным окажется это распоряжение. Мне казалось, герцог просто соединяет уцелевших людей так, чтобы хоть как-то закрыть пустоты после вчерашней бойни. Лишь много лет спустя я понял: именно в то утро рядом со мной оказался человек, которому предстояло научить меня всему, чего не успел и не мог дать Клавье.
Назначения продолжались почти до полудня. Один за другим перед Робертом проходили уцелевшие сержанты, оруженосцы и конруа. Одни получали десятки, другие присоединялись к новым командирам, третьих отправляли в обоз или к раненым. Герцог ни разу не повысил голос, но к концу совета его войско снова обрело хотя бы подобие порядка. Новые десятки еще не знали друг друга, люди говорили на разных наречиях и служили разным сеньорам, однако теперь каждый понимал, возле какого знамени должен собраться и чьи приказы выполнять.
Когда очередь дошла до последних воинов, Роберт устало провел ладонью по лицу и посмотрел на писаря.
— Сколько еще?
— Три группы, милорд.
Герцог кивнул в сторону ожидавших людей.
— Зовите следующих из моего конруа.
Мы отошли от шатра, уступая место другим. Для меня только что закончилась целая жизнь: десятка Клавье больше не существовало. Жофруа и Дрого стали командирами, я получил обязанности, к которым еще не был готов, а рядом с нами шел молчаливый варяг, которого никто, кроме меня, почти не знал. Однако лагерь уже возвращался к движению. Кузнецы чинили оружие, конюхи собирали уцелевших лошадей, новые десятники пересчитывали новых людей. Война не позволяла долго оплакивать прежний порядок. Она просто забирала его, а затем требовала немедленно построить другой.
Часть II. Первый уход
«Мы покинули Европу одной армией, но до Иерусалима дошли уже не теми людьми и не под теми знаменами. Первым от общего пути свернул Балдуин. Тогда многие назвали его честолюбцем. Позднее те же люди поняли, что именно честолюбцы чаще всего и основывают государства.»
Из записок Анселя де Нантеса.
Мы покинули долину Дорилея через два дня после сражения. Задерживаться дольше было нельзя: павшие уже лежали в земле, тяжелораненых распределили между повозками, уцелевших лошадей пересчитали, а новые десятки хотя бы научились собираться возле своих знамен. Этого Роберту оказалось достаточно. Войско не стало прежним и уже никогда не могло им стать, но снова обрело способность двигаться. В первый же час марша выяснилось, насколько сильно перемешались люди после битвы. Под началом Дрого теперь шли двое нормандцев, трое фламандцев, бретонец, молодой оруженосец из Анжу и пожилой лотарингский сержант, понимавший наши приказы лишь тогда, когда их сопровождали жестами. К ним добавились я и Хакон, формально не подчинявшийся десятнику, но занимавший место рядом с ним так естественно, словно всегда принадлежал нашему маленькому отряду.
Дрого воспринимал новое положение с плохо скрываемым раздражением. Раньше он отвечал за собственное оружие, лошадь и место в строю; теперь ему приходилось следить, чтобы фламандец не отстал из-за лопнувшей подпруги, анжуец не выпил всю воду до полудня, а лотарингец понял, кто заступает в ночной караул. В первый же вечер двое новых людей едва не подрались из-за места возле костра. Дрого разнял их, отобрал у обоих ужин и поставил вместе на вторую стражу, после чего долго сидел напротив огня с выражением человека, впервые осознавшего, почему Клавье так часто выглядел уставшим еще до начала боя.
— Если один из них завтра зарежет другого, — пробормотал он, — я брошу десяток и уйду в монастырь.
— Тебя не примут, — ответил Жофруа, остановившийся возле нашего костра перед обходом собственного отряда. — Ты слишком много знаешь о женщинах.
— Тогда останусь десятником. Это менее унизительно.
Жофруа рассмеялся, но ненадолго. Теперь он тоже постоянно оглядывался на своих людей, проверял оружие и пересчитывал часовых. Назначение словно за одну ночь сделало его старше. Он по-прежнему находил время для шуток, однако теперь шутил не потому, что ему самому было весело, а потому, что видел, как напряжены остальные. Иногда, отдавая приказ, Жофруа непроизвольно понижал голос и говорил короткими, рублеными фразами Клавье. Первые несколько раз это причиняло мне почти физическую боль. Потом я привык. Хорошие наставники редко оставляют после себя книги или памятники. Чаще они продолжают жить в чужих привычках, жестах и словах.
Хакон держался особняком. Он помогал выставлять дозоры, несколько раз разговаривал с армянскими проводниками и каждое утро отправлялся вперед вместе с разведчиками, но почти ничего не рассказывал о себе. Дрого сперва пытался выяснить, насколько варяг действительно полезен, задавая ему нарочито простые вопросы о воде, дорогах и ближайших поселениях. Хакон отвечал спокойно и всякий раз оказывался прав. Когда он предупреждал, что отмеченный на старой ромейской карте колодец пересох, мы находили лишь засыпанную камнями яму. Когда советовал обойти деревню стороной, через несколько часов выяснялось, что жители ушли, предварительно отравив источник. К концу третьего дня Дрого перестал проверять каждое его слово, хотя еще не решался признать это вслух.
Мне же варяг казался человеком, которого я уже встречал, но совершенно не знал. Мы обменялись несколькими словами во дворце, потом он несколько раз появлялся рядом с византийскими посланниками под Никеей, однако между коротким разговором о бороде и совместной службой пролегала огромная пустота. Я знал его имя, прозвище и то, что он служит императору. Все остальное приходилось угадывать. Он говорил по-франкски медленно, тщательно подбирая слова, но иногда употреблял выражения, которых не знал даже Дрого. В молитвах крестился по-гречески, а ругался на языке, напоминавшем старую речь нормандских воинов. За ужином ел почти все, что попадало в котел, однако отказывался от слишком сладкого вина, называя его сиропом для детей. Самым странным было то, что он никогда не казался чужим, хотя не принадлежал ни к одному народу среди нас полностью.
Первый настоящий разговор произошел через неделю после Дорилея. Колонна остановилась у небольшой реки, где вода еще не успела превратиться в грязь под копытами тысяч лошадей. Дрого отправился разбираться с людьми, занявшими наш участок берега, Жофруа проезжал дальше со своим десятком, а я остался наполнять бурдюки. Хакон сидел на плоском камне, сняв кольчужный капюшон, и коротким ножом срезал с сапога засохшую глину. Его борода действительно выглядела непривычно аккуратной для варяга, особенно рядом с длинными усами и космами некоторых северян, которых мы встречали в Константинополе.
— Так ты всегда будешь смотреть на мою бороду или когда-нибудь спросишь? — произнес он, не поднимая головы.
Я смутился.
— Уже спрашивал.
— Во дворце. Тогда тебе помешали.
— Почему ты начал стричь ее по-гречески?
Хакон провел ладонью по подбородку.
— Потому что длинная борода цепляется за кольца капюшона, пропитывается потом и собирает половину ужина. Ромеи хотя бы в этом оказались разумнее северян.
— А твои товарищи решили, что ты отрекся от предков?
— Некоторые считают, что мужество живет в волосах. Я много лет пытался найти его там, но безуспешно.
Я рассмеялся. Хакон посмотрел на меня и тоже улыбнулся. Впервые он показался не молчаливым императорским воином, а обычным человеком, способным получать удовольствие от чужого замешательства.
— Роберт сказал, что ты знаешь эти земли, — продолжил я. — Ты уже бывал здесь?
— Несколько раз. С ромейскими войсками, посольствами и однажды с купеческим караваном.
— Варяг охранял купцов?
— Варяг охранял императорское серебро, которое купцы должны были доставить в Константинополь. Это звучит достойнее?
— Немного.
Он убрал нож и кивнул на лежавший рядом бурдюк.
— Наполняй его до конца, монах. До следующей воды далеко.
Я опустил бурдюк в реку. Некоторое время мы молчали, слушая шум лагеря и крики конюхов. Вскоре по колонне начали передавать какую-то новость. Сначала она дошла до соседнего костра, затем кто-то повторил ее фламандцам, и уже через несколько минут вдоль берега заговорили о Балдуине Булонском. Утверждали, что он собирается отделиться от главной армии и повернуть на восток, к землям армян.
— Это правда? — спросил я.
Хакон не удивился.
— Вероятно.
— Он покидает поход?
— А куда, по-твоему, ведет поход?
— В Иерусалим.
— Для тебя. Для Балдуина дорога может вести в другое место.
Ответ мне не понравился.
— Мы все приняли крест ради Гроба Господня.
— Люди редко идут так далеко лишь по одной причине.
— Значит, он ищет землю?
Хакон пожал плечами.
— Он младший брат. Дома ему досталось бы немногое. Здесь у него есть воины, имя и города, которым нужен защитник. На Востоке этого иногда достаточно, чтобы стать государем.
Я вытащил наполненный бурдюк и завязал горловину.
— Разве можно оставить общее войско ради собственного владения?
— Можно. Вопрос лишь в том, принесет это войску вред или пользу.
— Людей станет меньше.
— Зато появится союзная земля к востоку от вашей дороги. Земля, способная присылать зерно, лошадей и воинов. Иногда тысяча людей, ушедших сегодня, полезнее десяти тысяч, которые завтра потребуют хлеба.
Я вспомнил слова Клавье о том, что армия движется благодаря воде, овсу и хлебу. Хакон рассуждал иначе, но говорил о том же: война зависела не только от числа мечей.
— Ты одобряешь его решение?
— Я его понимаю. Это не одно и то же.
— А что сказал бы император?
Хакон задумался, затем поднял с земли небольшой камень и бросил его в воду.
— Василевс предпочел бы, чтобы все города Малой Азии вернулись Империи, а все западные князья после победы отправились домой.
— Этого не случится.
— Именно поэтому я здесь.
Я посмотрел на него внимательнее.
— Чтобы следить за нами?
— В том числе.
Он ответил так спокойно, что я не сразу понял смысл сказанного.
— И ты прямо признаешься?
— Ты спросил.
— А если я расскажу Роберту?
— Он и без тебя знает. Разумный князь всегда понимает, зачем при нем держат чужого человека.
Я ожидал услышать оправдания, но Хакон не оправдывался. Он служил императору и не видел в этом ничего постыдного. Однако Роберт доверил его нашему десятку, словно был уверен, что варяг не причинит вреда.
— Тогда почему ты помогаешь нам?
— Потому что сейчас наши цели совпадают. Вы хотите пройти через земли турок. Император хочет, чтобы турки потеряли эти земли. Мне не обязательно любить нормандцев, чтобы показывать им безопасную дорогу.
— Ты нас не любишь?
Хакон перевел взгляд на мой меч.
— Мой отец сражался против нормандцев.
— В Англии?
Он кивнул.
— После вашего завоевания он покинул дом и пришел в Константинополь. Я вырос среди людей, которые считали герцога Вильгельма узурпатором, а нормандцев — разбойниками.
Я почувствовал неприятный холод, хотя день оставался жарким. Мой отец служил Вильгельму Завоевателю и погиб во время усмирения саксонского восстания. Возможно, он сражался с такими же людьми, как отец Хакона.
— Мой отец был телохранителем Вильгельма.
— Знаю.
— Роберт сказал?
— Нет. Ты носишь меч Гуго де Нантеса. Старые варяги помнят имена некоторых людей Завоевателя.
Я не знал, как ответить. Еще недавно такая правда могла бы сделать нас врагами. Теперь мы сидели у одной реки посреди земли, одинаково чужой для нас обоих.
— Значит, ты должен меня ненавидеть.
— За что? Ты тогда даже не родился. Я тоже не выбирал, под каким знаменем сражался мой отец.
Хакон поднялся с камня и надел капюшон.
— Запомни, монах: если человек наследует все войны своих предков, у него не остается времени прожить собственную жизнь.
Это была первая фраза Хакона, которую я запомнил навсегда. Клавье обычно давал готовые ответы — простые, надежные и пригодные к немедленному употреблению. Хакон говорил иначе. После его слов вопросов становилось только больше.
На следующий день слух подтвердился. Балдуин Булонский отделялся от главной армии и направлялся на восток вместе с несколькими сотнями рыцарей и пеших воинов. Говорили, что армянские правители призывают его на помощь, что города открывают перед ним ворота и что богатая Эдесса готова принять западного князя. Большинство простых воинов знало об этих землях не больше, чем я. Для нас существовали лишь Иерусалим, Антиохия и бесконечная дорога между ними. Балдуин же уже видел на карте место для собственного государства.
Мы наблюдали за его уходом с небольшого холма. Колонна была невелика по сравнению с общей армией, но двигалась быстро и организованно. Над всадниками развевалось знамя с крестом, повозок почти не было, а проводники-армяне ехали впереди. Некоторые крестоносцы провожали их руганью, обвиняя Балдуина в измене обету. Другие смотрели с завистью. На Востоке земля и власть неожиданно перестали казаться недостижимыми дарами рождения. Их можно было получить, если оказаться в нужном городе с достаточным числом вооруженных людей.
Дрого стоял рядом, щурясь от солнца.
— Одни уходят за королевствами, а мы продолжаем идти за могилой.
— За Гробом Господним, — поправил Жофруа.
— Гроб от этого могилой быть не перестает.
Жофруа усмехнулся.
— Ты опять думаешь о смерти?
— Кто-то же должен думать, пока остальные мечтают стать графами.
Хакон, стоявший чуть поодаль, смотрел вслед Балдуину без осуждения.
— Через несколько лет, — сказал он, — люди будут спорить, был ли этот уход предательством или мудростью.
— А ты что думаешь? — спросил Дрого.
— Думаю, победитель назовет это мудростью. Проигравшего назвали бы предателем.
Дрого хмыкнул.
— Наконец-то ты сказал что-то понятное.
Колонна Балдуина постепенно скрылась между холмами. Тогда мы еще не знали, что его путь приведет к возникновению первого государства крестоносцев — графства Эдесского. Для нас это был просто уход одного из князей и нескольких сотен воинов, которых могло не хватить в следующем сражении. Лишь позднее я понял, что именно в тот день поход впервые перестал быть единым движением к одной святыне. От общей дороги начали расходиться другие пути — к землям, титулам, союзам и будущим княжествам.
Вечером Роберт приказал готовиться к продолжению марша. Перед нами лежали горные проходы, Киликия и дорога к одному из величайших городов Востока. Новые десятки еще учились действовать вместе, Дрого осваивался с командованием, Жофруа все чаще говорил голосом покойного наставника, а Хакон Короткобородый впервые занял место возле нашего костра не как человек императора, а как товарищ по дороге. До дружбы было еще далеко. Но именно тогда между нами исчезла первая граница — та, которую много лет назад провели мечи наших отцов.
