другие части цикла
Содержание:
Часть I. После Дорилея
«После битвы каждый человек считает свои потери по-разному. Князь считает знамена, десятник — бойцов, лекарь — раненых. Простой солдат считает знакомые лица, которых больше не увидит у вечернего костра.»
Из записок Анселя де Нантеса.
Утро после Дорилея началось без труб. Никто не подавал сигнала к подъему, не выкрикивал приказов и не обходил палатки, подгоняя заспавшихся оруженосцев. Люди просыпались сами — от стонов раненых, тяжелого запаха крови и дыма или просто потому, что спать среди мертвых оказалось невозможно. Ночной прохлады почти не осталось, солнце уже поднималось над холмами, освещая долину, которая еще накануне казалась нам удобным местом для лагеря. Теперь она была усеяна сломанными копьями, разбитыми щитами, опрокинутыми повозками и телами людей и лошадей. Сельджуков и христиан хоронили отдельно, но лежали они вперемешку, и до тех пор, пока кто-нибудь не переворачивал павшего лицом вверх, часто невозможно было понять, к какой армии тот принадлежал.
Клавье похоронили вместе с другими нормандцами на небольшом возвышении к западу от лагеря. Земля была твердой, пересохшей, и могилы приходилось вырубать кирками, поэтому работа затянулась почти до рассвета. Его меч, пояс и кольчугу не положили рядом с телом: хорошее оружие не хоронили, пока в живых оставались люди, способные им пользоваться. С него сняли только деревянный крест, который он носил под одеждой, и положили на грудь. Жофруа сам завернул десятника в плащ, Дрого помог опустить тело в неглубокую могилу, а я бросил на ткань первую горсть земли. Священник прочитал короткую молитву, и на этом все закончилось. Ни Роберт, ни кто-либо из старших воинов не произносили речей. После такой битвы мертвых было слишком много, чтобы каждому достались отдельные слова.
Я почти не помню, как вернулся к нашему костру. На прежнем месте стояли только Жофруа, Дрого и еще четверо людей из десятка Клавье. Один лежал в палатке с пробитым бедром, двое пропали во время преследования, а остальные погибли. Еще вчера нас было десять, не считая оруженосцев и слуг; теперь для переклички хватило одного взгляда. Никто не обсуждал произошедшее. Дрого молча чистил меч, хотя на клинке давно не осталось крови, Жофруа сидел, положив локти на колени, и смотрел на огонь, а я перебирал ремни своего щита, не замечая, что в третий раз проверяю одну и ту же пряжку. Мы привыкли, что Клавье всегда находился где-то рядом: осматривал коней, ругал ленивых, решал, кому идти в дозор, а кому искать воду. Теперь его не было, и вместе с ним исчезла сама уверенность, что кто-то уже подумал обо всем за нас.
Около полудня по лагерю прошел приказ герцога: уцелевшим старшим воинам, конруа и оруженосцам явиться к его шатру. Посыльный нашел нас возле костра, оглядел пустые места и уже тише добавил, что вызывают остатки десятка Клавье. Жофруа первым поднялся на ноги, машинально одернул сюрко и проверил, висит ли меч на месте. Дрого бросил на меня короткий взгляд, словно хотел что-то сказать, но передумал. Мы пошли втроем. Никто из нас не спрашивал, зачем понадобились Роберту. Ответ был слишком очевиден.
Перед герцогским шатром уже стояло около трех десятков человек. Одни были ранены и опирались на копья, другие пришли без шлемов и щитов, в разорванных сюрко и почерневших от крови кольчугах. Я узнал нескольких сержантов из соседних конруа, молодого бретонца, которого Клавье вернул в строй во время первой атаки, и двух фламандцев, сражавшихся рядом с нами на правом фланге. Почти все пришли одни. За их спинами не стояли десятки, которыми они командовали еще вчера.
Роберт не заставил нас ждать. Он вышел из шатра в той же кольчуге, в которой сражался накануне. На лице виднелась глубокая царапина, левое предплечье было перевязано, но держался герцог прямо и говорил спокойно. Рядом с ним стояли писарь с несколькими восковыми табличками и старый знаменосец, перечислявший погибших командиров. Ни карты, ни княжеского совета не было. Роберт занимался не планами похода, а тем, без чего никакой поход уже не мог продолжаться: заново собирал собственное войско.
— Десяток Гильома де Мортена, — произнес знаменосец.
Никто не ответил.
Роберт обвел людей взглядом.
— Кто старший из оставшихся?
Из второго ряда вышел коренастый сержант с перевязанной головой.
— Я, милорд. Рено из Байё.
— Сколько людей?
— Пятеро своих. Еще трое прибились во время боя.
— Теперь они тоже твои. Возьмешь пополнение из людей Этьена. С этого дня ты десятник.
Рено опустился на одно колено, но Роберт сразу велел ему подняться. Благодарностей он не ждал, поздравлять здесь было не с чем. Назначение означало лишь то, что прежний десятник погиб и теперь кто-то другой должен отвечать за его людей. Следом вызвали остатки конруа Этьена, затем людей Гильома Рыжего, потом бретонцев, потерявших сразу двух старших воинов. Каждый раз повторялось почти одно и то же: назвать погибшего, выяснить, сколько осталось, выбрать того, за кем остальные уже шли во время боя, приказать ему принять новых людей и явиться к писарю. Армия, разбитая накануне на десятки обломков, медленно складывалась заново.
Наконец знаменосец произнес:
— Люди Клавье Вьеля.
Мы вышли вперед. На одно мгновение мне показалось, что Роберт посмотрит мимо нас и спросит, где десятник, но герцог видел его смерть и прекрасно знал ответ. Его взгляд задержался на каждом из нас, затем он повернулся к Жофруа.
— Вчера после ранения Клавье ты удерживал левый край строя?
— Да, милорд.
— Люди слушались тебя?
Жофруа немного помедлил.
— Те, кто меня слышал.
— Других у тебя теперь не будет.
Роберт произнес это без насмешки. Он сделал знак писарю и продолжил:
— С этого дня ты десятник. Получишь четырех уцелевших из конруа Гильома и людей, оставшихся без командира у фламандского знамени. Разберешься, кто из них способен держать копье, кто годится в лучники, а кого сперва нужно накормить и отвести к лекарю.
Жофруа опустился на колено.
— Служу вам, милорд.
— Служи им, — Роберт кивнул в сторону ожидавших воинов. — Мне ты будешь полезен лишь до тех пор, пока полезен своим людям.
Жофруа поднялся и отступил на шаг. На его лице не было ни радости, ни гордости. Еще несколько дней назад он наверняка нашел бы шутку даже для такого случая, но теперь лишь сжал губы и коротко кивнул Дрого, когда тот занял его место перед герцогом.
— Ты собрал людей возле обоза, когда конница прорвалась к палаткам? — спросил Роберт.
— Собрал, милорд.
— Почему не присоединился к Жофруа?
— Кто-то должен был прикрыть лошадей и раненых.
Роберт едва заметно улыбнулся.
— Значит, научился думать прежде, чем рубить. Клавье бы удивился.
Дрого впервые за утро поднял глаза.
— Думаю, он назвал бы это случайностью.
— Возможно. Но случайность тоже можно использовать. С этого дня ты десятник. Получишь остатки двух разбитых отрядов и несколько новых людей из обоза. Пока они не научатся стоять вместе, будешь держать их ближе к моему знамени.
— Да, милорд.
— И еще, Дрого. Клавье мог позволить себе кричать на вас, потому что знал каждого с первого дня службы. Ты получишь людей, половина которых даже не понимает твоего наречия. Прежде чем требовать от них верности, добейся, чтобы они поняли твои приказы.
Дрого кивнул и тоже отступил. Теперь перед Робертом остался я. Я не знал, чего ожидать. Часть меня была уверена, что герцог назначит десятником и меня. После Никеи и Дорилея я уже не считал себя неопытным мальчишкой, а в последнем бою удерживал строй рядом с Клавье и помогал возвращать бегущих. Другая часть понимала, насколько нелепой была эта надежда: мне едва исполнилось семнадцать, и до вчерашнего дня я всегда действовал под чужим командованием.
— Ансель де Нантес, — произнес Роберт.
— Здесь, милорд.
— Ты ждал десяток?
Я почувствовал, как кровь прилила к лицу, но лгать не стал.
— Думал об этом.
— Хорошо. Значит, честолюбие в тебе есть. Плохо лишь то, что ты пока путаешь опыт в бою с умением командовать людьми.
Я опустил взгляд.
— Да, милорд.
— Посмотри на меня.
Я подчинился. Роберт говорил без гнева и не пытался унизить меня. Он объяснял решение так же, как когда-то Клавье объяснял, почему мальчику лучше взять топор, а не меч.
— Ты хорошо учился и умеешь слушать. Вчера это сохранило тебе жизнь. Но десятник должен отвечать не только за собственный щит. Он должен заметить, что у одного человека лопнула подпруга, другой не ел два дня, третий боится, а четвертый собирается совершить глупость, чтобы доказать свою храбрость. Клавье умел видеть все это сразу. Ты пока нет.
Слова были справедливы, и именно поэтому задели сильнее любого упрека.
— Что прикажете?
— Остаешься при Дрого. Поможешь ему собрать новый десяток и займешь место старшего оруженосца. Он знает тебя, ты знаешь его, а его новые люди скоро станут нуждаться в вас обоих.
Роберт уже собирался вызвать следующего, но остановился и повернулся к входу в шатер.
— Подойди.
Из тени вышел высокий мужчина в длинной кольчуге, поверх которой был надет темный ромейский плащ. За спиной он нес тяжелый топор, но не тот широкий двуручный топор, с которым я впервые видел варягов во дворце, а более короткое походное оружие. Светлые волосы были подрезаны по плечи, борода аккуратно укорочена на греческий манер. Я узнал его сразу, хотя после Константинополя видел лишь несколько раз рядом с императорскими посыльными.
Короткобородый посмотрел на меня и едва заметно улыбнулся.
— Монах.
— Варяг, — ответил я прежде, чем успел подумать.
Дрого вопросительно поднял брови, но Роберт не дал ему заговорить.
— Это Хакон Торстейнсон. Он служит гвардии василевса и до Никеи сопровождал ромейских военачальников. Теперь по соглашению с императором будет находиться при моем конруа. Он знает греческий, армянский и язык турок, знает дороги и уже воевал в этих землях тогда, когда половина из вас еще училась держать деревянный меч.
Хакон спокойно выслушал представление, не выказывая ни гордости, ни недовольства. Роберт перевел взгляд на Дрого.
— Он пойдет с твоим десятком.
— Под моим командованием? — осторожно уточнил Дрого.
— Вместе с тобой, а не под тобой. В строю командуешь ты. На дороге, в переговорах с местными и при встрече с ромеями выслушиваешь его прежде, чем принимаешь решение. Спорить можете сколько угодно, но только после того, как люди накормлены, часовые выставлены, а лошади напоены.
Дрого изучающе посмотрел на Хакона.
— Он хотя бы умеет сражаться рядом с нормандцами?
— Я умею сражаться рядом с теми, кто не мешает мне размахивать топором, — невозмутимо ответил варяг.
Несколько человек вокруг тихо рассмеялись. Даже Роберт позволил себе короткую улыбку.
— Значит, договоритесь. Ансель, ты останешься между ними. Дрого научит тебя отвечать за людей. Хакон — понимать землю, по которой эти люди идут. Одного меча на Востоке недостаточно.
Тогда я еще не осознавал, насколько важным окажется это распоряжение. Мне казалось, герцог просто соединяет уцелевших людей так, чтобы хоть как-то закрыть пустоты после вчерашней бойни. Лишь много лет спустя я понял: именно в то утро рядом со мной оказался человек, которому предстояло научить меня всему, чего не успел и не мог дать Клавье.
Назначения продолжались почти до полудня. Один за другим перед Робертом проходили уцелевшие сержанты, оруженосцы и конруа. Одни получали десятки, другие присоединялись к новым командирам, третьих отправляли в обоз или к раненым. Герцог ни разу не повысил голос, но к концу совета его войско снова обрело хотя бы подобие порядка. Новые десятки еще не знали друг друга, люди говорили на разных наречиях и служили разным сеньорам, однако теперь каждый понимал, возле какого знамени должен собраться и чьи приказы выполнять.
Когда очередь дошла до последних воинов, Роберт устало провел ладонью по лицу и посмотрел на писаря.
— Сколько еще?
— Три группы, милорд.
Герцог кивнул в сторону ожидавших людей.
— Зовите следующих из моего конруа.
Мы отошли от шатра, уступая место другим. Для меня только что закончилась целая жизнь: десятка Клавье больше не существовало. Жофруа и Дрого стали командирами, я получил обязанности, к которым еще не был готов, а рядом с нами шел молчаливый варяг, которого никто, кроме меня, почти не знал. Однако лагерь уже возвращался к движению. Кузнецы чинили оружие, конюхи собирали уцелевших лошадей, новые десятники пересчитывали новых людей. Война не позволяла долго оплакивать прежний порядок. Она просто забирала его, а затем требовала немедленно построить другой.
Часть II. Первый уход
«Мы покинули Европу одной армией, но до Иерусалима дошли уже не теми людьми и не под теми знаменами. Первым от общего пути свернул Балдуин. Тогда многие назвали его честолюбцем. Позднее те же люди поняли, что именно честолюбцы чаще всего и основывают государства.»
Из записок Анселя де Нантеса.
Мы покинули долину Дорилея через два дня после сражения. Задерживаться дольше было нельзя: павшие уже лежали в земле, тяжелораненых распределили между повозками, уцелевших лошадей пересчитали, а новые десятки хотя бы научились собираться возле своих знамен. Этого Роберту оказалось достаточно. Войско не стало прежним и уже никогда не могло им стать, но снова обрело способность двигаться. В первый же час марша выяснилось, насколько сильно перемешались люди после битвы. Под началом Дрого теперь шли двое нормандцев, трое фламандцев, бретонец, молодой оруженосец из Анжу и пожилой лотарингский сержант, понимавший наши приказы лишь тогда, когда их сопровождали жестами. К ним добавились я и Хакон, формально не подчинявшийся десятнику, но занимавший место рядом с ним так естественно, словно всегда принадлежал нашему маленькому отряду.
Дрого воспринимал новое положение с плохо скрываемым раздражением. Раньше он отвечал за собственное оружие, лошадь и место в строю; теперь ему приходилось следить, чтобы фламандец не отстал из-за лопнувшей подпруги, анжуец не выпил всю воду до полудня, а лотарингец понял, кто заступает в ночной караул. В первый же вечер двое новых людей едва не подрались из-за места возле костра. Дрого разнял их, отобрал у обоих ужин и поставил вместе на вторую стражу, после чего долго сидел напротив огня с выражением человека, впервые осознавшего, почему Клавье так часто выглядел уставшим еще до начала боя.
— Если один из них завтра зарежет другого, — пробормотал он, — я брошу десяток и уйду в монастырь.
— Тебя не примут, — ответил Жофруа, остановившийся возле нашего костра перед обходом собственного отряда. — Ты слишком много знаешь о женщинах.
— Тогда останусь десятником. Это менее унизительно.
Жофруа рассмеялся, но ненадолго. Теперь он тоже постоянно оглядывался на своих людей, проверял оружие и пересчитывал часовых. Назначение словно за одну ночь сделало его старше. Он по-прежнему находил время для шуток, однако теперь шутил не потому, что ему самому было весело, а потому, что видел, как напряжены остальные. Иногда, отдавая приказ, Жофруа непроизвольно понижал голос и говорил короткими, рублеными фразами Клавье. Первые несколько раз это причиняло мне почти физическую боль. Потом я привык. Хорошие наставники редко оставляют после себя книги или памятники. Чаще они продолжают жить в чужих привычках, жестах и словах.
Хакон держался особняком. Он помогал выставлять дозоры, несколько раз разговаривал с армянскими проводниками и каждое утро отправлялся вперед вместе с разведчиками, но почти ничего не рассказывал о себе. Дрого сперва пытался выяснить, насколько варяг действительно полезен, задавая ему нарочито простые вопросы о воде, дорогах и ближайших поселениях. Хакон отвечал спокойно и всякий раз оказывался прав. Когда он предупреждал, что отмеченный на старой ромейской карте колодец пересох, мы находили лишь засыпанную камнями яму. Когда советовал обойти деревню стороной, через несколько часов выяснялось, что жители ушли, предварительно отравив источник. К концу третьего дня Дрого перестал проверять каждое его слово, хотя еще не решался признать это вслух.
Мне же варяг казался человеком, которого я уже встречал, но совершенно не знал. Мы обменялись несколькими словами во дворце, потом он несколько раз появлялся рядом с византийскими посланниками под Никеей, однако между коротким разговором о бороде и совместной службой пролегала огромная пустота. Я знал его имя, прозвище и то, что он служит императору. Все остальное приходилось угадывать. Он говорил по-франкски медленно, тщательно подбирая слова, но иногда употреблял выражения, которых не знал даже Дрого. В молитвах крестился по-гречески, а ругался на языке, напоминавшем старую речь нормандских воинов. За ужином ел почти все, что попадало в котел, однако отказывался от слишком сладкого вина, называя его сиропом для детей. Самым странным было то, что он никогда не казался чужим, хотя не принадлежал ни к одному народу среди нас полностью.
Первый настоящий разговор произошел через неделю после Дорилея. Колонна остановилась у небольшой реки, где вода еще не успела превратиться в грязь под копытами тысяч лошадей. Дрого отправился разбираться с людьми, занявшими наш участок берега, Жофруа проезжал дальше со своим десятком, а я остался наполнять бурдюки. Хакон сидел на плоском камне, сняв кольчужный капюшон, и коротким ножом срезал с сапога засохшую глину. Его борода действительно выглядела непривычно аккуратной для варяга, особенно рядом с длинными усами и космами некоторых северян, которых мы встречали в Константинополе.
— Так ты всегда будешь смотреть на мою бороду или когда-нибудь спросишь? — произнес он, не поднимая головы.
Я смутился.
— Уже спрашивал.
— Во дворце. Тогда тебе помешали.
— Почему ты начал стричь ее по-гречески?
Хакон провел ладонью по подбородку.
— Потому что длинная борода цепляется за кольца капюшона, пропитывается потом и собирает половину ужина. Ромеи хотя бы в этом оказались разумнее северян.
— А твои товарищи решили, что ты отрекся от предков?
— Некоторые считают, что мужество живет в волосах. Я много лет пытался найти его там, но безуспешно.
Я рассмеялся. Хакон посмотрел на меня и тоже улыбнулся. Впервые он показался не молчаливым императорским воином, а обычным человеком, способным получать удовольствие от чужого замешательства.
— Роберт сказал, что ты знаешь эти земли, — продолжил я. — Ты уже бывал здесь?
— Несколько раз. С ромейскими войсками, посольствами и однажды с купеческим караваном.
— Варяг охранял купцов?
— Варяг охранял императорское серебро, которое купцы должны были доставить в Константинополь. Это звучит достойнее?
— Немного.
Он убрал нож и кивнул на лежавший рядом бурдюк.
— Наполняй его до конца, монах. До следующей воды далеко.
Я опустил бурдюк в реку. Некоторое время мы молчали, слушая шум лагеря и крики конюхов. Вскоре по колонне начали передавать какую-то новость. Сначала она дошла до соседнего костра, затем кто-то повторил ее фламандцам, и уже через несколько минут вдоль берега заговорили о Балдуине Булонском. Утверждали, что он собирается отделиться от главной армии и повернуть на восток, к землям армян.
— Это правда? — спросил я.
Хакон не удивился.
— Вероятно.
— Он покидает поход?
— А куда, по-твоему, ведет поход?
— В Иерусалим.
— Для тебя. Для Балдуина дорога может вести в другое место.
Ответ мне не понравился.
— Мы все приняли крест ради Гроба Господня.
— Люди редко идут так далеко лишь по одной причине.
— Значит, он ищет землю?
Хакон пожал плечами.
— Он младший брат. Дома ему досталось бы немногое. Здесь у него есть воины, имя и города, которым нужен защитник. На Востоке этого иногда достаточно, чтобы стать государем.
Я вытащил наполненный бурдюк и завязал горловину.
— Разве можно оставить общее войско ради собственного владения?
— Можно. Вопрос лишь в том, принесет это войску вред или пользу.
— Людей станет меньше.
— Зато появится союзная земля к востоку от вашей дороги. Земля, способная присылать зерно, лошадей и воинов. Иногда тысяча людей, ушедших сегодня, полезнее десяти тысяч, которые завтра потребуют хлеба.
Я вспомнил слова Клавье о том, что армия движется благодаря воде, овсу и хлебу. Хакон рассуждал иначе, но говорил о том же: война зависела не только от числа мечей.
— Ты одобряешь его решение?
— Я его понимаю. Это не одно и то же.
— А что сказал бы император?
Хакон задумался, затем поднял с земли небольшой камень и бросил его в воду.
— Василевс предпочел бы, чтобы все города Малой Азии вернулись Империи, а все западные князья после победы отправились домой.
— Этого не случится.
— Именно поэтому я здесь.
Я посмотрел на него внимательнее.
— Чтобы следить за нами?
— В том числе.
Он ответил так спокойно, что я не сразу понял смысл сказанного.
— И ты прямо признаешься?
— Ты спросил.
— А если я расскажу Роберту?
— Он и без тебя знает. Разумный князь всегда понимает, зачем при нем держат чужого человека.
Я ожидал услышать оправдания, но Хакон не оправдывался. Он служил императору и не видел в этом ничего постыдного. Однако Роберт доверил его нашему десятку, словно был уверен, что варяг не причинит вреда.
— Тогда почему ты помогаешь нам?
— Потому что сейчас наши цели совпадают. Вы хотите пройти через земли турок. Император хочет, чтобы турки потеряли эти земли. Мне не обязательно любить нормандцев, чтобы показывать им безопасную дорогу.
— Ты нас не любишь?
Хакон перевел взгляд на мой меч.
— Мой отец сражался против нормандцев.
— В Англии?
Он кивнул.
— После вашего завоевания он покинул дом и пришел в Константинополь. Я вырос среди людей, которые считали герцога Вильгельма узурпатором, а нормандцев — разбойниками.
Я почувствовал неприятный холод, хотя день оставался жарким. Мой отец служил Вильгельму Завоевателю и погиб во время усмирения саксонского восстания. Возможно, он сражался с такими же людьми, как отец Хакона.
— Мой отец был телохранителем Вильгельма.
— Знаю.
— Роберт сказал?
— Нет. Ты носишь меч Гуго де Нантеса. Старые варяги помнят имена некоторых людей Завоевателя.
Я не знал, как ответить. Еще недавно такая правда могла бы сделать нас врагами. Теперь мы сидели у одной реки посреди земли, одинаково чужой для нас обоих.
— Значит, ты должен меня ненавидеть.
— За что? Ты тогда даже не родился. Я тоже не выбирал, под каким знаменем сражался мой отец.
Хакон поднялся с камня и надел капюшон.
— Запомни, монах: если человек наследует все войны своих предков, у него не остается времени прожить собственную жизнь.
Это была первая фраза Хакона, которую я запомнил навсегда. Клавье обычно давал готовые ответы — простые, надежные и пригодные к немедленному употреблению. Хакон говорил иначе. После его слов вопросов становилось только больше.
На следующий день слух подтвердился. Балдуин Булонский отделялся от главной армии и направлялся на восток вместе с несколькими сотнями рыцарей и пеших воинов. Говорили, что армянские правители призывают его на помощь, что города открывают перед ним ворота и что богатая Эдесса готова принять западного князя. Большинство простых воинов знало об этих землях не больше, чем я. Для нас существовали лишь Иерусалим, Антиохия и бесконечная дорога между ними. Балдуин же уже видел на карте место для собственного государства.
Мы наблюдали за его уходом с небольшого холма. Колонна была невелика по сравнению с общей армией, но двигалась быстро и организованно. Над всадниками развевалось знамя с крестом, повозок почти не было, а проводники-армяне ехали впереди. Некоторые крестоносцы провожали их руганью, обвиняя Балдуина в измене обету. Другие смотрели с завистью. На Востоке земля и власть неожиданно перестали казаться недостижимыми дарами рождения. Их можно было получить, если оказаться в нужном городе с достаточным числом вооруженных людей.
Дрого стоял рядом, щурясь от солнца.
— Одни уходят за королевствами, а мы продолжаем идти за могилой.
— За Гробом Господним, — поправил Жофруа.
— Гроб от этого могилой быть не перестает.
Жофруа усмехнулся.
— Ты опять думаешь о смерти?
— Кто-то же должен думать, пока остальные мечтают стать графами.
Хакон, стоявший чуть поодаль, смотрел вслед Балдуину без осуждения.
— Через несколько лет, — сказал он, — люди будут спорить, был ли этот уход предательством или мудростью.
— А ты что думаешь? — спросил Дрого.
— Думаю, победитель назовет это мудростью. Проигравшего назвали бы предателем.
Дрого хмыкнул.
— Наконец-то ты сказал что-то понятное.
Колонна Балдуина постепенно скрылась между холмами. Тогда мы еще не знали, что его путь приведет к возникновению первого государства крестоносцев — графства Эдесского. Для нас это был просто уход одного из князей и нескольких сотен воинов, которых могло не хватить в следующем сражении. Лишь позднее я понял, что именно в тот день поход впервые перестал быть единым движением к одной святыне. От общей дороги начали расходиться другие пути — к землям, титулам, союзам и будущим княжествам.
Вечером Роберт приказал готовиться к продолжению марша. Перед нами лежали горные проходы, Киликия и дорога к одному из величайших городов Востока. Новые десятки еще учились действовать вместе, Дрого осваивался с командованием, Жофруа все чаще говорил голосом покойного наставника, а Хакон Короткобородый впервые занял место возле нашего костра не как человек императора, а как товарищ по дороге. До дружбы было еще далеко. Но именно тогда между нами исчезла первая граница — та, которую много лет назад провели мечи наших отцов.
Часть III. Под стенами Антиохии
«Никея научила нас брать города терпением. Антиохия же показала, что терпение тоже может истечь — вместе с хлебом, вином и кровью.»
Из записок Анселя де Нантеса.
К Антиохии мы подошли в последних числах октября. За долгие месяцы пути я успел увидеть стены Константинополя и Никеи, но даже они не подготовили меня к первому взгляду на древнюю сирийскую столицу. Город лежал в широкой долине Оронта, прижавшись к склонам горы Сильпий. Его укрепления не просто окружали дома и рынки: они поднимались по каменистым отрогам, цеплялись за вершины и уходили так высоко, что казалось, будто сами горы были превращены в крепость. Над городом господствовала цитадель, вырубленная из скалы и защищённая крутыми склонами, а внизу тянулась бесконечная цепь башен, ворот и стен, местами скрытая садами, ручьями и болотистыми низинами.
Дрого долго смотрел на укрепления, прикрывая глаза ладонью от солнца.
— Сколько здесь башен?
Хакон, ехавший рядом, пожал плечами.
— Достаточно.
— Это не число.
— А считать их бесполезно. Даже если узнаешь точное число, меньше их не станет.
Жофруа усмехнулся, однако быстро посерьёзнел. После Дорилея он смотрел на любую крепость уже не глазами молодого конруа, прикидывающего, где можно отличиться, а как десятник, которому предстояло вести людей под стрелы. Перед нами был город, для полного окружения которого не хватало всей армии крестоносцев. Стены Антиохии тянулись на многие тысячи шагов, а отдельные участки защищались не только камнем, но и самой местностью. На юге Оронт подходил к укреплениям, возле Собачьих ворот и ворот Сада сходились ручьи, образуя заболоченную низину, на востоке стены поднимались к цитадели и Железным воротам, а западные дороги связывали город с Харимом и морским побережьем. Даже огромная армия могла лишь расположиться возле главных выходов, оставляя между лагерями широкие промежутки.
Князья разделили подступы к городу между собой. Боэмунд Тарентский и его люди заняли позиции возле ворот Святого Павла, рядом расположились Танкред, Роберт Фландрский и нормандцы нашего герцога. Раймунд Тулузский с епископом Адемаром встал ближе к Собачьим воротам, Готфрид Бульонский — у южной дороги, ведущей к Оронту и воротам Сада. Остальные отряды заполняли пространство между ними, насколько хватало людей. Со стороны это напоминало плотное осадное кольцо, но стоило подняться на холм, как становилась очевидна правда: кольцо было разорвано во многих местах, а гарнизон всё ещё сохранял возможность совершать вылазки, получать вести и, вероятно, проводить небольшие отряды через дальние ворота.
— Мы не окружили город, — заметил я, рассматривая укрепления с одного из склонов.
— Окружили, — ответил Хакон. — Просто не заперли.
— Разве это не одно и то же?
— Для человека, стоящего снаружи, почти одно. Для человека внутри — огромная разница.
Первое время осада казалась удивительно лёгкой. Земля вокруг Антиохии была плодородной, в садах ещё оставались фрукты, в окрестных деревнях находили зерно и вино, а стада, не успевшие уйти вместе с жителями, обеспечивали лагерь мясом. После выжженных равнин Малой Азии долина Оронта показалась нам благословенной землёй. Люди ели досыта, лошади получали корм, а гарнизон города почти не беспокоил наши позиции. В лагерях уже начинали рассуждать, сколько недель потребуется, чтобы заставить Антиохию сдаться, и кому из князей достанется право первым войти в её ворота. Некоторые уверяли, что после поражений при Никее и Дорилее турки утратили решимость и не рискнут долго сопротивляться.
Хакон относился к этим разговорам без всякого восторга.
— Гарнизон вас изучает, — сказал он однажды, когда мы возвращались с дозора вдоль дороги к воротам Святого Павла. — Пока у вас есть еда и люди довольны, Ягисиян ничего не теряет. Зима ещё не началась, подкрепления не подошли, а вы сами показываете ему, где ставите часовых, как меняете караулы и по каким дорогам подвозите припасы.
Дрого посмотрел на молчавшие стены.
— Значит, скоро начнутся вылазки?
— Когда поймут, где ударить больнее всего.
Короткобородый оказался прав. Первые серьёзные нападения начались на дороге к Железному мосту, проходившей неподалёку от ворот Святого Павла. За мостом лежал Харим — укреплённое поселение, откуда небольшие мусульманские отряды могли тревожить наши позиции, нападать на обозы и исчезать прежде, чем тяжёлая конница успевала построиться. Несколько раз они атаковали людей, отправленных за кормом и древесиной, а затем начали появляться почти ежедневно. Боэмунд и Роберт Фландрский собрали войска и попытались захватить Харим, но взять укрепление с ходу не смогли. Противник отступал за стены, пережидал удар, а после возвращения крестоносцев вновь выходил на дорогу.
Наш десяток несколько раз сопровождал обозы между лагерем и Железным мостом. Эти переходы быстро перестали казаться обычной службой. Враг мог появиться из-за каждого холма, из садов или зарослей вдоль дороги. Мы шли с поднятыми щитами, отправляя разведчиков далеко вперёд, а повозки держали теснее друг к другу, чтобы при нападении успеть превратить их в подобие укрепления. Хакон почти всегда ехал первым, разговаривал с местными армянами и внимательно осматривал дорогу, однако даже он не мог предсказать все вылазки. Несколько раз мы возвращались в лагерь с ранеными и пустыми телегами, потому что возчики, испугавшись стрел, бросали упряжки и разбегались.
— Осаждаем мы, — однажды пробормотал Дрого, — а дороги почему-то принадлежат им.
— Потому что стены не мешают человеку выходить из ворот, — ответил Хакон. — Для этого перед воротами должен стоять другой человек.
У Раймунда Тулузского положение было не лучше. Возле Собачьих ворот между стеной и слиянием двух ручьёв лежала заболоченная местность. Через один из потоков был переброшен мост, позволявший гарнизону быстро выводить небольшие отряды и нападать на осадные работы. Люди Раймунда несколько раз пытались разрушить переправу, но защитники прикрывали её стрелами со стен и немедленно отбивали любое приближение. Тогда граф приказал построить деревянную башню: она должна была одновременно перекрыть мост, прикрыть людей и стать опорой для нападения на ворота.
Мы видели строительство с соседнего участка. Под прикрытием больших щитов плотники собирали каркас, арбалетчики отвечали на стрельбу со стен, а рабочие торопливо подносили брёвна и доски. Турецкие лучники били непрерывно. Стрелы стучали по щитам, вонзались в древесину, находили щели между укрытиями. Каждый новый ярус башни стоил нескольких жизней, однако сооружение постепенно поднималось над болотистой землёй. Казалось, ещё немного — и люди Раймунда действительно смогут закрепиться у самого моста.
Гарнизон не позволил им закончить работу. Ворота неожиданно открылись, и мусульманская пехота вырвалась наружу прежде, чем строители успели укрыться. Арбалетчики выпустили несколько залпов, но нападавшие преодолели мост, отбросили прикрытие и подожгли башню. Сухое дерево занялось быстро. Люди Раймунда пытались тушить огонь, вытаскивали раненых и отбивались у самого основания, однако вскоре от сооружения остался только почерневший каркас. Позднее граф приказал поставить три мангонели и разбивать стены камнями, но и они не принесли заметного результата. Камни скалывали кладку и разбивали зубцы, однако Антиохия была слишком велика, чтобы несколько машин могли серьёзно повредить её оборону.
Мост у Собачьих ворот удалось вывести из строя лишь самым простым способом. На него начали сваливать огромные камни, обрубленные деревья и землю, пока переправа не превратилась в непроходимую груду. Я наблюдал, как десятки людей несколько дней подряд тащили к ручью всё, что могли поднять, и невольно вспоминал слова Клавье о том, что крепости редко берут мечом. Под Антиохией мы всё чаще убеждались: для войны требовались не только храбрые рыцари, но и сотни людей, готовых часами таскать камни под огнём со стен.
Однако не все хотели ждать.
Через несколько дней после нашего прибытия в лагере появился седой старец, называвший себя паломником. Он переходил от костра к костру и рассказывал, будто ночью ему было открыто место, где стены Антиохии можно взять одним решительным приступом. В одних пересказах ему являлся ангел, в других — святой Георгий, а к вечеру некоторые уже клялись, что сам Господь обещал победу тому, кто первым поднимется на стену. История менялась с каждым новым рассказчиком, но её смысл оставался прежним: нужно было не готовить машины, не ждать общего приказа и не изучать укрепления, а просто проявить веру.
Мне доводилось видеть людей, которые смеялись над старцем. Но ещё больше оказалось тех, кто хотел поверить. После месяцев пути, битв и лишений мысль о том, что великая крепость может пасть от одного проявления решимости, была слишком соблазнительной. Несколько десятков молодых рыцарей и пехотинцев собрались ночью, нашли длинную лестницу и потащили её к указанному участку стены. Они не поставили в известность князей и не подготовили прикрытия. За ними пошли оруженосцы, священник с крестом и толпа любопытных, уверенная, что станет свидетелем чуда.
Шум достиг нашего лагеря уже после заката. Жофруа первым услышал крики и поднял десяток, решив, что гарнизон совершил вылазку. Мы поспешили к стенам и вскоре увидели одинокую лестницу, приставленную к каменной кладке. По ней уже карабкались люди, толкая друг друга и пытаясь быстрее добраться до зубцов. На стенах вспыхнули факелы, послышались крики защитников, а затем сверху полетели камни. Первый удар расколол край лестницы, второй сбросил нескольких воинов, третий пришёлся прямо в группу у основания. Лучники стреляли почти в упор. Люди пытались продолжать подъём, но лестница дрогнула, оторвалась от стены и рухнула назад вместе со всеми, кто находился на ней.
Приступ закончился быстрее, чем мы успели подойти. Уцелевшие тащили раненых, кто-то молился, кто-то проклинал старца, которого уже нигде не было видно. Защитники кричали со стен и били стрелами по отступающим, пока те не скрылись за щитами подошедших отрядов. Жофруа поставил наших людей поперёк дороги и приказал прикрывать отход. Он говорил коротко и уверенно, почти теми же словами, которые когда-то произносил Клавье:
— Щиты выше. Не бежать. Раненых передавайте назад. Держите линию.
На мгновение мне показалось, что десятник снова рядом. Я даже повернул голову, ожидая увидеть его помятый шлем и сердитое лицо. Но передо мной стоял Жофруа — измученный, перепачканный грязью, уже не тот молодой конруа, который когда-то смеялся над дочерью мельника по дороге в Кан.
Наутро никто не высмеивал участников ночного приступа. Глупость их замысла была очевидна, но слишком многие понимали, почему они решились. Мы пришли на Восток, веря, что исполняем волю Господа, и потому каждый сон, пророчество или слух мог показаться знамением. Вера помогала людям переживать голод и страх, но иногда она же заставляла их идти к стене с одной лестницей против целого города.
Положение стало меняться только в середине ноября, когда в гавань Святого Симеона прибыл генуэзский флот. Корабли привезли продовольствие, новых воинов, плотников, строителей, инструменты и материалы, которых остро не хватало осадной армии. В лагере впервые за долгое время появились свежая мука, солёная рыба, вино и железо для ремонта оружия. Вместе с припасами пришла надежда, что Антиохию можно не только окружить, но и действительно лишить связи с внешним миром.
Для защиты дороги от Харима на склонах горы Стаурин начали возводить небольшую крепость. Её назвали Малрегардом — Злым дозором. Название подходило месту: укрепление должно было следить за дорогой к Железному мосту и не позволять отрядам Ягисияна внезапно выходить к нашим лагерям. Люди работали быстро, используя камень, дерево и землю, а новые генуэзские мастера руководили строительством лучше многих рыцарей. Примерно тогда же Боэмунду наконец удалось выманить гарнизон Харима в поле и уничтожить его, после чего нападения с северо-запада стали реже.
Но морская дорога оставалась опасной. Чтобы добраться до гавани Святого Симеона, приходилось пересекать Оронт по мосту неподалёку от городских стен. Пространство перед ним простреливалось с башен, а через ближайшие ворота гарнизон мог совершать внезапные вылазки. Обозы проходили там только под сильной охраной, и даже тогда возвращались не все. Поэтому ниже по течению, возле лагеря Готфрида, начали сооружать новый переход. Лодки ставили борт к борту, связывали канатами и накрывали деревянным настилом. Получившийся мост выглядел непрочным, но позволял идти к гавани, не приближаясь вплотную к стенам. К Рождеству по нему уже проходили люди, лошади и повозки.
Так закончилась первая, ещё сравнительно благополучная пора осады. Провиант пока оставался в лагерях, генуэзские корабли поддерживали связь с морем, вокруг города появлялись первые укрепления, а князья всё ещё верили, что Антиохия падёт прежде, чем наступит настоящая зима. Но стены продолжали стоять. Гарнизон привыкал к нашим действиям, окрестные деревни постепенно пустели, а каждый мешок зерна приходилось везти всё издалека. Мы ещё называли себя осаждающими и смотрели на город как на добычу. Очень скоро должно было выясниться, что голод не признаёт стен и способен осадить обе стороны одновременно.
