«В молодости я думал, что домой возвращаются тогда, когда заканчивается дорога. Позже понял: дорога может закончиться у самых ворот, а возвращаться приходится ещё долго.»
Из «Записок Анселя де Нантеса»
Другие части цикла
Яффа праздновала победу, а я собирался уезжать.
Наверное, со стороны это выглядело неблагодарностью. Ещё вчера мы не знали, доживём ли до следующего утра, а теперь город звонил в колокола, на улицах вытаскивали столы, у гавани разгружали бочки с вином, и кто-то уже успел сообщить мне, что вечером король собирает у себя тех, кто пережил Рамлу и последующие дни. Мне полагалось быть среди них. Я командовал восточной стеной, выходил из ворот вместе с королём и вернулся обратно на своих ногах — этого было достаточно, чтобы несколько часов слушать речи о Божьем промысле, мужестве и великой победе. Возможно, в другое время я даже получил бы от этого удовольствие. Но после известия, что Хакон жив, всё остальное вдруг перестало иметь значение.
Мои люди собирались возле дома, где нас разместили после боя. Слово «мои» теперь требовало некоторого усилия. Под Рамлой нас было тридцать два. До Яффы добрались девять, потом нашлись ещё несколько, Марко привёл тех, кого собрал по дороге, раненых постепенно вытаскивали из обозов и домов, где их оставляли после боя. Кто-то уже мог сидеть в седле, кто-то оставался в городе. Пьетро всё ещё находился в Рамле, и от него пришло короткое сообщение, что город стоит, склады целы и распоряжения выполняются. Я прочитал его дважды. После последних дней фраза «распоряжения выполняются» казалась почти неприличной роскошью.
Марко спорил с конюхом из-за седельной сумки. Георгий проверял вьюки с такой серьёзностью, словно от количества запасных ремней зависела судьба королевства. Рядом стояли люди, с которыми я начинал этот поход, и люди, которых подобрал уже после Рамлы. Некоторые были перевязаны. Один ехал с рукой на перевязи и уверял всех, что держать повод ему всё равно второй рукой. Другого пришлось оставить, потому что лекарь пригрозил привязать его к постели. Я ходил между ними и впервые за долгое время не считал копья. Мне было достаточно видеть знакомые лица.
— Значит, это правда.
Я обернулся.
Сент-Омер стоял у ворот. Хромал он сильнее, чем накануне, но теперь хотя бы был вымыт и облачён в собственную одежду. На виске осталась перевязь, и выражение лица у него было такое, будто победа принесла ему исключительно новые обязанности.
— Что именно?
— Ты уезжаешь.
— Уезжаю.
Гуго посмотрел на лошадей.
— Сегодня?
— Сейчас.
Он прошёл во двор, остановился возле моего коня и зачем-то проверил подпругу. Потом оглядел людей.
— Даже на пир не останешься?
— Королями, дворами и египтянами я сыт по горло. Мне надо перевести дух.
— У державы нет выходных, Ансель.
— Рамла без меня справляется. И вы пару недель справитесь.
Гуго поднял на меня глаза.
— Пару?
— Две.
— Ты сейчас сказал «пару» так, как человек говорит «месяц».
— Хорошо. Может быть, три недели.
— Не наглей.
— Постараюсь.
Марко неподалёку кашлянул, скрывая смех. Сент-Омер посмотрел на него, и Марко немедленно обнаружил что-то чрезвычайно интересное в собственном стремени.
Гуго снова повернулся ко мне.
— Король будет спрашивать.
— Скажи, что я уехал.
— Думаешь, сам не догадается?
— Тогда зачем спрашивать?
На этот раз уголок его рта всё-таки дёрнулся. Несколько мгновений он молчал, потом положил ладонь мне на плечо.
— Езжай.
Я кивнул.
— Если понадобишься, я пришлю человека.
— Не присылай.
— Пришлю.
— Тогда выбери медленного.
— Самого медленного.
На том и договорились.
Я уже поставил ногу в стремя, когда Гуго негромко добавил:
— Ансель.
Я остановился.
Он хотел что-то сказать. Я видел это. Возможно, о Рамле. Возможно, о Хаконе. Возможно, о том, что мы оба оказались живы, хотя ещё несколько дней назад каждый считал другого мёртвым. Но Сент-Омер никогда не любил говорить то, что и так понятно.
— Отдохни, — сказал он.
— Ты тоже.
— У державы нет выходных.
— Тогда не жалуйся.
Я сел на коня и выехал со двора.
Яффа осталась за спиной ещё до полудня.
Нас ехало немного. Марко я оставил в городе — он должен был дождаться части раненых и разобраться с людьми, которых собрал после Рамлы. Со мной отправились Георгий и несколько человек из старого конруа, способных без вреда провести несколько дней в седле. Остальные должны были возвращаться позднее, кто через Рамлу, кто после разрешения лекарей. Впервые за много месяцев мои люди были рассыпаны по половине королевства, и впервые меня это почти не тревожило. Все, кого можно было найти, были найдены. Все, кого можно было похоронить, похоронены. Остальным оставалось возвращаться.
Дорога казалась странно пустой. После нескольких дней, когда за каждым холмом я ожидал увидеть египетскую конницу, я ещё долго автоматически всматривался в даль, замечал пыль, считал всадников и прикидывал расстояние до ближайшего удобного места для строя. Потом поймал себя на этом и заставил смотреть на поля. Крестьяне работали. Возле одной деревни дети погнали от дороги коз. Мимо нас прошёл караван из нескольких ослов, и старик, шедший впереди, даже не поинтересовался, кто победил под Яффой. Его значительно больше занимало, не собираемся ли мы вытоптать посевы. Это неожиданно успокоило меня. Мир не кончился. Большинство людей вообще не имело возможности позволить ему закончиться.
К вечеру я начал клевать носом.
На следующий день стало хуже.
Первым это заметил Георгий. Он ехал слева и дважды что-то говорил мне, но я не слышал. Потом очнулся оттого, что моя лошадь резко дёрнула головой, а чья-то рука держала её за повод.
— Господин.
— Что?
— Ничего.
Я огляделся.
Мы продолжали двигаться по дороге.
— Зачем ты держишь моего коня?
Георгий отпустил повод.
— Вы спали.
— Я не спал.
— Да, господин.
Я посмотрел на него.
Он смотрел прямо перед собой.
— Я закрыл глаза.
— Да, господин.
— Ненадолго.
— Конечно, господин.
Человек позади нас фыркнул.
Я обернулся. Он немедленно закашлялся.
— Никому об этом не рассказывать.
— Да, господин, — сказал Георгий.
По выражению его лица я понял, что к вечеру об этом будут знать все.
Так и случилось.
На третий день показались земли Бейт-Ралифа.
Я ожидал, что почувствую что-нибудь торжественное. Вместо этого заметил сломанный участок ограды возле дороги и подумал, что Масул обещал починить его ещё весной. Потом увидел знакомые поля, деревья, крыши, людей у колодца — и только тогда что-то внутри наконец отпустило. Не сразу. Медленно, словно ремень, затянутый слишком туго и настолько давно, что перестаёшь его замечать.
Возле дома стояли чужие лошади.
Я остановился.
Георгий едва не въехал в меня.
— Господин?
Я уже узнал одного из коней. Гнедой, с белой отметиной на морде. Видел его в Иерусалиме.
Люди Тарика.
Первая мысль была дурной.
Если Тарик приехал сюда сам, значит, что-то случилось.
Я ударил пятками коня.
Последние сотни шагов до дома мы проехали значительно быстрее, чем предыдущие три дня.
Во дворе кто-то закричал. Из-под навеса выскочил мальчишка, потом ещё один человек. Я спрыгнул с коня, бросил повод первому попавшемуся слуге и пошёл к дому.
Лейла появилась в дверях.
Я остановился.
Она держала Жофруа.
Наверное, именно тогда я окончательно поверил, что вернулся.
Лейла тоже не двигалась. Несколько мгновений она просто смотрела на меня. На кольчугу, которую я так и не снял в дороге, на грязный плащ, на перевязь под волосами, на щетину. Потом её взгляд остановился на моём лице.
— Ты ужасно выглядишь.
Я рассмеялся.
Не знаю почему.
— Я тоже рад тебя видеть.
Она передала ребёнка женщине, стоявшей позади, быстро спустилась со ступеней и обняла меня.
Вот тогда я перестал смеяться.
От Лейлы пахло домом. Я не могу объяснить это лучше. Не благовониями, не хлебом, не дымом — всем сразу. Я уткнулся лицом в её волосы и впервые за много дней позволил себе не думать о том, кто стоит у меня за спиной и что происходит за ближайшей стеной.
Она отстранилась первой.
— Ты цел?
— Почти.
— Что значит «почти»?
— Всё на месте.
— Это я вижу.
Она провела пальцами по царапине возле моего виска.
— Это?
— Не считается.
— А это?
— Тоже.
— Ансель.
— Лейла.
Она посмотрела на меня тем самым взглядом, который я хорошо знал.
— Потом.
— Хорошо.
Только после этого я вспомнил о ребёнке.
Жофруа смотрел на меня с рук женщины совершенно серьёзно. Я протянул руки.
Он отвернулся.
— Это ещё что?
Лейла улыбнулась.
— Он тебя не помнит.
Не знаю почему, но именно это задело меня сильнее всего, что произошло за последние дни.
— Я его отец.
— Объясни ему.
Я попробовал.
Жофруа посмотрел на меня, нахмурился и потянулся обратно к матери.
Георгий за моей спиной снова издал подозрительный звук.
— Георгий.
— Да, господин?
— Иди помоги с лошадьми.
— Да, господин.
Он исчез с удивительной скоростью.
— Не мучай ребёнка, — сказала Лейла и забрала Жофруа.
— Я не мучаю.
— Ты три дня не брился.
— Египтяне не дали.
— Разумеется. Они всегда мешают самым важным вещам.
— Наконец-то ты понимаешь.
— Я всегда понимала. Просто раньше надеялась, что ты умнее.
Из дома донёсся знакомый голос:
— Не надейся. Я давно перестал.
Тарик вышел на крыльцо.
Он выглядел почти так же, как при нашей последней встрече: аккуратно одетый, спокойный, с выражением человека, который уже успел осмотреть всё вокруг, узнать цену половине вещей и остаться недовольным второй половиной.
— А ты что здесь делаешь? — спросил я.
Тарик поднял брови.
— Здравствуй, Ансель.
Я подошёл и обнял его.
— Здравствуй. Что ты здесь делаешь?
— Моя дочь услышала, что её муж погиб. Я решил приехать и посмотреть, чем могу помочь.
— Я не говорила, что он погиб, — сказала Лейла.
— Ты плакала.
— Я волновалась.
— Очень громко волновалась.
— Отец.
— Уже молчу.
Я посмотрел на Лейлу.
Она отвернулась к ребёнку.
И только теперь я понял, почему Тарик действительно был здесь.
До Бейт-Ралифа дошли новости о Рамле.
Не та битва, которую видел я. Не бегство короля, не Хакон среди лошадей, не Сент-Омер на хромающем коне. Сюда дошёл слух: королевская армия разбита.
Потом кто-то сказал, что Балдуин погиб.
Другой — что спасся.
Третий привёз известие, что египтяне идут на Яффу.
Обо мне не знал никто.
Тарик приехал к дочери.
Конечно, приехал.
— Прости, — сказал я.
Он пожал плечами.
— За что?
Я посмотрел на Лейлу.
Тарик тоже посмотрел.
— А. За это.
Он похлопал меня по плечу.
— Это уже не ко мне.
И ушёл распоряжаться, чтобы для приехавших приготовили еду.
Умный человек.
О Хаконе я спросил почти сразу.
— Где он?
— Спит, — сказала Лейла.
Я решил, что ослышался.
— Кто?
— Хакон.
— Спит?
— Да.
— Сейчас?
— Обычно люди именно этим занимаются, когда спят.
Я пошёл к дому.
Лейла схватила меня за рукав.
— Нет.
— Я только посмотрю.
— Нет.
— Лейла.
— Он заснул меньше часа назад.
— Я не разбужу.
Она посмотрела на меня.
— Ты въехал во двор так, будто за тобой египетская армия.
— Я умею ходить тихо.
— Нет.
Я повернулся к Тарику, который разговаривал с одним из слуг.
— Тарик.
Он поднял ладони.
— Я здесь гость.
— Трус.
— Поэтому и дожил до своих лет.
Пришлось уступить.
Наверное, это было к лучшему. Меня накормили. Потом заставили снять кольчугу. Потом Лейла увидела синяк на боку, который я до этого успешно скрывал, и следующие четверть часа я жалел, что не остался на пиру у короля. Там хотя бы никто не пытался выяснить происхождение каждого пореза.
Жофруа за это время решил, что я всё-таки не представляю непосредственной опасности, и позволил взять себя на руки. Через несколько минут он ухватил меня за волосы. Я воспринял это как признание родства.
Дом постепенно возвращался вокруг меня на свои места.
Масул пришёл позже. Мы обнялись, он сообщил, что в хозяйстве всё спокойно, а я неожиданно для себя не стал расспрашивать дальше. Завтра. Всё завтра.
Впервые за долгое время это слово не означало новую битву.
С Лейлой мы поговорили уже после темноты.
Жофруа спал. Во дворе стихли голоса. Люди, приехавшие со мной, разошлись, только у ворот слышались шаги караульного. Я лежал на постели и был уверен, что усну раньше, чем Лейла закончит расплетать волосы.
Она села рядом.
— Почему ты не прислал человека?
Я открыл глаза.
Вопрос прозвучал спокойно.
От этого стало хуже.
— Когда?
— После Рамлы.
— Лейла, после Рамлы я сам не знал, где окажусь через час.
— Потом.
— Мы шли в Яффу.
— Потом.
— Потом египтяне пришли к Яффе.
— Я знаю.
— Мы готовили стены. Потом был приступ. Потом вернулся король. Потом мы вышли в поле.
— Я знаю, Ансель.
Я сел.
— Тогда ты понимаешь, что мне было не до гонцов.
Она некоторое время молчала.
— Нет.
Я нахмурился.
— Что — нет?
— Я понимаю, что ты не мог прислать человека после Рамлы. Понимаю, что не мог послать его, когда ехал в Яффу. Понимаю, что не мог послать его, когда египтяне стояли под стенами. Я не об этом спрашиваю.
Я ждал.
— Ты хоть раз подумал, что мы здесь ничего не знаем?
Я хотел ответить.
И не ответил.
Потому что вспомнил дорогу из Рамлы.
Я думал о Хаконе.
О Георгии.
О своих девяти людях.
О том, жива ли Яффа.
О том, жив ли король.
О воротах.
О воде.
О стрелах.
О стенах.
О Лейле я тоже думал. Конечно, думал.
Но о том, что знает она, — ни разу.
Она увидела ответ по моему лицу.
— Вот.
— Лейла…
— Несколько дней я не знала, есть у Жофруа отец или нет.
Мне нечего было сказать.
— Пришёл человек из Рамлы и сказал, что королевскую армию уничтожили. Потом другой сказал, что король погиб. Потом приехал купец и сказал, что египтяне идут к Яффе. О тебе никто ничего не знал. Я спрашивала Масула. Он не знал. Я отправила человека в Рамлу. Он вернулся ни с чем. Тогда приехал отец.
— Я не знал.
— Теперь знаешь.
В её голосе не было обвинения. Наверное, если бы она кричала, мне было бы легче.
Я взял её за руку.
— Прости.
Она не ответила сразу.
— В следующий раз пришли человека.
— В следующий раз постараюсь не проигрывать битву.
Лейла посмотрела на меня.
— Лучше пришли человека.
— Хорошо.
— Даже если всё плохо.
— Хорошо.
— Особенно если всё плохо.
— Хорошо.
Она легла рядом и положила голову мне на плечо.
Через некоторое время сказала:
— Отец приехал на следующий день после известия.
— Быстро.
— Он испугался.
— Тарик?
— Очень.
Я усмехнулся.
— Никому не скажу.
— Я уже сказала тебе.
— Это другое.
Она помолчала.
— Я тоже испугалась.
Я повернул голову.
Лейла смотрела в темноту.
— Я знаю.
— Нет. Теперь знаешь.
Я крепче обнял её.
Больше мы об этом не говорили.
К Хакону я пошёл утром.
Вернее, попытался.
Женщина у двери не пустила меня.
Я видел её раньше. Она была из вернувшихся мустарибов, вдова, уже не молодая, но и не старая, с тёмными волосами, в которых возле висков появилась первая седина. Кажется, именно ей Хакон когда-то обещал починить дверь, после чего дверь стала закрываться хуже, чем прежде. Имени её я тогда не запомнил.
— Он проснулся, — сказал я.
— Знаю.
— Я хочу его увидеть.
— Он ест.
— Я подожду внутри.
— Подождёте здесь.
Я посмотрел на неё.
Она посмотрела на меня.
За дверью послышался хриплый голос:
— Пусти.
Женщина даже не повернулась.
— Ешь.
— Ансель.
— Он никуда не денется.
Я начал понимать, почему Хакон всё ещё жив.
Через некоторое время мне всё-таки позволили войти.
Я ожидал увидеть раненого Хакона.
Увидел человека, которого сначала почти не узнал.
Он похудел так, что лицо стало узким, кожа приобрела сероватый оттенок. Грудь и плечо были перевязаны, одна рука лежала поверх покрывала почти неподвижно. Из-под него виднелась забинтованная нога. На столике рядом стояли миска, вода и несколько пузырьков, происхождение которых я предпочёл не выяснять.
Но глаза были прежними.
Хакон посмотрел на меня.
— Долго.
Я сел рядом.
— Яффу спасал.
— А.
Он немного подумал.
— Спас?
— Спас.
— Хорошо.
И закрыл глаза.
Я подождал.
— Это всё?
Один глаз открылся.
— Что?
— Я три дня ехал.
— Зря спешил.
— Мне сказали, ты умираешь.
— Врали.
Женщина за моей спиной тихо фыркнула.
Хакон посмотрел на неё.
— Что?
— Ничего.
— Вот.
Я впервые улыбнулся.
— Как ты?
— Хорошо.
Женщина снова фыркнула.
Хакон нахмурился.
— Лучше.
Она ничего не сказала.
— Жив, — наконец признал он.
Вот это уже было похоже на правду.
Я посмотрел на повязки.
— Как?
Он понял вопрос.
Несколько мгновений молчал.
— Нашли.
— Кто?
— Люди.
— Какие люди?
Хакон раздражённо пошевелился.
— Обычные.
Женщина вмешалась:
— Его нашли возле дороги. Двое из деревни пошли искать родственника после боя. Увидели среди мёртвых.
Я посмотрел на Хакона.
— Ты был без сознания?
— Отдыхал.
— Три дня?
— Не три.
— Почти два, — сказала женщина.
— Меньше.
— Ты не помнишь.
— Поэтому меньше.
Я засмеялся.
Хакон поморщился.
— Не смешно.
— Очень смешно.
Он хотел что-то ответить, но вдруг устало закрыл глаза.
Не как раньше, когда ему надоедал разговор.
Просто закрыл.
Через несколько мгновений дыхание стало ровнее.
Я перестал улыбаться.
За всю жизнь до того дня я много раз видел Хакона раненым. Видел его в крови, видел с рассечённым лицом, вывихнутой рукой, стрелой в плече. Он всегда относился к собственному телу как к плохо сделанной кольчуге: если что-нибудь порвалось, надо залатать и идти дальше.
Я никогда не слышал от него, что он устал.
Теперь даже говорить ему было тяжело.
Женщина подошла, поправила покрывало.
— Ему надо спать.
Я кивнул.
— Он будет ходить?
Она посмотрела на меня.
— Уже пытается.
— Я спрашиваю, сможет ли.
— Если не будет делать глупостей.
Мы оба посмотрели на Хакона.
— Значит, не сможет, — сказал я.
Впервые она улыбнулась.
Совсем немного.
— Посмотрим.
Я поднялся.
У двери оглянулся.
Хакон спал.
Большой топор стоял в углу комнаты.
Кто-то убрал его достаточно далеко от постели.
Подозреваю, не случайно.
Во дворе было солнечно.
После полутёмной комнаты я на мгновение зажмурился. Где-то стучал молоток. Возле конюшни ругались из-за подковы. Масул шёл через двор с дощечкой в руках и что-то объяснял одному из старост. Георгий сидел на перевёрнутом ведре и чистил мой меч. Увидев меня, поднялся, но я махнул рукой, чтобы продолжал.
Под навесом Тарик держал Жофруа.
Не очень умело.
Лейла стояла рядом и смеялась.
Я подошёл.
— Он тебя помнит? — спросил я.
Тарик посмотрел на внука.
— Конечно.
— Меня вчера не помнил.
— Значит, у ребёнка хороший вкус.
— Отдай.
— Нет.
Жофруа ухватил Тарика за бороду.
— Вот видишь? Любит.
— Он пытается её вырвать.
— Любовь бывает разной.
Лейла заметила моё лицо.
— Видел Хакона?
Я кивнул.
— Видел.
— Он поправится.
— Ты откуда знаешь?
— Потому что вчера пытался встать, чтобы проверить, куда дели его топор.
Тарик покачал головой.
— Этот человек однажды умрёт от того, что ему запретят вставать.
— Не сегодня, — сказала Лейла.
Я посмотрел вокруг.
Дом стоял.
Поля были засеяны.
Люди работали.
Масул управлялся без меня. Лейла управлялась без меня. Сын рос без меня и даже успел меня забыть. Тарик приехал, когда был нужен. Хакон каким-то непостижимым образом сумел пережить то, после чего я уже похоронил его в своих мыслях.
Я уезжал из Бейт-Ралифа человеком, которому казалось, что от него зависит слишком многое.
Вернувшись, обнаружил, что без меня здесь ничего не рухнуло.
Признаюсь, в двадцать два года подобные открытия немного задевают самолюбие.
Позже я понял, что это и есть счастье.
