«Я прожил достаточно долго, чтобы перестать бояться дурных знамений. Но есть воспоминания, которые не желают стареть вместе с нами. Иногда я думаю, что те два ворона так и остались сидеть на обгоревшей балке в Иерусалиме. И стоит мне закрыть глаза, как я снова вижу их».
Из «Записок Анселя де Нантеса».
Другие части цикла
Часть I. Дорога на Акру
На второй день пути я понял, что боюсь засыпать. Не потому, что ожидал нападения или опасался разбойников. С подобными неприятностями мы научились справляться задолго до того, как добрались до Иерусалима. Меня тревожило другое: всякий раз, когда я закрывал глаза, передо мной возникала узкая улица, охваченный огнём дом и мальчик, которого Георгий вынес из дыма. Затем появлялся человек с разбитым носом. Я слышал его смех, видел, как он открывает рот, собираясь сказать что-то ещё, и чувствовал в левой руке тяжесть топора. После этого воспоминания обрывались, словно кто-то вырвал из книги несколько страниц.
Я много раз пытался восстановить случившееся. Вспоминал, как отбил мечом копьё, как один из разбойников упал возле стены, как остальные начали отступать. Но дальше всё смешивалось. Я не помнил, сколько раз ударил, за кем бросился в переулок и когда перестал различать лица. Георгий утверждал, что я едва не зарубил человека, который уже бросил оружие, а затем повернулся с мечом на него самого. Я верил Георгию. Он никогда не лгал мне, даже когда правда могла навлечь на него неприятности. И всё же поверить в собственные поступки оказалось гораздо труднее, чем в его слова.
За прошедшие годы я убил немало людей. Первого — ещё под Никеей, когда мне казалось, что настоящая война непременно должна выглядеть так, как её изображают на старинных гобеленах. Потом были Дорилея, Антиохия, Иерусалим, Аскалон и Рамла. Я видел, как умирают друзья, как гибнут враги, как люди убивают друг друга из страха, жадности, ненависти или просто потому, что получили такой приказ. Иногда приходилось добивать раненых, иногда — казнить разбойников. Ничего из этого не делало меня счастливым, но я давно перестал мучиться вопросом, имел ли право защищать собственную жизнь и жизнь своих людей.
Однако в Иерусалиме произошло нечто, чего прежде со мной не случалось. Я не просто рассердился и не просто потерял осторожность. В какой-то момент я перестал понимать, где нахожусь и что делаю. Меня не остановили ни крики товарищей, ни бегство противников, ни даже собственный оруженосец, оказавшийся у меня на пути.
Именно это пугало меня сильнее всего.
Мы ехали обычной дорогой к побережью. После горных проходов начинались более пологие земли, встречались поля, сады и небольшие деревни. Впереди двигались наши всадники, за ними — несколько вьючных животных. Пьетро распоряжался привалами, Марко следил за порядком в колонне, а Георгий почти всё время держался рядом со мной. Солнце светило ярко, погода стояла хорошая, и, если бы не мои воспоминания, путешествие можно было бы назвать приятным.
На одном из привалов мы остановились возле колодца. Пока люди поили коней, я сел в тени старого дерева и принялся разглядывать небольшую рану на правом запястье. Она уже затягивалась, но я так и не вспомнил, кто меня ранил.
Георгий подошёл с бурдюком воды.
— Сир, вам следует сменить повязку.
— Позже.
— Пьетро велел мне проследить.
— С каких это пор Пьетро командует мной?
— С тех пор, как вы перестали слушать собственных людей.
Я поднял голову.
Георгий произнёс это без насмешки и, кажется, сам испугался своей смелости.
— Садись, — сказал я.
Он опустился рядом.
Некоторое время мы молчали, наблюдая, как один из сержантов пытается напоить упрямого коня.
— Ты всё ещё сердишься на меня? — спросил я.
— Нет, сир.
— Тогда почему избегаешь разговора?
Георгий пожал плечами.
— Я не знаю, что вам сказать.
— Скажи правду.
— Я уже сказал её Сент-Омеру.
— И правильно сделал.
Он посмотрел на меня с удивлением.
— Вы не сердитесь?
— За что? За то, что ты не позволил мне зарубить человека, который уже сдался? Или за то, что остановил меня, когда я едва не ударил тебя самого?
Георгий опустил глаза.
— Я не думал, что вы меня ударите.
— А я не помню, что ты вообще стоял передо мной.
Это признание далось мне нелегко.
Георгий некоторое время вертел в руках бурдюк.
— Сир, я видел вас в бою. Под Рамлой вы тоже убивали людей. Но там вы всё время отдавали приказы. Даже когда нас окружили, вы знали, где находятся наши товарищи и куда нужно отступать. А в Иерусалиме…
Он замолчал.
— Продолжай.
— Вы будто никого не узнавали. Один из тех людей упал и стал ползти прочь. Вы пошли за ним. Я кричал, что всё кончено, но вы даже не повернули головы.
Я долго смотрел на землю.
— И что же ты подумал?
— Что если не остановлю вас, вы убьёте всех, кто останется на улице.
Он произнёс это тихо, почти шёпотом.
Я не нашёлся с ответом.
Позднее, когда мы снова отправились в путь, я долго размышлял над словами Георгия. Он был ещё мальчишкой, когда впервые появился в моём доме. Теперь передо мной ехал молодой воин, прошедший вместе с нами немало испытаний. И всё же именно ему пришлось останавливать своего господина, который был старше, опытнее и должен был служить для него примером.
Я вспомнил Клавье Вьеля. Старый рыцарь любил повторять, что смелость хороша лишь до тех пор, пока не мешает человеку думать. В юности я считал это одной из его бесконечных наставительных поговорок. Теперь же впервые понял, насколько дорого может обойтись её нарушение.
К вечеру мы добрались до места ночлега. Люди развели огонь, приготовили ужин и устроились возле коней. Я ел вместе со всеми, слушал обычные разговоры и даже несколько раз смеялся над шутками Марко. Но когда костёр начал догорать, а товарищи один за другим улеглись спать, я ещё долго сидел, глядя на угли.
В ту ночь мне приснился отец.
Я почти не помнил его лица. В моих воспоминаниях он всегда оставался высоким человеком в кольчуге, с сильными руками и громким голосом. Во сне он стоял спиной ко мне, держа меч, который теперь принадлежал мне. Я пытался окликнуть его, но он не оборачивался.
А над ним кружили чёрные птицы.
Проснувшись, я долго лежал неподвижно, прислушиваясь к дыханию спящих людей.
До Акры оставалось уже недалеко.
Часть II. Дом
Город показался нам ближе к полудню. Сначала мы увидели стены, затем башни и мачты кораблей, поднимавшиеся над портом. Чем ближе мы подъезжали, тем отчётливее становился знакомый шум: скрип телег, крики погонщиков, стук молотков и бесконечная перебранка торговцев, без которой, как мне казалось, не мог существовать ни один приморский город.
Акра росла на глазах. Ещё недавно мы считали удачей, если удавалось найти свободное помещение для хранения зерна, а теперь возле пристаней появлялись новые склады, мастерские и лавки. Итальянцы спорили о правах на причалы, сирийские купцы привозили товары из внутренних земель, моряки искали заработка, а королевские чиновники пытались получить со всего этого положенные пошлины. Последнее занятие обычно вызывало больше всего недовольства.
У ворот нас узнали сразу.
— Сир Ансель вернулся! — крикнул один из стражников.
Другой поспешил распахнуть створку, и мы въехали в город.
Я отправил Пьетро разместить людей и проверить гарнизон, а сам вместе с Георгием направился домой. Ещё на подходе заметил знакомую фигуру у ворот нашего двора. Лейла стояла возле лестницы, держа за руку Марию. Рядом вертелся Жофруа, которому явно не терпелось броситься мне навстречу.
Он сделал это прежде, чем я успел слезть с коня.
— Отец!
Я подхватил сына и поднял его на руки.
— Ну-ка, дай посмотреть, насколько ты вырос.
— Я уже умею держать меч!
— Надеюсь, деревянный?
— Настоящий! Хакон показывал!
Я посмотрел на Лейлу.
Она покачала головой, но улыбнулась.
— Хакон показывал ему, как держать ножны. А твой сын решил, что уже готов штурмовать Иерусалим.
— Иерусалим мы пока оставим в покое, — ответил я.
Лейла подошла и обняла меня. От неё пахло знакомыми травами и домашним хлебом. Я прижал её к себе и на мгновение почувствовал такое облегчение, словно вернулся из долгого и опасного похода, хотя отсутствовал совсем недолго.
Мария сначала спряталась за материнскую юбку, но затем позволила взять себя на руки. Она была ещё слишком мала, чтобы понимать, почему отец то появляется, то снова исчезает, и, кажется, считала подобное поведение вполне естественным.
Мы вошли в дом. Слуги поспешили забрать мои вещи, Лейла распорядилась приготовить обед, а Жофруа немедленно потребовал рассказать о Галилее.
— Там были сарацины?
— Были.
— Ты с ними сражался?
— На этот раз больше разговаривал.
Сын выглядел разочарованным.
— А зачем тогда ездил?
— Иногда, Жофруа, разговор помогает сохранить больше людей, чем хороший меч.
Он подумал над этим, но, судя по лицу, остался при своём мнении.
За обедом дети не давали мне покоя. Жофруа рассказывал о занятиях с Хаконом, Мария пыталась забраться ко мне на колени, а Лейла расспрашивала о дороге и делах в Галилее. Я отвечал, смеялся и постепенно начал чувствовать себя человеком, которому снова позволено жить обычной жизнью.
Но однажды Жофруа, утомившись, задремал у меня на руках.
Я посмотрел на его светлые волосы, маленькое лицо, приоткрытый рот — и вдруг увидел другого мальчика, лежавшего на камнях возле горящего дома.
Наверное, я слишком крепко прижал сына к себе, потому что он проснулся и недовольно заворчал.
— Отец, больно!
Я немедленно ослабил руки.
Лейла внимательно посмотрела на меня.
Ничего не сказала, но после обеда, когда детей увели, попросила пройти с ней в нашу комнату.
— Что случилось в Иерусалиме?
Я удивился.
— Почему ты спрашиваешь?
— Потому что ты вернулся с таким лицом, словно оставил там половину своих людей. И потому что Георгий смотрит на тебя так, как раньше никогда не смотрел.
Я сел на скамью возле окна.
Лейла устроилась рядом.
И я рассказал ей всё.
Не пытался скрыть ни погибшего ребёнка, ни собственную ярость, ни слова Сент-Омера. Рассказал, как разбойники пытались спровоцировать меня, как я убил первых троих и как затем потерял память о происходившем. Когда дошёл до Георгия, едва не погибшего от моего меча, Лейла взяла меня за руку.
Она долго молчала.
— Ты видел мальчика и вспомнил Жофруа? — спросила наконец.
Я кивнул.
— Да.
— А его мать?
— Она была там.
Лейла опустила глаза.
Я не знал, о чём она думает, но понимал, что ей не нужно объяснять, что значит для матери потерять ребёнка.
— И что теперь? — спросила она.
— Сент-Омер велел мне вернуться в Акру. Он считает, что кто-то мог устроить нападение специально. Возможно, за мной следили.
— Кто?
— Не знаем.
— И он думает, что эти люди могут добраться до нас?
— Не исключает.
Лейла выслушала мои распоряжения об охране дома, сопровождении детей и осторожности на дорогах. Не стала спорить и не пыталась убедить меня, что опасность преувеличена. За годы нашей жизни она слишком хорошо узнала, насколько быстро мирные дни могут смениться бедой.
— Я поговорю с Масулом, — сказала она. — Он предупредит людей в Бейт-Ралифе. А здесь пусть Хакон сам решит, сколько стражников нам нужно.
— Хакон уже вернулся?
— Вчера. И очень сердится, что ты не взял его в Иерусалим.
— Он ещё не знает, что произошло.
Лейла посмотрела на меня.
— Тогда расскажи ему. Думаю, тебе стоит поговорить с ним сегодня.
Я согласился.
Она поднялась, но у двери остановилась.
— Ансель.
— Да?
— Я рада, что ты вернулся.
Я подошёл и обнял её.
В тот вечер мне особенно хотелось верить, что теперь всё действительно осталось позади.
Часть III. Старый варяг
Хакона я нашёл во дворе, где он наблюдал за упражнениями нескольких молодых сержантов. Один из них пытался отбить удар деревянным щитом, но делал это так неуклюже, что Хакон едва сдерживался от ругани.
— Не поднимай его к самому носу, осёл! — рявкнул он. — Ты собираешься драться или прятаться за дверью?
Заметив меня, он махнул рукой, отпуская учеников.
— Вернулся, значит.
— Как видишь.
— И без меня успел устроить такое, что теперь половина королевства будет рассказывать об этом до следующей Пасхи.
— Уже слышал?
— В порту только об этом и говорят. Одни уверяют, что ты зарубил сорок сарацин. Другие — что двадцать христиан. Третьи говорят, будто ты поджёг половину Иерусалима. Я решил дождаться тебя и выяснить, какую именно половину.
Я невольно улыбнулся.
— Пойдём, Хакон. Нужно поговорить.
Мы устроились в небольшой комнате возле оружейной, где обычно обсуждали дела гарнизона. Хакон принёс кувшин вина, два кубка и тарелку с хлебом. Сев напротив, он внимательно осмотрел меня.
— Показывай раны.
— Почти ничего.
— Я не спрашивал, много или мало. Показывай.
Пришлось продемонстрировать запястье и несколько синяков.
Хакон хмыкнул.
— Значит, слухи о твоей смерти несколько преувеличены. Теперь рассказывай.
Я начал с похорон сицилийца, беспорядков и пожара. Хакон слушал молча, иногда задавая короткие вопросы. Его особенно заинтересовало расположение разбойников, число моих спутников и то, как люди оказались у меня за спиной.
— Они хотели окружить тебя, — заключил он. — Дураки. Но дураки опасные, когда их много.
— Я тоже так подумал.
— А потом?
Я рассказал о погибшем ребёнке и смехе главаря.
Хакон перестал пить.
— Ты ударил первым?
— Да.
— Щит где был?
— Бросил.
Он медленно поставил кубок.
— Ты бросил щит?
— Да.
— Ансель, я двадцать лет пытаюсь научить тебя не делать глупостей в бою. Ты наконец научился. А теперь выясняется, что все эти годы я напрасно тратил время.
— Он мешал мне.
— Щит мешал тебе? Господи, за что мне такое наказание?
Он покачал головой.
— Ладно. Дальше.
Я рассказал о первых ударах, о том, как разбойники дрогнули и начали бежать. Потом признался, что дальнейшее помню плохо.
Хакон больше не шутил.
— Совсем не помнишь?
— Отдельные мгновения. Но не могу связать их между собой.
— Тебя били по голове?
— Нет. Во всяком случае, Георгий ничего такого не видел.
— Пил перед этим?
— Утром немного вина.
— Болел? Была горячка?
— Нет, Хакон.
Он задумался.
— Георгий говорит, ты не слышал приказов?
— Да.
— И едва не ударил его?
— Да.
Хакон долго смотрел на меня.
— Плохо.
— Я и сам понимаю.
— Нет, Ансель. Ты пока не понимаешь. Когда человек в бою перестаёт слышать своих, он становится опаснее для товарищей, чем для врагов. Враги хотя бы знают, что от него нужно держаться подальше.
Я опустил глаза.
— Что это было?
— Я не знаю.
Этот ответ меня удивил. Хакон редко признавался, что чего-то не знает.
— Ты ведь видел всякое.
— Видел. И слышал ещё больше. Но не собираюсь объяснять то, чего сам не понимаю.
Он налил себе вина, однако не притронулся к кубку.
— В молодости я встречал людей, которые в бою словно забывали обо всём. Некоторые были хорошими воинами. Другие просто безумцами. Пока вокруг стояли враги, разница казалась небольшой. Потом выяснялось, что безумец не всегда способен остановиться.
— Ты говоришь о берсерках?
Хакон поднял голову.
— Откуда ты знаешь это слово?
— Слышал в Нормандии. Старики рассказывали о северных воинах, которые сражались, не чувствуя боли.
— Старики любят рассказывать всякую чепуху. Особенно если сами давно не держали меча.
Он помолчал.
— Но такие люди бывали. Я видел одного, когда был совсем молодым. После битвы его пришлось связать, потому что он бросался на всякого, кто пытался приблизиться. На следующий день он ничего не помнил.
— И что с ним стало?
— Не знаю. Я больше его не встречал.
Я задумался.
— Клавье говорил, что мой отец иногда становился страшен в бою.
— Твой отец был хорошим воином, насколько я слышал.
— Ты его не знал.
— Нет.
— Но он происходил от северян.
Хакон усмехнулся.
— Ансель, половина Нормандии происходит от северян. И что теперь? Всем бросать щиты и бегать по улицам с топорами?
Я рассмеялся, хотя настроение у меня оставалось тяжёлым.
— Ты прав.
— Разумеется, прав. Потому что я старше тебя и у меня больше ума.
Некоторое время мы сидели молча.
Потом я вспомнил то, о чём до сих пор не рассказывал никому.
— Хакон, там было ещё кое-что.
— Что?
— Перед тем как я ударил первого разбойника, я увидел двух воронов.
Он не сразу ответил.
— Воронов?
— Да. Они сидели на обгоревшей балке над улицей.
— Сколько?
— Два.
Хакон медленно повернул ко мне голову.
— Ты уверен?
— Конечно. Один сидел немного выше другого. Оба смотрели вниз.
Он поставил кубок на стол.
— И ты увидел их до того, как началась драка?
— Непосредственно перед первым ударом.
Хакон больше не задавал вопросов.
Его лицо стало таким серьёзным, что я невольно почувствовал беспокойство.
— Что с тобой?
— Ничего.
— Хакон.
Он вздохнул.
— В моей стране старики рассказывали о двух воронах Одина. Одного звали Хугин, другого — Мунин. Говорили, что они летают по миру, видят всё, что делают люди, а потом возвращаются к своему хозяину.
— Я слышал об этом.
— Значит, знаешь, что вороны любили поля битв. И что северяне видели в них не только птиц.
Я пожал плечами.
— В Иерусалиме тоже хватает воронов. Особенно возле рынков и мусорных куч.
— Я знаю.
— Тогда почему ты так смотришь на меня?
Хакон долго молчал.
— Потому что ты рассказываешь мне о двух воронах, которых увидел перед тем, как потерял разум в бою. А я слишком стар, чтобы совсем забыть сказки, которыми меня пугали в детстве.
— Ты ведь христианин.
— Да. И слава Господу за это.
Он перекрестился.
Я смотрел на него с удивлением. Хакон не отличался особенной набожностью. Он исправно посещал церковь, уважал священников, но редко вспоминал о небесных силах во время обычных разговоров.
— Ты думаешь, это было знамение?
— Я думаю, что вороны — птицы. А человек, который начинает видеть в каждой птице послание от древних богов, скоро наделает ещё больше глупостей, чем тот, кто бросает щит посреди драки.
— Тогда почему ты испугался?
Он нахмурился.
— Потому что я помню, чем заканчивались некоторые старые истории. И потому что ты мне не чужой человек.
Эти слова прозвучали неожиданно тепло.
Хакон поднялся и прошёлся по комнате.
— Слушай меня внимательно, Ансель. Не ищи в этом ни славы, ни особого дара. Если ты действительно потерял власть над собой, это беда, а не благословение. Хороший воин должен знать, кого убивает и зачем. Иначе он просто человек с острым железом.
— Я понимаю.
— Надеюсь. Потому что если подобное повторится, я тебя остановлю.
— Даже если не сможешь?
Хакон посмотрел на меня с явным неодобрением.
— Я старый, но ещё не настолько. Сломаю тебе руку, если понадобится.
Я улыбнулся.
— Постараюсь не давать тебе повода.
— Постарайся.
Он вернулся за стол, взял кубок и наконец выпил.
— И ещё одно.
— Что?
— Не рассказывай всем подряд о воронах. Георгий и так достаточно напуган. Не хватало, чтобы твои сержанты начали считать тебя посланником Одина.
— А ты сам что думаешь?
Хакон посмотрел на меня.
— Я думаю, что завтра тебе нужно выспаться, поесть и заняться своими делами. А если снова увидишь двух воронов, не хватайся сразу за топор.
На этом мы закончили разговор.
Но когда я уже собирался уходить, Хакон неожиданно спросил:
— Ансель, они смотрели именно на тебя?
Я остановился.
— Мне так показалось.
Он кивнул, словно услышал то, чего опасался.
— Иди домой. Лейла ждёт.
Я вышел во двор, оставив его одного.
В ту ночь я долго не мог уснуть. Рядом спокойно дышала Лейла, из соседней комнаты доносились тихие голоса слуг, где-то во дворе переговаривались караульные. Всё было знакомым и надёжным.
Но я снова и снова вспоминал лицо Хакона, когда произнёс слово «два».
И впервые подумал, что, возможно, он испугался не меньше меня.
Часть IV. Утренние счета
На следующее утро я вернулся к своим обычным обязанностям.
Брат Бенедикт явился в кабинет сразу после утренней молитвы. Под мышкой он нёс несколько свитков, в руках держал дощечки с записями, а за ним следовал молодой помощник с кожаной сумкой, набитой письмами.
При виде этого шествия я невольно вздохнул.
— Брат Бенедикт, вы собираетесь отчитаться за моё отсутствие или похоронить меня под бумагами?
— Одно другому не мешает, сир, — невозмутимо ответил он. — Если бы вы проводили больше времени в Акре, бумаг было бы меньше.
— Сомневаюсь.
— Тогда хотя бы у меня было бы больше времени объяснять вам, откуда они берутся.
Бенедикт служил мне уже достаточно долго, чтобы позволять себе подобные замечания. Он прекрасно знал хозяйство наших владений, помнил суммы, которые я давно успевал забыть, и относился к расходованию денег с подозрительностью человека, убеждённого, что всякий лишний дирхем непременно окажется в чужом кармане.
Мы начали с обычных дел.
Поступления с земель оказались удовлетворительными. Зерна собрали достаточно, хотя часть пришлось оставить в деревнях на случай неурожая. Из Бейт-Ралифа пришли хорошие известия о состоянии садов и виноградников. Несколько крестьянских семей просили разрешения переселиться на пустующие участки. В Акре продолжался ремонт помещений для гарнизона, а плотники требовали дополнительную плату за работу, которую, по мнению Бенедикта, должны были закончить ещё месяц назад.
— Плотники всегда требуют больше, — заметил я.
— Поэтому я всегда предлагаю меньше.
— И сколько же они в итоге получают?
— Обычно столько, сколько собирались получить с самого начала. Но хотя бы не сразу.
Я рассмеялся.
Мы обсудили закупку лошадей, состояние оружия и расходы на содержание новых сержантов. Хакон добивался выделения средств на дополнительные копья и щиты, а Пьетро жаловался, что некоторые новобранцы до сих пор не умеют правильно обращаться с арбалетами.
— Пусть Хакон сам их обучает, — сказал я.
— Он обучает. Но после вчерашних занятий двое новобранцев попросили перевести их на конюшню.
— Значит, обучение идёт успешно.
Бенедикт позволил себе улыбнуться.
Потом мы перешли к делам порта.
И здесь разговор постепенно стал менее приятным.
— У нас возникли неприятности с поставками, — сообщил Бенедикт, разворачивая очередной свиток. — Один из купцов, который доставлял зерно из внутренних районов, погиб на дороге.
— Разбойники?
— Так считают люди, нашедшие его тело. Но странно то, что почти весь груз остался на месте.
Я поднял голову.
— Как его звали?
— Юсуф ибн Салих. Вы с ним встречались прошлой весной. Он привозил зерно из деревень возле Назарета.
Имя было знакомым. Я вспомнил немолодого мусульманина с аккуратной бородой, который торговался упорно, но никогда не пытался обмануть на весах.
— Деньги пропали?
— Небольшая сумма. Основной товар остался нетронутым. Погонщик, который выжил, утверждает, что нападавшие почти сразу бросились бежать.
— Сколько их было?
— Он говорит, четверо. Но в темноте мог ошибиться.
Я задумался.
— Что ещё?
Бенедикт достал другую запись.
— Пожар на складе возле восточной части порта. К счастью, его быстро потушили. Сгорела часть верёвок и несколько тюков ткани.
— Откуда начался огонь?
— Снаружи, возле двери. Управляющий считает, что кто-то бросил горящую паклю.
— Зачем?
— Возможно, хотели отвлечь сторожа и проникнуть внутрь. Но ничего не украли.
Я посмотрел на него.
— А третья неприятность?
Бенедикт удивился.
— Откуда вы знаете, что была третья?
— По вашему лицу.
Он помолчал, затем достал ещё одно письмо.
— Исчез человек по имени Михаил. Сирийский христианин, помогавший нашим людям договариваться с владельцами мастерских. Вы сами разрешили ему получать небольшую плату за посредничество.
Я вспомнил Михаила. Он был невысоким, чрезвычайно разговорчивым человеком, который умел уладить спор о цене быстрее, чем я успевал понять, из-за чего люди вообще начали ссориться.
— Когда исчез?
— Пять дней назад. Вышел вечером из дома и не вернулся. Его жена приходила ко мне. Я отправил людей проверить больницы, городские ворота и пристани. Пока ничего.
Я откинулся на спинку кресла.
Три происшествия.
Купец, снабжавший город зерном. Пожар на складе. Исчезнувший посредник.
Каждое само по себе выглядело вполне обычным. В Акре ежедневно происходили кражи, пожары и драки. Люди пропадали, возвращались, сбегали от долгов или находили работу на кораблях. Ничего удивительного.
И всё же после разговора с Сент-Омером эти известия прозвучали для меня иначе.
— Брат Бенедикт, — спросил я, — вы не замечали за последнее время каких-нибудь других странностей?
Он задумался.
— Каких именно?
— Необычных смертей. Пропавших людей. Пожаров, которые трудно объяснить.
— В городе хватает всего перечисленного, сир.
— Меня интересуют не любые происшествия. Подумайте о людях, которые помогали нам поддерживать порядок, вести торговлю или договариваться с местными жителями.
Бенедикт нахмурился.
— Что-то случилось в Иерусалиме?
Я рассказал ему о разговоре с Сент-Омером.
О сицилийском купце Маттео, убитом перед похоронами. О старостах, священниках и торговцах, погибших в разных местах королевства. О подозрении Гуго, что кто-то намеренно устраняет людей, связывающих франкскую власть с местным населением.
Бенедикт слушал внимательно, изредка задавая вопросы.
Когда я закончил, он долго смотрел на лежавшие перед ним записи.
— Юсуф был полезным человеком, — сказал он наконец. — Благодаря ему мы получали зерно даже тогда, когда другие купцы отказывались ехать из-за опасности на дорогах. Михаил улаживал споры с ремесленниками. А на складе, который пытались поджечь, хранились товары нескольких сирийских и итальянских торговцев.
— Все они помогали нам вести дела.
— Да. Но, сир, это ещё ничего не доказывает.
— Я знаю.
Бенедикт задумчиво провёл пальцем по краю свитка.
— Если кто-то хочет причинить нам вред, ему вовсе не обязательно нападать на крепость. Достаточно сделать так, чтобы купцы перестали привозить зерно, ремесленники отказались работать, а люди начали подозревать друг друга.
Я посмотрел на него.
— Именно об этом говорил Сент-Омер.
— Но зачем? Кому выгодно, чтобы в городе начались беспорядки?
— Не знаю.
Я поднялся и подошёл к окну.
Со двора доносились голоса сержантов. Кто-то громко ругался возле конюшни, а за стеной звонил колокол небольшой церкви. Акра жила своей обычной жизнью, и мысль о том, что кто-то может намеренно разрушать эту жизнь, показалась мне особенно неприятной.
Вдруг я вспомнил разговор, состоявшийся ещё в Галилее.
Арно де Монклар тогда упомянул о нескольких странных происшествиях. Один из местных старост, который помогал договариваться с крестьянами, был найден мёртвым на дороге. На караван напали люди, не слишком интересовавшиеся товаром. А в одной деревне ночью загорелся амбар, хотя хозяева уверяли, что там не держали открытого огня.
Я тогда почти не обратил внимания на его слова.
Галилея никогда не отличалась особенным спокойствием. Разбойники, ссоры между деревнями, споры из-за воды и земли были там делом привычным. К тому же у меня хватало собственных забот, связанных с передачей Каукаб-эль-Хава.
Теперь же воспоминание показалось мне совсем не случайным.
— Брат Бенедикт, принесите чистый пергамент.
Он удивлённо посмотрел на меня.
— Кому будем писать?
— Сначала Гуго де Сент-Омеру. Потом Арно де Монклару.
— Что передать сиру Арно?
— Спросим, помнит ли он те странные происшествия, о которых рассказывал мне в Галилее. Пусть пришлёт подробности: имена погибших, обстоятельства, места и даты. Особенно меня интересует, чем эти люди занимались при жизни.
Бенедикт кивнул.
— А Сент-Омеру?
— Расскажем о Юсуфе, Михаиле и пожаре на складе. Пусть знает, что в Акре тоже происходит кое-что странное.
Он принялся раскладывать письменные принадлежности.
Я вернулся к столу и ещё раз посмотрел на три записи.
Вчера они показались бы мне обычными хозяйственными неприятностями. Сегодня я уже не был в этом уверен.
— Сир, — неожиданно произнёс Бенедикт, — вы полагаете, что кто-то намеренно убивает людей, которые помогают нам управлять королевством?
Я не сразу ответил.
Перед глазами снова возникли лица погибшего мальчика, смеющегося разбойника и Сент-Омера, сидевшего над списком убитых.
— Не знаю, брат. Но если это так, боюсь, мы ещё не видели главного.
Бенедикт перекрестился и взял перо.
А я подумал, что, возможно, в Иерусалиме мне удалось избежать смерти лишь потому, что неизвестные враги слишком плохо представляли себе, с кем решили связаться.
В следующий раз они могли оказаться осторожнее.
И теперь меня тревожило уже не только то, что произошло со мной на горящей улице. Где-то за пределами Акры, Иерусалима и Галилеи действовали люди, которых мы ещё не знали. Они выбирали жертв, устраивали пожары, подкупали разбойников и оставляли после себя вражду.
Мы пока не понимали, чего они добиваются.
Но впервые у меня появилось чувство, что все эти несчастья — части одного замысла.
Я сел за стол и начал диктовать письмо Сент-Омеру.
