Записки старого рыцаря Акры. Глава XLI. Люди возвращаются

I. Оруженосец

«Клавье никогда не говорил мне, что однажды я сам начну повторять его слова. Наверное, он знал, что если скажет, я все равно не поверю.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

другие части цикла

Еще через месяц я окончательно перестал понимать, где находится Георгий.

Это было особенно странно потому, что формально он состоял при мне. На деле же, если утром мне требовался Георгий, выяснялось, что Масул отправил его в деревню проверить доставку зерна. Если через несколько часов Георгий требовался Масулу, оказывалось, что Лейла отправила его встретить караван на тракте. Вернувшись оттуда, он мог получить поручение отвезти плотника к мельнице, передать что-нибудь Пьетро или узнать, почему вторая деревня уже третий день не присылает людей на расчистку источника. Иногда он исчезал с рассветом и возвращался уже после темноты, покрытый пылью, голодный и страшно довольный собой.

Самое удивительное заключалось в том, что Георгию это нравилось.

Поместье за это время тоже начало понемногу оживать. Не так быстро, как хотелось мне, и значительно быстрее, чем предсказывал Масул. Цистерну наконец очистили, поэтому больше не приходилось возить воду бочками. В хозяйственном дворе починили часть крыши. Плотник сделал новые двери для конюшни, а после долгого спора Масул разрешил заказать двери еще для нескольких помещений. До моих покоев очередь по-прежнему не дошла. В первой деревне работала мельница, во второй начали расчищать источник, несколько семей вернулись на старые участки, а караваны Тарика теперь появлялись настолько регулярно, что Хакон однажды заметил: если так продолжится, проще будет перенести дом моего тестя сюда.

В одно из таких утр я искал Георгия уже второй раз.

— Где Георгий?

Масул даже не поднял головы от записей.

— Уехал.

— Куда?

— За кузнецом.

— Зачем?

Теперь он посмотрел на меня.

— Вы вчера сказали, что нужен кузнец.

— Я помню. Когда вернется?

— К обеду.

К обеду Георгий не вернулся.

Я нашел Лейлу во дворе.

— Ты не видела Георгия?

— Видела.

— Где?

— Уехал с человеком отца.

— Куда?

— В деревню.

Я несколько секунд молчал.

— Он же поехал за кузнецом.

— Уже привез.

— Когда?

— Час назад.

— И сразу уехал?

— Да.

Я задумался.

— А что вообще должен делать Георгий?

Лейла улыбнулась.

— Все, что ты ему говоришь.

— Я почти ничего ему не говорю. Его постоянно забираете вы.

— Тогда все, что говорим мы.

Ответ меня почему-то не удовлетворил.

Хакон в тот момент сидел возле конюшни и точил меч. Я подошел к нему.

— Мне нужен оруженосец.

Он продолжал водить камнем по лезвию.

— Поздравляю.

— С чем?

— Наконец понял, что рыцарь не должен сам искать свои сапоги.

— Я серьезно.

— Я тоже. Кто?

— Георгий.

Камень остановился.

Хакон поднял голову.

— Сын Матфея?

— У Матфея есть еще один Георгий?

— Насколько знаю, нет.

— Тогда он.

Хакон отложил меч.

— Он сириец.

— Я заметил.

— И сын пекаря.

— Это тоже заметил.

— Не благородного рода.

Я посмотрел на него.

— Хакон, ты помнишь, кем был мой отец?

Он немного помолчал.

— Помню.

— А кем был я, когда Роберт забрал меня из монастыря?

На этот раз он усмехнулся.

— Очень надоедливым мальчишкой.

— Кроме этого.

— Никем.

— Вот именно.

Хакон снова взял меч.

— Тогда зачем спрашиваешь меня?

— Я не спрашивал.

— А что делал?

— Сообщал.

— Тогда поздравляю Георгия.

Я уже собирался уходить, когда Хакон окликнул меня:

— Ансель.

— Что?

— А я теперь кто?

— В каком смысле?

— Если у тебя появился оруженосец, у твоего двора должна быть какая-то правильная лестница. Ты рыцарь. Георгий оруженосец. Масул управляет хозяйством. Лейла управляет тобой. Пьетро и Марко сержанты. А я кто?

Я задумался.

— Десятник.

Хакон замер.

— Кто?

— Десятник.

— Почему?

— Потому что мне нужен человек, который будет отвечать за вооруженных людей.

— У тебя два сержанта.

— Пока.

— Это не десятка.

— Наберем еще.

— Когда?

— Когда будут деньги.

Хакон несколько секунд смотрел на меня.

— Значит, я десятник без десятки?

— Именно.

— И мне за это будут больше платить?

— Нет.

— Тогда зачем мне повышение?

— Чтобы ты мог всем рассказывать, что ты десятник.

Это была ошибка.

Я понял это уже вечером.

К нам приехал человек из соседнего поселения, которому требовалось поговорить о покупке зерна. Я встретил его во дворе и хотел представить Хакона, но тот опередил меня. Выпрямился, положил руку на рукоять меча и с совершенно серьезным выражением лица произнес:

— Хакон Короткобородый, десятник господина Анселя де Нантеса.

Человек посмотрел на него с уважением.

Потом оглядел двор.

— А где ваши люди?

Хакон даже не моргнул.

— Временно отсутствуют.

Я закрыл глаза.

Через два дня он представился десятником караванщику Тарика. Еще через день — старосте деревни. Потом одному из мастеров, который вообще не понимал по-французски. Наконец Лейла не выдержала.

— Хакон!

Он обернулся.

— Госпожа?

— Ты не видел моего мужа?

Хакон расправил плечи.

— Госпожа, вы обращаетесь к десятнику.

Лейла мгновенно поняла правила игры.

Она очень серьезно склонила голову.

— Прошу прощения. Господин десятник Хакон Короткобородый, не соизволите ли сообщить, где находится мой муж?

Хакон показал на меня.

— Вот теперь другое дело.

Я стоял в нескольких шагах.

— Когда у меня появятся десять человек, я назначу другого десятника.

— Не можешь.

— Почему?

— Я уже всем представился.

Даже Масул рассмеялся.

С Георгием все оказалось несколько сложнее.

Первым делом следовало поговорить с Матфеем.

Я специально отправил человека в Иерусалим и через несколько дней получил ответ. Матфей приехать не мог, но передал через знакомого караванщика длинное послание, смысл которого сводился к тому, что если его сын действительно хочет стать оруженосцем, он не станет мешать. В конце, однако, отдельно напоминалось мое обещание не ставить Георгия без необходимости в первый ряд.

Я прочитал послание дважды.

Хакон заглянул через плечо.

— Хороший отец.

— Да.

— Ты ведь понимаешь, что оруженосец иногда оказывается в первом ряду?

— Понимаю.

— Матфей тоже понимает.

Именно поэтому его согласие значило значительно больше, чем могло показаться.

Оставалось спросить самого Георгия.

Он вернулся вечером и едва успел спешиться, когда я позвал его во двор. На рубахе была дорожная пыль, волосы растрепались, а на плече висела сумка, которую он немедленно бросил возле стены.

— Что-то случилось?

— Нет.

— Тогда зачем звали?

— Хочу предложить тебе службу.

Георгий посмотрел на меня так, словно решил, что я шучу.

— Я уже у вас служу.

— Другую.

— Какую?

— Оруженосцем.

Он перестал улыбаться.

Я дал ему несколько секунд.

— У меня?

— Нет, у Хакона.

Из-за спины раздалось:

— Я десятник.

Георгий даже не обернулся.

— Правда?

— Что именно?

— Оруженосцем.

— Правда.

— А потом?

Вот этот вопрос мне понравился.

Не «что я получу». Не «сколько заплатите».

А потом?

— Потом будешь учиться. Долго. Если не передумаешь, если я не передумаю и если окажешься достаточно хорош — когда-нибудь станешь рыцарем.

Георгий молчал.

Наверное, для сына иерусалимского пекаря это звучало примерно так же невероятно, как для меня когда-то звучали слова Роберта.

— Я согласен.

— Сначала подумай.

— Уже подумал.

— За пять ударов сердца?

— Я думал раньше.

— О чем?

Он пожал плечами.

— О том, что хочу быть как вы.

Хакон тихо кашлянул.

Я почувствовал себя чрезвычайно неловко.

— Лучше будь умнее.

— Постараюсь.

— Тогда завтра начинаем.

На следующий день мы не начали.

Нужно было ехать во вторую деревню.

Еще через день пришел караван.

Потом Масулу понадобился Георгий.

Потом мне понадобился Георгий.

Потом сломалась ось одной из повозок.

И только через неделю неожиданно появился целый день, в который никто никуда не собирался, никакой караван не ожидался, ни один источник не требовал моего немедленного присутствия и даже Масул не смог придумать причину отправить Георгия куда-нибудь с поручением.

После завтрака я вывел его во двор.

— Берешь меч неправильно.

— Я его еще не взял.

— Тогда уже хорошо.

Я протянул ему деревянный клинок.

— Теперь неправильно.

Георгий посмотрел на свою руку.

— А как правильно?

Я подошел и поправил хват.

И вдруг услышал голос Клавье.

Не настоящий, конечно.

Просто фразу.

Ту самую, которую он повторял мне десятки раз.

— Не души рукоять. Меч от тебя не убежит.

Я замер.

Георгий посмотрел на меня.

— Что?

— Ничего.

Я продолжил.

Сначала стойка. Потом шаг. Потом щит. Я заставлял его двигаться вперед и назад, пока он не перестал путаться в собственных ногах. Затем показал, как закрывать корпус, как принимать удар на щит и почему нельзя смотреть на оружие противника.

— А куда смотреть?

— На человека.

— Почему?

— Рука может обмануть. Плечо — гораздо реже.

Это тоже говорил Клавье.

Я понял, что повторяю его слова, только после того, как произнес.

Потом были другие.

Не скрещивай ноги.

Не бей туда, где противник уже находится.

Не трать силы на красивый удар.

Щит — тоже оружие.

Если упал — сначала закройся, потом вставай.

Если потерял меч — у тебя еще есть нож.

Если потерял нож — у тебя есть руки.

Если потерял руки — тогда действительно плохо.

Последнее уже было мое.

К полудню Георгий трижды оказался на земле.

На четвертый раз он поднялся очень злым.

— Еще.

— Отдохни.

— Еще.

Я улыбнулся.

— Хорошо.

Через несколько мгновений он снова лежал на земле.

— Я же сказал отдохнуть.

— Вы сказали «хорошо».

— Это был урок.

— Какой?

— Не всегда слушай человека, который собирается тебя ударить.

Хакон, наблюдавший за нами из тени, покачал головой.

— Великий учитель.

После обеда мы перешли к лошадям. Тут положение оказалось лучше. Георгий ездил с детства и за время работы с караванами чувствовал себя в седле уверенно. Зато когда я заставил его спешиться, снова сесть, подать копье, принять щит, удержать запасную лошадь и одновременно следить за моей, уверенности заметно поубавилось.

— Оруженосец не просто носит оружие, — объяснил я. — Ты должен знать, что мне понадобится раньше меня.

— Как?

— Научишься.

— А если не научусь?

— Я буду кричать.

— Вы и сейчас кричите.

— Значит, обучение уже идет.

Хакон одобрительно кивнул.

Но были вещи важнее меча.

Я показал Георгию, как осматривать кольчугу после работы, где чаще всего расходятся кольца, как сушить ее, как следить за ремнями щита, как проверять седло перед дорогой. Объяснил, почему лагерь нельзя ставить в низине, даже если там удобнее. Почему воду проверяют раньше, чем место для палатки. Почему запасную тетиву нужно хранить сухой.

А затем вспомнил Роберта.

— И еще одно.

Георгий уже едва стоял от усталости, но выпрямился.

— Да?

— Никогда не исполняй приказ, не попытавшись понять, зачем его отдали.

Он нахмурился.

— А если приказ правильный?

— Тогда выполнишь его лучше.

— А если неправильный?

Я улыбнулся.

— Тогда станешь настоящим оруженосцем. Потому что придется решить, сказать об этом рыцарю или позволить ему самому выставить себя дураком.

Хакон вмешался:

— Всегда выбирай второе.

— Не слушай десятника.

— Господин десятник.

— Особенно господина десятника.

К вечеру Георгий был измотан настолько, что я решил закончить.

Но оставалось последнее.

Я сходил в свою комнату и достал из сундука топор.

Короткий нормандский топорик сопровождал меня почти весь поход. Деревянную рукоять уже несколько раз меняли, на железе оставались старые отметины, а лезвие давно потеряло тот вид, который имело когда-то. Я много раз мог купить оружие лучше.

Почему-то не покупал.

Георгий увидел топор и сразу узнал.

— Зачем он?

Я протянул оружие ему.

— Бери.

Он не взял.

— Зачем?

— Теперь твой.

— Но это ваш.

Я посмотрел на топор.

На мгновение передо мной снова был совсем другой двор, другое время и человек, которого уже давно не было среди живых.

Клавье.

Я вспомнил его руки. Его вечное недовольство. То, как он учил меня держать щит, ругался, когда я неправильно седлал коня, и каким-то образом всегда оказывался рядом именно тогда, когда был нужен.

Потом вспомнил его слова.

И повторил их.

— Оружие должно служить тому, кому оно нужнее. Мне оно уже не нужно так, как тебе.

Георгий медленно взял топор.

Проверил вес.

Перехватил рукоять.

Хакон, до этого лениво наблюдавший за нами, тихо присвистнул.

Он понял.

Я посмотрел на него.

На этот раз варяг не сказал ни слова.

Георгий провел большим пальцем вдоль старой рукояти.

— А если потеряю?

— Найдешь.

— А если сломаю?

— Починишь.

— А если…

— Георгий.

— Что?

— Просто не потеряй.

Он улыбнулся.

— Не потеряю.

Я кивнул.

Когда-то этот топор передали мне.

Теперь я передал его дальше.

И только в тот вечер до меня окончательно дошло, что произошло.

Я все еще считал себя учеником Роберта. Все еще иногда ловил себя на желании спросить, как поступил бы Клавье. Все еще чувствовал себя тем девятнадцатилетним мальчишкой, которому каким-то невероятным образом дали землю, жену, людей и право принимать решения.

Но теперь за мной ходил другой мальчишка.

Смотрел, как я держу меч.

Запоминал мои слова.

И однажды, если Господь позволит, должен был получить от меня шпоры.

Эта мысль пугала меня гораздо сильнее, чем восемь разоренных деревень.

На следующее утро я проснулся от громкого голоса во дворе.

— Хакон Короткобородый! Десятник господина Анселя де Нантеса!

Я закрыл лицо руками.

Десятки у него по-прежнему не было.

II. Цена возвращения

«Земля может лежать пустой годами и оставаться землей. Деревня без людей перестает быть деревней почти сразу. Понял я это довольно быстро. Гораздо больше времени понадобилось, чтобы понять другое: иногда господину выгоднее на время ничего не брать, если он хочет однажды получить больше.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

Прошло еще несколько недель, прежде чем Масул окончательно испортил мне хорошее настроение. К тому времени изменения уже было невозможно не заметить. Первая деревня ожила, мельница работала почти ежедневно, источник давал достаточно воды, а на расчищенных участках снова появлялись люди. Во второй закончили чистить старый водосборник, в третьей начали ремонтировать несколько домов. Даже поместье постепенно менялось: починили часть крыши, очистили цистерну, привели в порядок конюшню. Пьетро и Марко теперь регулярно объезжали дорогу, а Хакон, получивший наконец еще трех вооруженных людей из числа местных христиан, с большим удовольствием объявил, что его десятка «уже почти наполовину существует». Я напомнил ему, что пять человек — это все-таки половина, а не почти половина. Он ответил, что десятник считает людей так, как ему удобно.

На первый взгляд все шло хорошо. Именно это я и сказал Масулу, когда однажды вечером он попросил меня зайти в его кабинет. Он ничего не ответил, только разложил передо мной несколько дощечек. За последние два месяца во владение вернулись новые семьи. Несколько пустующих домов снова были заняты, обрабатываемой земли стало больше, заработала мельница, появились первые небольшие поступления зерна и масла. Я посмотрел на цифры и не понял, почему лицо Масула остается таким мрачным.

— Мы же растем.

— Да.

— Тогда что не так?

— Медленно.

Я откинулся на спинку стула.

— Два месяца назад здесь вообще ничего не происходило.

— А через два года пять ваших деревень все еще будут наполовину пустыми.

— Откуда ты знаешь?

— Считаю.

Это слово в устах Масула постепенно становилось угрозой.

Он объяснил проблему. Возвращались в основном те, кто жил здесь прежде и сохранил родственников поблизости. Такие люди знали землю, помнили свои дома и были готовы рискнуть. Остальные не видели причин переселяться именно сюда. Пустующей земли вокруг хватало. Многие беженцы уже устроились в других местах. Кто-то жил у родственников, кто-то нашел работу в городах, кто-то просто боялся возвращаться туда, где еще недавно проходили армии. Одной работающей мельницы было недостаточно, чтобы человек собрал семью, имущество и отправился неизвестно куда.

— Значит, нужно дать им причину, — сказал я.

Масул кивнул.

Так начался разговор, который продолжался почти до ночи.

На следующий день мы снова собрались в его кабинете. На этот раз пришли Лейла, Хакон и Георгий. Последний теперь являлся туда уже не как мальчишка на побегушках, а как мой оруженосец, хотя первые дни после назначения это выражалось главным образом в том, что работы у него стало еще больше. Масул положил перед нами свои записи и сразу обозначил вопрос: если мы хотим заселить пустующие земли, возвращение должно быть выгоднее, чем жизнь в другом месте.

— Насколько выгоднее? — спросил я.

— Настолько, чтобы человек погрузил дом на осла и пришел сюда.

Хакон посмотрел на него.

— Дом на осла не поместится.

— Поэтому большинство людей и не приходит.

Лейла улыбнулась, но сразу вернулась к делу.

— Можно дать землю.

— Земли у нас достаточно, — ответил Масул. — Проблема в другом. Человек получит землю и сразу должен будет отдать часть урожая господину. Потом заплатить за мельницу. Потом выполнить повинности. Если урожай плохой, он окажется должником еще до следующего сева.

Я понял, к чему он ведет.

— Не брать.

Масул посмотрел на меня.

— Сколько?

— Что сколько?

— Сколько времени не брать?

Я задумался. Полностью отказаться от доходов владения было невозможно. Даже сейчас мы жили в значительной степени на моем серебре, помощи Тарика и небольших поступлениях от мельницы. Но брать с человека, который только что вернулся в полуразрушенный дом и должен заново обработать заброшенное поле, тоже казалось бессмысленным.

— Год.

Масул покачал головой.

— Мало.

— Два?

— Лучше.

Лейла вмешалась:

— Два года без основных сборов. На третий — половина.

Масул впервые за весь разговор задумался над ее предложением дольше обычного.

— Это может сработать.

— А на четвертый? — спросил Георгий.

— Как со всех, — ответил я.

Масул сделал отметку.

Так появился первый закон, который я установил в собственных владениях.

Все семьи, возвращавшиеся на покинутую землю или переселявшиеся в пустующие деревни, на два года освобождались от основных денежных и натуральных сборов. На третий год они должны были отдавать половину обычной доли, а с четвертого переходили на общие условия. Если семья возвращалась в свой прежний дом и соседи подтверждали ее права, дом и участок возвращались ей. Если владельцев пустующего хозяйства установить не удавалось, его можно было занять при условии, что новый хозяин восстановит дом и начнет обрабатывать землю.

Оставался вопрос повинностей.

— Если отменим все, — сказал Масул, — кто будет работать на господских землях?

— А если оставим все, никто не приедет, — заметила Лейла.

Пришлось искать середину. Мы сохранили несколько обязательных рабочих дней в сезон — прежде всего на хозяйских полях, в садах и на общих работах с водой и дорогами. Масул настоял, чтобы число этих дней было заранее определено. Никакого «господину понадобилось — приходите все» быть не должно. Человек, решивший поселиться здесь, должен был заранее знать, сколько труда от него потребуют.

Военная повинность вызвала более долгий спор.

Хакон хотел иметь возможность собрать мужчин из деревень при первой необходимости. Я с этим соглашался. Масул возражал против любых долгих отлучек в сезон полевых работ. В конце концов решение оказалось настолько очевидным, что я удивился, почему мы не пришли к нему сразу.

Каждое хозяйство, имевшее взрослого мужчину, обязано было участвовать в защите собственной земли. При нападении, появлении разбойников или угрозе деревне люди собирались с тем оружием, которое имели. Несколько раз в год Хакон должен был проводить сбор и учить их хотя бы держать строй, пользоваться копьем и не разбегаться при виде конницы. Но отправлять их в дальние походы я не собирался.

— То есть у меня будет ополчение, которое нельзя никуда вести? — спросил Хакон.

— Его можно вести защищать мои земли.

— А если ты пойдешь на войну?

— Тогда поедут те, кто служит мне оружием.

— Которых у меня пять.

— Поэтому набирай еще.

Хакон выпрямился.

— Как десятник господина Анселя де Нантеса заявляю, что мне необходимы люди.

Георгий не удержался:

— А как человек, который умеет считать, заявляю, что у вас их все еще нет десяти.

Хакон медленно повернулся к нему.

— Оруженосец.

— Господин десятник?

— Завтра тренировка.

— У меня поручение Масула.

— Послезавтра.

— Мы едем в деревню.

Хакон посмотрел на меня.

— Кто здесь вообще командует?

Лейла ответила раньше меня:

— Масул.

Даже Масул улыбнулся.

Но самым важным оказалось не то, какие льготы мы придумали, а то, как сообщить о них людям. Я поначалу предложил составить несколько грамот и отправить их в ближайшие поселения. Лейла посмотрела на меня с таким выражением, что я сразу понял: сказал глупость.

— Кому ты собираешься их писать?

— Старостам.

— Хорошо. А кто их прочитает?

Я замолчал.

— Люди узнают иначе, — продолжила она. — Через рынки. Караванщиков. Родственников. Священников. Торговцев. Отец передаст своим людям. Масул расскажет старостам. Через месяц об этом будут знать гораздо дальше, чем ты думаешь.

— А через два?

— Через два будут рассказывать, что ты вообще не берешь налогов и каждому переселенцу даришь коня.

— Я не дарю коней.

— Поэтому через два месяца придется объяснять.

Так и сделали.

Караваны Тарика понесли новости на юг и к побережью. Люди Масула передавали их в соседних поселениях. На рынках начали говорить, что на земле молодого франкского рыцаря возвращающимся семьям дают два свободных года, признают прежние права на землю и не забирают мужчин в дальние походы. Отдельно мы велели повторять, что вера жителей нас не касается, пока они соблюдают мир и закон. Для меня последнее казалось настолько очевидным, что я не хотел даже включать его в условия. Лейла настояла.

— Людям нужно это услышать.

— Почему?

— Потому что они не знают тебя.

Этого оказалось достаточно.

Первые недели ничего не произошло.

Потом приехала одна семья.

Через несколько дней — еще две.

Затем пришли трое братьев с женами и детьми, которые когда-то жили во второй деревне. Они привели двух волов, четырех коз и привезли на повозке собственный плуг. Масул смотрел на волов почти с большей радостью, чем на людей.

— Наконец.

— Что?

— Волы.

— А люди?

— Люди тоже хорошо.

Я начал понимать его систему ценностей.

Однако большого перелома все равно не происходило. Семьи прибывали по одной, иногда по две. Пустых домов оставалось слишком много. Мы восстанавливали землю быстрее, чем она заселялась, и постепенно становилось ясно: даже хорошие условия не заставят десятки незнакомых друг с другом людей одновременно сорваться с места.

А потом однажды утром Георгий вернулся с дороги значительно раньше, чем должен был.

Он влетел во двор, спрыгнул с лошади и даже забыл сначала отвести ее в конюшню.

— Господин!

Я вышел из комнаты Масула.

— Что случилось?

— Люди приехали.

— Куда?

— В деревню.

— Там живут люди.

— Новые.

— Сколько?

Георгий открыл рот.

Задумался.

— Много.

За моей спиной появился Масул.

— Сколько — это много?

— Больше десяти семей.

Масул впервые за все время нашего знакомства уронил дощечку.

Хакон, сидевший возле стены, медленно поднялся.

— Вот теперь, — сказал он, — у меня наконец будет десятка.