«Человек думает, что возвращается домой тогда, когда поворачивает коня к знакомой дороге. На самом деле дорога домой начинается значительно раньше — в тот день, когда он впервые признаёт, что другие уже способны справиться без него».
Из «Записок Анселя де Нантеса»
Другие части цикла
Сир Арно де Монклар собирался покинуть Акру, а Хакон считал, что для этого совершенно необязательно надевать новую тунику.
— Он уезжает, — сказал варяг. — Не женится.
— Ты тоже не женишься, — ответила Мариам. — Ты уже женился. Поэтому наденешь.
Она стояла перед ним, держа тунику из тёмной шерсти. Хакон смотрел на неё так, как некогда смотрел на турецкую конницу под Дорилеем: внимательно, мрачно и с пониманием, что отступать поздно.
— В старой удобно.
— В старой на рукаве пятно.
— Его почти не видно.
— Тебе.
— Мне достаточно.
Мариам повернулась ко мне.
— Господин Ансель.
Я сразу поднял руки.
— Не вмешивай меня.
— Предатель, — сказал Хакон.
— Я пережил слишком много сражений, чтобы погибнуть между тобой и твоей женой из-за туники.
— Вот видишь, — сказала Мариам. — Даже он понимает.
Через несколько мгновений Хакон исчез в доме. Мариам последовала за ним, продолжая что-то говорить по-арабски. Я не разобрал слов, но тон был мне хорошо знаком. За годы службы императорам, князьям и королям Хакон привык исполнять приказы. Однако только после женитьбы научился делать это без долгого обсуждения.
Свадьба состоялась в Бейт-Ралифе минувшей осенью. Никакого большого торжества Хакон не хотел. Мариам тоже утверждала, что ей ничего подобного не требуется. В результате на пир собрались жители трёх деревень, половина моих людей, родственники, существование которых Хакон до того дня считал сомнительным, и несколько человек, пришедших лишь потому, что услышали музыку с дороги. Тарик прислал вино, Масул — счёт за него, а Хакон к вечеру выглядел так, словно предпочёл бы ещё раз оказаться под Рамлой.
На следующий день всё вернулось к прежнему порядку.
Мариам по-прежнему говорила ему, когда следует отдыхать, что надевать и почему нельзя оставлять топор возле двери. Хакон по-прежнему спорил. Разница заключалась лишь в том, что теперь никто из них не мог сделать вид, будто происходящее касается исключительно ухода за раненым.
Я вышел во двор.
Дом готовился к пиру с самого утра. Столы уже вынесли под навес и вдоль галереи. На кухне разделывали баранину, чистили рыбу и спорили о том, сколько пряностей следует положить в похлёбку. Слуги носили блюда, кувшины и лавки. Двое мальчишек развешивали масляные светильники, хотя до вечера оставалось ещё несколько часов.
Посреди всего этого стоял Уильям с восковой табличкой.
За два года он заметно вырос. Когда сын Роберта впервые появился на пороге моего дома, передо мной был светловолосый четырнадцатилетний мальчик, уставший после долгой дороги и изо всех сил старавшийся держаться так, как подобает сыну герцога. Теперь ему исполнилось шестнадцать. Плечи стали шире, голос иногда неожиданно делался низким, а на лице уже проступали первые признаки того, что через несколько лет он начнёт бриться.
Он по-прежнему любил разговаривать.
Особенно тогда, когда следовало считать.
— Двенадцать больших кувшинов, — сообщил Уильям. — Восемь малых. Четыре с вином из Бейт-Ралифа, два генуэзских и ещё один, который брат Бенедикт запретил открывать.
— Почему?
— Сказал, что оно слишком дорогое.
— Тогда зачем его принесли?
— Сир Ланфранко велел передать, что это подарок.
Я посмотрел в другой конец двора. Брат Бенедикт стоял возле стола, изучая небольшую записку. По выражению его лица было понятно, что подарок уже вызывает подозрения.
— А Бенедикт что сказал?
— Что от генуэзцев не бывает подарков. Бывают расходы, которые ещё не успели записать.
— Разумно.
Уильям сделал отметку на воске.
— Я тоже так подумал.
— Поэтому пересчитай ещё раз.
Он поднял голову.
— Зачем? Я уже считал.
— Сколько гостей?
— Сорок семь.
— Было сорок шесть.
— Сир Ланфранко придёт с племянником.
— Тогда сорок восемь.
Уильям нахмурился и посмотрел на табличку.
— Почему сорок восемь?
— Потому что ты забыл посчитать себя.
— Я ведь служу.
— За столом ты тоже будешь служить?
Он немного подумал.
— Если потребуется.
— Потребуется. Будешь следить, чтобы у сира Арно не пустовала чаша.
Уильям снова сделал отметку.
В этот момент из дома выбежал Жофруа. Ему шёл восьмой год, и он уже твёрдо знал, что всякое необычное движение во дворе происходит прежде всего ради него. Следом появилась Мария. Она была младше брата, но давно научилась добиваться своего без крика, что делало её значительно опаснее.
— Уильям, — позвал Жофруа. — Покажи меч.
— Не сейчас.
— Ты вчера обещал.
— После пира.
— Ты сказал после обеда.
— Вчера.
— Значит, сегодня.
Уильям посмотрел на меня.
— Не вмешивай меня, — повторил я недавние слова.
— Предатель, — сказал он почти тем же тоном, что и Хакон.
Сходство получилось настолько точным, что я рассмеялся.
Мария тем временем подошла к Уильяму, взяла его за два пальца и потянула в сторону кухни.
— Что ей нужно? — спросил он.
— Узнай.
— Как?
— Ты будущий рыцарь. Придумай.
Он позволил увести себя. Жофруа немедленно отправился следом, продолжая требовать меч. Я смотрел им вслед и думал о том, насколько незаметно сын Роберта занял своё место в нашем доме.
Сначала он был гостем. Потом оруженосцем. Затем человеком, которого отправляли с Георгием проверить караул, с Марко пересчитать припасы, с Пьетро осмотреть лошадей, а с братом Бенедиктом выяснить, почему в отчёте не хватает двенадцати дирхамов. Иногда я поручал ему сопровождать караван. Иногда посылал искать человека, которого никто другой не мог найти. Однажды заставил три дня провести в Бейт-Ралифе рядом с Масулом, после чего Уильям признался, что впервые в жизни устал не от работы, а от чисел.
Так когда-то учили меня.
Не только держать меч и копьё. Считать мешки, проверять подпруги, разговаривать с людьми, находить воду, запоминать дороги и понимать, что один пропущенный кувшин масла иногда приносит войску больше неприятностей, чем десяток вражеских всадников.
Разница заключалась лишь в том, что я учился этому на войне.
Уильяму пока везло больше.
— Сир Ансель.
Я обернулся.
Георгий вошёл во двор с улицы. За ним следовали двое сержантов, нёсших небольшую бочку. На его одежде лежала дорожная пыль, у пояса висел меч, а на плече был застёгнут короткий плащ.
За два года после посвящения он окончательно привык к обращению «сир». В первые недели Георгий всякий раз оборачивался с запозданием, словно ожидал, что зовут кого-то другого. Теперь остановился сразу.
— Из Бейт-Ралифа, — сказал он, указав на бочку. — Масул прислал ещё вина.
— Я просил четыре кувшина.
— Он решил, что этого мало.
— Масул?
— Госпожа Лейла решила. Масул записал.
Это звучало значительно правдоподобнее.
— И как оно?
— Вино?
— Нет, дорога.
Георгий улыбнулся.
— Дорога хорошая. У нижнего моста снова размыло край, но проехать можно. Масул уже отправил людей. В деревнях спокойно. Урожай обещает быть хорошим. Мельник жалуется, что у него слишком много работы.
— Передай ему моё сочувствие.
— Я передал.
— И что он ответил?
— Что готов поделиться работой с вами.
Я решил, что мельник прекрасно справится сам.
Бейт-Ралиф вообще всё лучше справлялся без меня. Когда-то я считал это почти личным оскорблением. Мне казалось, хороший господин обязан присутствовать при каждом споре, знать обо всякой сломанной оси и собственными глазами проверять каждый очищенный канал. Потом обнаружилось, что Масул способен управлять владением, старосты — решать большую часть деревенских дел, а люди — чинить плотины, не дожидаясь, пока из Акры приедет рыцарь и сообщит им, с какой стороны держать лопату.
К тысяча сто восьмому году все восемь деревень приносили доход. Не всегда тот, который обещал Масул, и почти никогда тот, на который надеялся я, но впервые деньги поступали регулярно. Поля снова обрабатывались, сады давали урожай, мельница работала, кузница Ицхака гремела с утра до вечера. Люди платили подати и уже спорили не о том, стоит ли возвращаться, а о том, кому принадлежит лучший участок возле воды.
Даже вино удалось спасти.
Первые годы Хакон говорил, что его следует использовать исключительно для промывания ран, причём только в том случае, если человек всё равно собирается умереть. Теперь оно стало вполне пригодно для питья. Масул называл это успехом хозяйства. Хакон — доказательством того, что Господь способен сотворить чудо даже с плохим виноградом.
Георгий велел поставить бочку в тени и отпустил сержантов. Он собирался уйти, но я остановил его.
— Уильям считает посуду.
— Опять?
— Почему «опять»?
— Вчера он считал её вместе с братом Бенедиктом.
— Значит, сегодня проверит себя.
— Или Бенедикта?
Я посмотрел на него.
— Не подсказывай.
Георгий кивнул.
Он собирался сказать что-то ещё, но в этот момент со стороны кухни донёсся голос Уильяма:
— Сир Георгий!
— Вот видите, — сказал Георгий. — Он сам меня нашёл.
Он направился к дому.
Я проводил его взглядом. Иногда мне всё ещё удавалось увидеть в нём семнадцатилетнего сирийского мальчишку, которого Матфей назвал своим племянником и отправил показывать франкам дорогу к караван-сараю. Но это случалось всё реже. Передо мной был молодой рыцарь моего дома — уверенный, спокойный, привыкший к оружию, приказам и ответственности за других.
Из всех нас за прошедшие годы Георгий изменился сильнее всего.
Возможно, потому, что ему пришлось пройти самый длинный путь, не покидая собственной страны.
Сира Арно я нашёл в цитадели.
Он стоял у западных ворот и спорил с начальником караула. Вернее, говорил Арно. Начальник караула слушал с тем сосредоточенным выражением, которое появлялось у людей, понимавших, что уйти уже не получится.
— …и тогда виконт велел сменить весь караул, — рассказывал Арно. — Но совершил ошибку. Всех поменяли одновременно.
Начальник караула заметил меня, и на его лице появилась надежда.
Арно тоже обернулся.
— Сир Ансель! Как раз вовремя. Я объясняю, почему нельзя менять всех людей у ворот сразу.
— Это случилось в Каркассоне?
— Разумеется.
Надежда на лице начальника караула исчезла.
— Сир Арно, вас ждут в моём доме.
— До вечера ещё далеко.
— Поэтому я пришёл забрать вас сейчас. Иначе вы найдёте ещё одни ворота.
— В Акре много ворот.
— Именно этого я и боюсь.
Арно повернулся к начальнику караула.
— Продолжим завтра.
— Вы завтра уезжаете, сир, — напомнил тот.
Старый гасконец на мгновение замолчал.
— Тогда запомни главное. Людей меняют по очереди. Если один десяток знает, кто стоял до него, а другой — кто придёт после, подкупить всех значительно труднее.
— Запомню.
— И проверяй телеги с вином.
— Почему именно с вином?
Арно уже открыл рот.
Я взял его за локоть.
— Пойдёмте.
Начальник караула смотрел мне вслед с благодарностью.
Арно позволил увести себя, хотя ещё некоторое время оглядывался на ворота.
Он постарел за последние годы. Это было трудно заметить, если смотреть на него каждый день. Спина оставалась прямой, шаг — уверенным, голос по-прежнему легко перекрывал шум двора. Но седые волосы поредели, старый шрам над бровью стал глубже, а после лестниц Арно теперь некоторое время молчал, прежде чем продолжить рассказ.
Именно молчание выдавало его возраст сильнее всего.
— Передумать ещё не поздно, — сказал я, когда мы вышли из цитадели.
— Поздно. Ланфранко уже нашёл корабль.
— Он найдёт другой.
— А внуки?
Я ничего не ответил.
Арно сам сообщил о своём решении месяц назад. Он пришёл ко мне утром, положил на стол письмо и сказал, что возвращается домой. Сначала я решил, что речь идёт о короткой поездке. Затем увидел печать на письме и понял: старик всё обдумал заранее.
Писала его дочь. За годы, проведённые Арно на Востоке, старший внук успел вырасти настолько, что уже просился учиться владеть мечом. Младший знал деда только по рассказам. Девочка, родившаяся после отъезда Арно, считала его человеком, живущим где-то возле Иерусалима и убивающим сарацин каждый день перед завтраком.
Последняя часть ему особенно понравилась.
— Они прожили без меня много лет, — сказал он тогда. — Проживут ещё.
— Тогда зачем возвращаться?
Арно посмотрел на письмо.
— Хочу успеть узнать, какими людьми они стали, прежде чем мне начнут рассказывать об этом священники на моих похоронах.
Спорить после таких слов оказалось трудно.
Теперь генуэзский корабль должен был отвезти его сначала на Кипр, затем в Сицилию, а оттуда — к берегам Прованса. Ланфранко ди Вольта лично договорился с капитаном и уверял, что не взял за это ни одного безанта. Брат Бенедикт после долгой проверки подтвердил: действительно не взял.
Это беспокоило его сильнее, чем если бы генуэзец потребовал двойную цену.
Мы шли по улицам Акры.
Город давно перестал быть похожим на завоёванную крепость. Следы пожаров почти исчезли. На месте сгоревших домов стояли новые, возле гавани теснились склады, над лавками висели навесы, а на рынках с утра до ночи говорили на стольких языках, что даже Георгий различал не все. У причалов разгружались корабли. На стенах менялись караулы. Через ворота шли повозки с зерном, маслом, тканями и вином.
Когда-то я принял город с пустой казной, чужими грамотами и людьми, каждый из которых считал, что победа дала ему право требовать что-нибудь именно от меня.
Теперь Акра продолжала жить, даже когда я уезжал.
Это было лучшим доказательством того, что мы сделали свою работу.
Арно тоже смотрел по сторонам.
— Хороший город, — сказал он.
— Вам будет его не хватать.
— Конечно.
— Тогда оставайтесь.
— Нет.
— Почему?
Он указал на стражников у ворот.
Один из них проверял повозку. Второй разговаривал с возчиком. Третий стоял немного в стороне, наблюдая за дорогой.
— Видишь?
— Что?
— Они делают всё правильно.
— Пока вы рядом.
— Нет, Ансель. Именно поэтому я уезжаю.
Я посмотрел на него.
Арно усмехнулся.
— Если старый командир не может покинуть гарнизон, не опасаясь, что без него откроют ворота первому встречному, значит, он зря ел жалованье.
— Это тоже случилось в Каркассоне?
— Разумеется.
Мы продолжили путь.
К вечеру дом наполнился людьми.
Пришли рыцари моего конруа, старшие сержанты, несколько королевских воинов, служивших с Арно ещё во время взятия Акры. Появился Карл де Монсе. Брат Бенедикт пришёл последним из тех, кто считал себя способным приходить вовремя, и первым из тех, кто заранее знал, сколько стоил пир.
Ланфранко ди Вольта явился с племянником и двумя слугами, нёсшими кувшин вина.
Бенедикт увидел кувшин и нахмурился.
— Ещё один?
— Настоящее генуэзское, — сказал Ланфранко.
— Предыдущее тоже было настоящим.
— Предыдущее было подарком сира Арно. Это — мой личный подарок.
— В чём разница?
— За это я заплатил сам.
Бенедикт посмотрел на него с таким подозрением, словно генуэзец признался в ереси.
— Я проверю.
— Разумеется.
Они уже собирались начать обычный спор, но Арно появился во дворе, и Ланфранко немедленно направился к нему. Старый гасконец был в лучшей тунике, поверх которой надел тёмный плащ. Меч висел у пояса. Уезжать домой без оружия он отказался, заявив, что внуки не простят ему подобного позора.
Следом вышли Хакон и Мариам.
Новая туника победила.
Я посмотрел на Хакона.
— Тебе идёт.
— Ещё слово — и я уйду.
Мариам взяла его под руку.
— Не уйдёт.
— Вижу.
Пьетро и Марко заняли места рядом с Арно. Георгий сел возле Уильяма. Дети остались за столом, хотя Лейла заранее предупредила Жофруа, что он отправится спать при первой же попытке вытащить меч из чужих ножен. Жофруа торжественно пообещал ничего подобного не делать и сразу начал рассматривать меч Арно.
Когда подали первые блюда, разговоры на некоторое время стихли. Это был добрый знак. Люди могут лгать о достоинствах вина, хвалить хозяина из вежливости и делать вид, что им интересна длинная речь. Но хорошо приготовленную баранину они всегда встречают одинаково.
Вино из Бейт-Ралифа открыли первым.
Хакон попробовал, подержал во рту и проглотил.
Я ждал.
— Ну? — спросил я.
— Лучше.
— Лучше, чем прежде?
— Лучше, чем вода.
Для Бейт-Ралифа это было почти признанием победы.
Масула за столом не было. Он остался в поместье, утверждая, что кто-то должен заниматься делами, пока остальные празднуют. Но я заранее знал, что передам ему слова Хакона. Возможно, он даже запишет их в хозяйственные книги.
Когда все немного утолили голод, я поднялся.
Говорить длинные речи в присутствии Арно было опасно. Он мог воспринять их как соревнование.
— Мы собрались проводить человека, без которого Акра стала бы другим городом, — начал я. — Не знаю, лучшим или худшим, но караулы у ворот определённо менялись бы реже.
Кто-то засмеялся.
Арно поднял чашу.
— И знали бы меньше полезных историй!
Смех стал громче.
— Сир Арно служил королю, командовал пехотой, обучал людей, охранял стены и помогал нам в те годы, когда мы ещё только учились управлять Акрой. Многие из сидящих здесь получили от него больше советов, чем просили.
— Значительно больше, — сказал Хакон.
— Но ни один из этих советов не оказался бесполезным.
— Просто некоторые ещё не дослушали историю, — заметил Марко.
Арно одобрительно кивнул.
Я продолжил:
— Завтра он отправится домой. Не потому, что устал от нас.
— Устал, — сказал Арно.
— И не потому, что больше не способен служить.
— Способен.
— А потому, что человек имеет право однажды вернуться к тем, ради кого столько лет собирался остаться в живых.
На этот раз никто не пошутил.
Арно посмотрел на меня внимательнее.
Я поднял чашу.
— За сира Арно де Монклара. Хорошего рыцаря, хорошего командира и человека, благодаря которому каждый из нас теперь знает о Каркассоне значительно больше, чем когда-либо хотел.
Все поднялись.
— За сира Арно!
Он выпил вместе с остальными. Потом поставил чашу, встал и некоторое время молча смотрел на людей вокруг. Мне показалось, что впервые за всё время нашего знакомства старый гасконец не знает, что сказать.
Ощущение продлилось недолго.
— Это напоминает мне один случай под Каркассоном.
Хакон закрыл глаза.
— Нет.
— Ты ведь хотел произнести речь? — спросил я.
— Это и есть речь.
— Тогда постарайся рассказать коротко.
Арно нахмурился.
— Коротко не получится.
— Разумеется, — пробормотал Пьетро.
История началась с виконта, имя которого Арно не смог вспомнить. Затем появился его брат, хотя через несколько минут выяснилось, что братом был совсем другой человек. Потом кто-то женился на дочери соседа, из-за чего возник спор о двух башнях и винограднике. В спор вступил епископ. Епископа не послушали. Тогда вмешался граф Тулузы, но отправил не того человека, а тот по дороге потерял письмо.
Через четверть часа Ланфранко перестал понимать, о ком идёт речь.
Через половину часа Мария уснула у Лейлы на руках.
Жофруа держался дольше, потому что в истории наконец появились осада и тайный ход.
Уильям слушал внимательно. Георгий время от времени переводил отдельные фразы слугам, не понимавшим французского. Брат Бенедикт сперва пытался сохранить серьёзное выражение лица, потом сдался.
Даже Хакон перестал притворяться, что не слушает.
В конце концов в истории остался старый капитан южных ворот по имени Гильом. Или Бернар. Арно несколько раз называл его по-разному, но к тому времени никто уже не решался уточнять.
Капитан прослужил в Каркассоне больше тридцати лет. Он пережил двух виконтов, три осады, пожар в нижнем городе и смену караула, которая едва не закончилась изменой. А потом однажды объявил, что уезжает.
— Виконт предложил ему землю, — рассказывал Арно. — Потом деньги. Потом должность начальника всех ворот. Гильом отказался.
— Бернар, — сказал Хакон.
Арно остановился.
— Что?
— Раньше его звали Бернар.
— Другой Бернар.
— А этот был Гильомом?
— Разумеется.
— Продолжай.
— Так вот. Виконт спросил, почему он уходит. А старик ответил: «Мой внук уже научился держать меч, но не знает, кто показал этот приём его отцу».
Арно поднял чашу.
— И тогда виконт отпустил его.
— Просто так? — спросил Уильям.
— Нет. Сначала попытался дать ему охрану. Старик отказался. Потом всё равно отправил десять всадников следом.
— Зачем? — спросил Жофруа.
Арно посмотрел на него.
— Потому что хороший господин иногда обязан не слушать хорошего рыцаря.
Лейла улыбнулась.
— А что стало с капитаном? — спросил Георгий.
— Вернулся домой. Увидел внуков. Научил старшего держать меч, младшего — седлать коня, а внучку — стрелять из лука лучше обоих братьев.
— А потом? — спросил Жофруа.
Арно задумался.
— Потом жил долго.
— Насколько долго?
— Достаточно.
Он выпил.
История закончилась.
Некоторое время за столом стояла тишина.
— Это правда? — наконец спросил Ланфранко.
Арно посмотрел на него.
— Разумеется.
— В Каркассоне никогда не было виконта, о котором ты говорил.
— Поэтому я и не назвал имени.
Ланфранко открыл рот, но передумал.
Хакон наклонился ко мне.
— В прошлый раз капитана повесили.
— Значит, это был другой капитан.
— Конечно.
Пир продолжился.
Позднее принесли рыбу, сладкие лепёшки, сыр и фрукты. Ланфранко всё-таки открыл своё вино. Бенедикт попробовал его первым, словно проверял на яд, после чего позволил разлить остальным. Марко спорил с Карлом о городской страже. Пьетро вспоминал осаду Акры. Уильям показывал Жофруа, как правильно держать деревянный меч, хотя обещал сделать это только после пира. Георгий разговаривал с Мариам по-арабски, а Хакон смотрел на них с подозрением, уверенный, что речь идёт о нём.
Я сидел рядом с Арно.
— Вы придумали эту историю, — сказал я.
— Конечно.
— Всю?
— Не всю. В Каркассоне действительно были южные ворота.
— И капитан?
— Наверное.
Он налил себе ещё вина.
— Хорошая история не обязана быть правдой, Ансель. Достаточно, чтобы человек вовремя её услышал.
— А я думал, главное — объяснить, почему следует менять караулы.
— Это тоже.
Он посмотрел на людей за столом.
— Береги их.
— Постараюсь.
— Не постарайся. Береги.
Я кивнул.
Арно удовлетворённо отпил вино.
Именно тогда во двор вошёл Гуго де Сент-Омер.
Я заметил его не сразу.
Он стоял возле входа, покрытый дорожной пылью, и с улыбкой наблюдал, как Арно доказывает Ланфранко существование виконта, которого, по словам генуэзца, никогда не было. За спиной Сент-Омера ждали двое сержантов. Ни знамени, ни слуг, ни запасных лошадей. Судя по виду, он приехал быстро и по дороге почти не отдыхал.
Я поднялся из-за стола.
— Гуго!
Он повернулся и раскрыл руки.
Мы обнялись. Не так, как обнимаются при дворе люди, вынужденные помнить о чужих взглядах, а как старые товарищи, которым слишком часто приходилось узнавать друг о друге от гонцов.
— Ты мог предупредить, — сказал я.
— Тогда ты успел бы придумать мне работу.
— В Акре работу не требуется придумывать.
— Поэтому я и не предупредил.
Лейла тоже поднялась ему навстречу. Гуго поцеловал ей руку, затем посмотрел на детей.
— Госпожа де Нантес. Надеюсь, за время моего отсутствия ваш муж не успел окончательно разучиться вести себя прилично?
— Мы стараемся, — ответила она. — Но надежды всё меньше.
Жофруа уже стоял рядом.
— Сир Гуго, вы снова приехали за отцом?
Сент-Омер посмотрел на меня.
— Почему «снова»?
— Когда вы приезжаете, он уезжает.
— Наблюдательный мальчик.
— Так вы приехали за ним?
Гуго присел перед сыном.
— Сегодня я приехал проводить сира Арно.
— А завтра?
— До завтра ещё нужно дожить.
Жофруа обдумал ответ, но ничего подозрительного в нём не заметил.
Я заметил.
Гуго поздоровался с Пьетро и Марко, пожал руку Георгию и обнял Хакона. Мариам он поклонился с подчёркнутой почтительностью.
— Рад снова видеть вас, госпожа.
— И я вас, сир Гуго.
Хакон посмотрел сначала на него, потом на меня.
— Ты опять привёз неприятности?
— Почему сразу неприятности?
— С хорошими новостями люди не загоняют лошадей.
Гуго оглянулся на своих сержантов.
— Я соскучился.
— По Анселю?
— По твоему гостеприимству.
— Лжёшь.
— Разумеется. Но из вежливости ты должен был сделать вид, что поверил.
— Я варяг. У нас нет такой вежливости.
Мариам взяла мужа под руку.
— Теперь есть.
Гуго рассмеялся.
Наконец он добрался до человека, ради которого был устроен пир. Арно поднялся. Некоторое время они смотрели друг на друга, затем крепко обнялись.
— Значит, всё-таки уезжаешь, старый гасконец?
— Пока ещё могу подняться на корабль без посторонней помощи.
— Через два года тебе пришлось бы меньше платить за дорогу. Можно было бы погрузить вместе с багажом.
— Я сообщил капитану, что служу королю.
— Это его не испугало?
— Нет. Но потом я рассказал ему про Каркассон.
— Тогда корабль уйдёт вовремя.
Арно хлопнул Гуго по плечу и велел принести ещё одну чашу.
Только после этого Сент-Омер наклонился ко мне.
— После пира нам нужно поговорить.
Он произнёс это негромко, почти не меняя выражения лица.
— О чём?
— После пира.
— Это не может подождать до утра?
— До утра — нет. До конца пира — может.
Я посмотрел на него внимательнее.
— Гуго.
— Ансель.
— Если ты уже испортил мне вечер, то хотя бы объясни почему.
— Я ещё ничего тебе не сказал.
— Именно это и портит.
Сент-Омер улыбнулся.
— Сядь. Проводи друга. Через несколько часов мы поговорим.
— И после разговора мне придётся куда-нибудь ехать?
Он взял чашу, которую подал Уильям.
— Жофруа действительно наблюдательный мальчик.
Большего я от него не добился.
Гуго сел рядом с Арно и почти сразу включился в общий разговор. Он смеялся, спорил с Ланфранко, расспрашивал Пьетро о городской страже и похвалил вино из Бейт-Ралифа. Со стороны никто не заметил бы ничего необычного.
Я знал его слишком давно.
Король Балдуин никогда не называл Гуго де Сент-Омера своим канцлером. У него были писцы, хранители печати и люди, составлявшие грамоты. Но именно Гуго чаще других знал, какие вести следует принести королю, кого призвать на совет и как превратить принятое решение в приказ, который кто-нибудь действительно исполнит. Он появлялся там, где начиналась новая беда, обычно за несколько дней до того, как остальные понимали её размеры.
И сейчас он приехал один, без предупреждения, загнав лошадь.
Однако до конца пира больше не сказал мне о делах ни слова.
Когда ушли последние гости, Гуго ждал меня в кабинете.
На столе горела одна лампа. Окно оставалось открытым, и с гавани доносились крики ночных грузчиков, скрип блоков и плеск воды о причалы. Сент-Омер снял плащ и теперь сидел в кресле, вытянув ноги. Вблизи было заметно, насколько он устал.
Я поставил перед ним кувшин и две чаши.
— Вино из Бейт-Ралифа, — сказал я. — Теперь его можно пить без угрозы для жизни.
— Вижу, ты действительно совершил невозможное.
Я налил нам обоим.
Гуго попробовал вино и одобрительно кивнул.
— Масул доволен?
— Масул считает, что можно было получить больше.
— Значит, доволен.
Некоторое время мы молчали.
— Как Уильям? — спросил Гуго.
— Ты видел.
— Я видел высокого юношу, который разливает вино и считает гостей. Я спрашиваю, как он.
— Хорошо. Торопится стать рыцарем. Считает, что уже достаточно знает. Поэтому я постоянно нахожу для него вещи, которых он не знает.
— Роберт поступал с тобой так же.
— Роберт чаще находил мне войны.
— У него были ограниченные способности к воспитанию.
Я улыбнулся.
— Уильям способный. Быстро учится, умеет нравиться людям и иногда слишком хорошо помнит, чей он сын.
— Это пройдёт?
— Нет. Но, надеюсь, он научится понимать, что происхождение даёт человеку обязанности раньше, чем права.
Гуго немного помолчал.
— Ты изменился.
— Постарел.
— Это не одно и то же.
Он сказал это без улыбки. Когда-то именно Гуго первым увидел во мне человека, способного управлять не только собственным конруа. Я тогда считал, что он просто нашёл удобного молодого рыцаря, которому можно поручить работу, не заинтересовавшую больших баронов. Лишь значительно позже понял: Сент-Омер действительно учил меня. Не речами и наставлениями. Он просто снова и снова ставил передо мной задачу немного сложнее предыдущей и смотрел, что я стану делать.
Судя по его приезду, на этот раз задача должна была оказаться особенно сложной.
— Гуго, — сказал я. — Что произошло?
Он поставил чашу.
Теплота никуда не исчезла из его лица. Но теперь я увидел за ней человека короля.
— Гервез де Базош попал в плен.
Я сначала решил, что ослышался.
— Гервез?
— Три дня назад. Возможно, четыре. Точную дату мы пока не знаем.
— Где?
— Возле Тивериады. На границе появились дамасские всадники. Гервез собрал людей и вышел им навстречу. Они начали отступать. Он преследовал.
— И попал в засаду.
— Похоже на то. Большая часть его отряда погибла. Несколько человек добрались до Тивериады. Сам Гервез у Тугтегина.
Я налил себе ещё вина, хотя первая чаша оставалась недопитой.
— Он жив?
— Был жив, когда посланник покинул Дамаск.
— Кто знает?
— Король. Я. Начальник гарнизона Тивериады. Несколько людей, вернувшихся после боя. Теперь ты.
— В Галилее?
— Пока говорят, что князь объезжает северные владения. Долго скрывать не получится, но Балдуину нужно несколько дней. Если о пленении станет известно раньше, чем мы поймём намерения Тугтегина, половина баронов начнёт делить Галилею, а вторая — советовать королю, как её спасти.
— Некоторые успеют сделать и то и другое.
— Поэтому мы пока молчим.
Я посмотрел на Гуго.
— Долго пожили спокойно.
— Почти два года.
— Для нашего королевства это неприлично много.
Он едва заметно улыбнулся.
— Я тоже так подумал.
— Что требует Тугтегин?
— Пока ничего.
— Он захватил князя Галилеи и ничего не требует?
— Он требует прислать посольство, способное обсуждать условия.
— Значит, уже знает, чего хочет.
— Разумеется. Но прежде желает увидеть, как сильно Гервез нужен королю и кого Балдуин отправит за ним.
Я медленно провёл пальцем по краю чаши.
— Кого?
Гуго посмотрел на меня.
— Тебя.
— Нет.
— Я тоже рад, что мы поговорили.
— У короля есть бароны.
— Именно поэтому он не может отправить барона.
— Есть канцлер.
Гуго поднял бровь.
— Кто?
— Человек, который появляется в моём доме среди ночи, знает все королевские тайны и делает вид, что занимается исключительно охраной границ.
— Он слишком стар для дороги в Дамаск.
— Ты старше меня всего…
— Достаточно, чтобы поручить дорогу тебе.
Я откинулся в кресле.
— Почему не Евстахий? Он умеет говорить с людьми.
— Евстахий нужен в Кесарии.
— Кто-нибудь из людей королевского двора?
— Они умеют говорить с теми, кто заранее признаёт право короля отдавать приказы.
— Священник?
— Тугтегин и без него знает, что мы христиане.
— Купец?
— Нам нужно посольство, а не торг за мешок перца.
— Тогда кого-нибудь из больших баронов.
— Большой барон привезёт в Дамаск слишком многое, кроме поручения короля. Свои земли, родню, врагов и надежды. Пока Гервез находится в плену, уже найдутся люди, которым понравится мысль о свободной Галилее.
— И потому король выбрал меня?
Гуго помолчал.
— Я назвал твоё имя.
Это заставило меня посмотреть на него внимательнее.
— Король спросил?
— Балдуин спросил, кто способен отправиться к Тугтегину, выслушать его и не испортить переговоры в первый же день. Я назвал тебя.
— Очень тронут.
— Не спеши. Похвала на этом заканчивается.
— Я так и думал.
Гуго снова взял чашу.
— Нам нужен не просто человек, умеющий договариваться. Договориться способны многие. Нам нужен тот, кто не начнёт разговор с объяснения, почему мусульманин обязан бояться франкского меча.
— Полезное объяснение.
— На поле боя. Не за столом.
— Продолжай.
— Большинство наших баронов видит в Дамаске только врага. Некоторые — добычу, которую пока не удалось взять. Несколько человек способны заключить перемирие, но даже они считают, что выслушать Тугтегина означает проявить слабость.
— А я, значит, лишён предрассудков?
— Нет. Ты просто приобрёл другие.
Я рассмеялся.
— Наконец честная похвала.
— Ты способен разговаривать с человеком до того, как решишь, кем он должен быть. Ты оставил сирийцам их старост. Слушал Тарика, когда остальные видели в нём только караванщика. Сделал Георгия рыцарем своего дома. Даже с Ланфранко научился вести дела, хотя это, пожалуй, самое убедительное доказательство.
— Ланфранко хотя бы христианин.
— Иногда это только мешает.
Я не стал спорить.
— Тугтегин — не разбойник с дороги, — продолжил Гуго. — И не эмир из проповеди, существующий затем, чтобы добрый рыцарь мог его победить. Он правитель Дамаска. У него есть свои военачальники, купцы, враги, родственники и люди, которые ждут его ошибки. Он будет говорить сразу для всех них. Нам нужен человек, способный услышать не только слова.
— Переводчик передаст мне смысл.
— Переводчик передаст слова. Смысл тебе придётся искать самому.
— А если я найду не тот?
Гуго посмотрел мне в глаза.
— Тогда вернёшься и честно скажешь королю, что мог ошибиться. Именно поэтому я выбрал тебя.
В его голосе не было ни приказа, ни лести.
Только доверие.
От этого отказаться стало значительно труднее.
— И всё же речь идёт о Гервезе.
— Я заметил.
— Он будет счастлив узнать, кто приехал его спасать.
— Тем лучше. Злость поможет ему дождаться освобождения.
Я невольно улыбнулся.
— А если он предпочтёт смерть долгу передо мной?
— Тогда впервые в жизни проявит ещё больше упрямства, чем я от него ожидаю.
— Ты плохо знаешь Гервеза.
— Возможно. Но тебя я знаю хорошо.
Гуго поднялся и подошёл к окну.
— Посольство должно выяснить условия. Ты вправе говорить о золоте, обмене пленными и перемирии. Земли, крепости и города не обещаешь. Если Тугтегин потребует их, выслушаешь и вернёшься.
— А Гервез останется у него.
— Да.
— Надолго?
— Этого никто не знает.
Я посмотрел на тёмную гавань. Утром мне предстояло проводить Арно. Ещё несколько часов назад это казалось самым важным событием наступающего дня.
— Когда выезжать?
— После проводов.
— Ты уже всё подготовил?
— Почти.
— Ещё до моего согласия?
Гуго обернулся. В его глазах появилось знакомое веселье.
— Когда-нибудь, Ансель, ты научишься замечать, что соглашаешься значительно раньше, чем произносишь это вслух.
— Это тоже часть твоего наставничества?
— Самая успешная.
Я покачал головой.
— Кто поедет со мной?
— Решишь утром. Возьмёшь переводчиков, писца, охрану и людей, которым доверяешь. Король даст письма и полномочия.
— А ты?
— Вернусь в Иерусалим. Пока ты будешь спасать Гервеза, мне придётся объяснять баронам, почему они ещё не должны делить его земли.
— Каждому своё.
— Именно.
Гуго надел плащ, но возле двери остановился.
— Ансель.
— Что?
— Я бы не отправил тебя, если бы видел другого человека, способного сделать это лучше.
Он сказал это просто и вышел.
Я остался возле окна.
За стенами шумело море. Где-то в доме спали мои дети, Уильям и люди, которых я привык считать семьёй. Во дворе ещё пахло вином, жареным мясом и маслом погасших светильников. На столе стояла чаша, из которой пил Гуго.
Спокойное время закончилось так же, как обычно.
Не звуком боевой трубы.
Разговором со старым другом.
