другие части цикла
«В молодости мне казалось, что после каждой победы трубят трубы, поют песни и делят добычу. Под Никеей я впервые увидел победу, после которой люди молча точили мечи и расходились спать.»
Из записок Анселя де Нантеса.
После поражения армии Кылыч-Арслана осада вошла в новую стадию. Никто уже не сомневался, что город обречен. Турки по-прежнему удерживали стены, продолжали стрелять из луков и время от времени совершали короткие вылазки, но надежда на скорое спасение исчезла вместе с султаном, ушедшим в глубь Анатолии.
Работы не прекращались ни днем, ни ночью. Пока плотники собирали новые лестницы и тараны, землекопы подводили к стенам траншеи, а кузнецы без отдыха чинили кольчуги и ковали наконечники копий. Я все чаще ловил себя на мысли, что осада напоминает огромную мастерскую, где каждый человек выполняет свое ремесло. Здесь одинаково нужны были плотник, кузнец, каменщик и рыцарь.
Однажды утром лагерь неожиданно пришел в движение. Люди начали показывать в сторону озера, и вскоре уже весь склон холма был заполнен любопытными.
По воде медленно шли византийские корабли.
Я долго не мог понять, как они вообще оказались здесь. Еще несколько дней назад озеро было пустым.
— Их привезли из моря, — спокойно сказал Клавье.
Я удивленно посмотрел на него.
— По суше?
— По суше.
Он некоторое время молча наблюдал за судами, затем негромко добавил:
— Запомни одну вещь, Ансель.
Я повернулся к нему.
— Иногда хороший плотник выигрывает войну раньше, чем лучший рыцарь успевает обнажить меч.
Я вновь перевел взгляд на корабли.
Они медленно занимали все озеро, окончательно отрезая город от внешнего мира.
В тот день я впервые задумался, что война выигрывается не только на поле боя.
Прошла еще неделя.
Гарнизон держался упрямо, но чувствовалось, что силы защитников на исходе. Мы уже почти закончили готовить осадные машины, а вечером Клавье объявил, что утром нашему участку предстоит идти на решающий приступ.
Жофруа только усмехнулся.
— Значит, на этот раз уж точно полезем.
— Полезем, — спокойно ответил Клавье.
— И возьмем город?
Десятник пожал плечами.
— Если Господь позволит.
Мы легли спать, твердо уверенные, что следующий день станет самым тяжелым за весь поход.
Но Господь, как это часто бывает, распорядился иначе.
На рассвете лагерь проснулся от непривычной тишины.
Не было свиста стрел.
Не били сигнальные трубы.
Даже со стен никто не кричал.
Люди один за другим выходили из шатров и молча смотрели в сторону города.
Я поднял голову.
Зеленые знамена исчезли.
Над башнями развевались пурпурные штандарты Византии.
Некоторое время никто не произносил ни слова.
Потом лагерь словно взорвался.
— Какого дьявола?!
— Когда они успели?
— Нас обманули!
Жофруа зло ударил кулаком по поваленному дереву.
— Мы столько людей положили!
Дрого молча сплюнул.
Я посмотрел на Клавье.
Он стоял, опершись на копье, и спокойно рассматривал город.
— Что произошло?
— Город сдался.
— Но…
— Император договорился раньше нас.
Я ничего не понимал.
— Значит… победили ромеи?
Клавье повернулся ко мне.
— Нет.
Победили мы.
Просто не так, как рассчитывали.
Он помолчал, будто подбирая слова.
— Скажи мне, Ансель…
Город наш?
— Наш.
— Турецкие знамена сняли?
— Да.
— Значит, победили.
Я все еще сомневался.
— А добыча?
Клавье только усмехнулся.
— Вот поэтому решения принимают князья, а не десятники.
Он поправил ремень меча.
— Остальное уже не нашего ума дело.
Позже мы узнали правду.
Ночью византийцы тайно приняли капитуляцию гарнизона. Пока мы готовились к последнему штурму, императорские военачальники уже входили в город через ворота, обращенные к озеру.
Многие рыцари были недовольны.
Кто-то открыто ругал ромеев.
Другие считали, что император лишил армию законной добычи.
Но Роберт не сказал ни единого дурного слова.
Когда один из молодых рыцарей горячо заговорил о предательстве, герцог спокойно ответил:
— Никея снова принадлежит христианам.
Разве ради этого мы сюда пришли?
Больше никто спорить не решился.
Через несколько дней нас небольшими группами начали впускать в город.
Император не хотел, чтобы огромная армия одновременно оказалась за стенами. И, наверное, был прав.
Я ожидал увидеть дымящиеся развалины.
Вместо этого передо мной открылся живой город.
На улицах работали ремесленники. У колодцев женщины набирали воду. Где-то лаяли собаки, торговцы торопливо открывали лавки, а дети, забыв о недавней осаде, уже носились по узким улочкам.
Возле одного из домов я заметил мальчика лет десяти. Он осторожно выглядывал из-за двери, крепко прижимая к груди деревянного коня. Наши взгляды встретились всего на мгновение. Я улыбнулся ему, но мальчик испуганно исчез в доме.
Я долго смотрел на закрывшуюся дверь.
Потом неожиданно понял, что случись генеральный штурм, этого ребенка, скорее всего, уже не было бы в живых.
Наверное, именно тогда я впервые задумался о том, что иногда милосердие тоже бывает победой.
На следующий день лагерь начали сворачивать.
Повозки одна за другой покидали свои места, кузнецы тушили горны, конюхи седлали лошадей. Войско снова превращалось в походную колонну.
Перед самым выступлением Клавье подозвал наш десяток.
Он внимательно посмотрел на каждого.
— Запомните Никею.
Жофруа улыбнулся.
— Первую победу?
— Нет.
Клавье покачал головой.
— Первый урок.
Мы молчали.
Десятник медленно обвел взглядом стены города.
— Иногда войну выигрывает не тот, кто сильнее машет мечом.
Иногда ее выигрывает тот, кто оказался терпеливее.
Он поправил плащ и первым направился к своему коню.
Мы последовали за ним.
Впереди лежала Анатолия.
А вместе с ней — дорога к Дорилею, где слова нашего десятника должны были приобрести совсем иной, куда более тяжелый смысл.
