Гонец из Лондона
Весна в Нортумбрию пришла поздно. Ещё в начале апреля холодный ветер гнал над Северным морем тяжёлые серые тучи, а по утрам на каменных стенах Бамборо выступал иней. Лишь к середине месяца солнце начало пригревать по-настоящему. Дороги постепенно подсыхали, на лугах появилась молодая трава, а крестьяне, пользуясь установившейся погодой, спешили наверстать упущенное время.
Для Олафа Ярославича эта весна должна была стать первой спокойной за последние годы.
Со времени завершения шведской кампании не прошло и года. Победа принесла ему новые владения, укрепила положение его союзников в Швеции и окончательно утвердила за Морским волком славу одного из самых удачливых полководцев Анжуйского королевства. Однако всякая победа имела свою цену. Войско вернулось домой поредевшим, многие рыцари ещё залечивали раны, а вассалы, проведшие вдали от своих поместий несколько месяцев, теперь требовали времени для устройства собственных дел.
Сам Олаф тоже не испытывал желания вновь отправляться в поход.
В Бамборо скопилось столько нерешённых вопросов, что управляющий едва успевал раскладывать по стопкам поступавшие письма. Из Швеции приходили жалобы на соседей, просьбы подтвердить пожалования и донесения о положении в новых владениях. В Нортумбрии купцы добивались уменьшения портовых сборов, землевладельцы спорили о границах, а корабельщики требовали денег на ремонт пристаней.
Особенно много хлопот доставлял Йорк. Богатый город приносил немалый доход, но и забот требовал соответствующих. Олаф давно убедился, что управлять большим торговым центром порой труднее, чем осаждать крепость.
В тот день он сидел в небольшой комнате над внутренним двором замка, разбирая письма. На столе лежала карта побережья Северного моря, рядом стояла чашка давно остывшего вина. Граф уже собирался вызвать управляющего, когда дверь распахнулась и на пороге появился Рюрик.
За последний год сын заметно возмужал. Высокий, светловолосый, он всё больше походил на отца, хотя ещё не научился скрывать нетерпение за внешним спокойствием.
— Батя, в гавани королевский корабль!
Олаф не поднял головы.
— Надеюсь, он привёз золото. У меня как раз нашлось бы, на что его потратить.
— Боюсь, золота там нет. Зато есть гонец из Лондона. Говорит, послан самим королём и требует немедленно тебя видеть.
— Требует? — Олаф наконец отложил письмо. — Смелый человек. Обычно в моём замке требуют только те, кто ещё не знает, с кем имеет дело. Или мои управляющие, когда им нужны деньги.
— Он очень торопится.
— Тогда пусть торопится сюда. Не станем мешать человеку исполнять королевскую волю.
Гонец появился через несколько минут. Молодой рыцарь, утомлённый морским переходом, преклонил колено и протянул небольшой свиток, скреплённый большой восковой печатью.
— Послание его величества Генриха Второго, короля Англии, герцога Нормандии и Аквитании, графа Анжу и повелителя прочих земель, вашему сиятельству, графу Нортумбрийскому.
— Вставайте, любезный, — сказал Олаф, принимая письмо. — Пока вы перечислите все владения нашего государя, наступит вечер. А мне ещё предстоит узнать, чего он хочет.
Рыцарь поднялся, не вполне уверенный, дозволено ли ему улыбнуться.
Олаф сломал печать. По мере чтения выражение его лица менялось: сначала он слегка нахмурился, затем приподнял бровь, а под конец тихо хмыкнул.
— Любопытно.
— Что там, батя? — не выдержал Рюрик.
— Наш государь желает меня видеть.
— Когда?
— Судя по выражениям, которые он употребляет, ещё вчера.
— Значит, случилось что-то серьёзное?
— Генрих пишет, что дело касается будущего королевства.
— Опять война?
— Когда король говорит о будущем королевства, это может означать всё что угодно. От женитьбы какого-нибудь принца до похода против половины Европы.
— Но ты ведь знаешь его лучше других.
— Именно поэтому и не берусь угадывать.
Олаф вновь взглянул на письмо. Генрих не сообщал подробностей, но несколько раз подчёркивал, что желает говорить лично. За годы знакомства граф хорошо изучил характер молодого короля. Тот мог быть упрямым, вспыльчивым и временами чрезмерно самоуверенным, однако совершенно пустых затей обычно не затевал.
— Скажите вашему капитану, что мы отплываем завтра к вечеру, — обратился он к гонцу.
— Его величество просил не задерживаться, ваше сиятельство.
— А я и не задерживаюсь. Если бы решил задержаться, вы пробыли бы здесь до осени. Завтрашний вечер — это уже уступка королевскому нетерпению.
Когда посланник удалился, Рюрик приблизился к столу.
— Батя, возьми меня с собой.
— А кто останется разбирать жалобы йоркских купцов?
— Управляющий.
— Он и без того проклинает тот день, когда поступил ко мне на службу.
— Тогда пусть проклинает ещё несколько дней.
Олаф рассмеялся.
— Вижу, ты начинаешь рассуждать как настоящий владетельный господин. Всё неприятное поручать другим.
— Я ведь не прошу избавить меня от дел навсегда. Но когда ещё представится возможность побывать при дворе?
— При дворе, значит? А что ты намерен там делать?
— Смотреть, слушать. Может быть, познакомлюсь с кем-нибудь полезным.
— Или с кем-нибудь опасным. В Лондоне это часто одни и те же люди.
— Тем более стоит поехать.
Олаф внимательно посмотрел на сына. В его глазах ещё оставалось юношеское нетерпение, но за последний год в Рюрике появилась и новая черта — привычка отвечать за собственные слова.
— Хорошо. Поедешь. Только предупреждаю: если король затевает что-нибудь серьёзное, развлечений будет немного.
— Я еду не развлекаться.
— Все так говорят, пока не окажутся при дворе. А потом выясняется, что им непременно нужно купить нового коня, выиграть турнир и влюбиться в какую-нибудь придворную красавицу.
— Постараюсь ограничиться конём.
— Вот и прекрасно. С женщинами и турнирами у нас и без тебя достаточно хлопот.
Он поднялся и подошёл к окну. У подножия скал белели паруса торговых судов. Дальше, на якоре, стоял небольшой королевский корабль.
— Собирайся, сын. Похоже, спокойная весна у нас опять откладывается.
На пути к королю
Путешествие оказалось на редкость спокойным. Лёгкий корабль, присланный Генрихом, хорошо держал ветер и уверенно шёл вдоль восточного побережья Англии. Несколько раз капитан заходил в небольшие гавани за пресной водой и припасами, но надолго нигде не задерживался.
Рюрик большую часть времени проводил на палубе. Он разговаривал с моряками, расспрашивал кормчего о течениях и внимательно следил за встречными судами. После шведской кампании море уже не казалось ему чем-то необычным, но теперь его интересовало другое.
Однажды, когда корабль шёл мимо низких берегов Восточной Англии, он застал отца у борта. Олаф смотрел на горизонт с таким довольным видом, словно королевский вызов уже перестал его тревожить.
— Батя, я всё думаю: почему Генрих позвал именно тебя?
— Потому что у него дурная привычка обращаться ко мне всякий раз, когда он задумывает что-нибудь хлопотное.
— Но ведь при дворе полно советников.
— Именно. И это одна из главных бед любого короля.
— Разве советники — беда?
— Смотря какие. Одни всегда согласны с государем. Другие согласны с тем, кто последним разговаривал с государем. Третьи так долго взвешивают каждое слово, что к концу их речи уже никто не помнит, о чём спрашивали.
— А ты?
— А я иногда говорю Генриху, что он дурак.
Рюрик расхохотался.
— Прямо так?
— Не всегда. Когда он особенно сердит, стараюсь подобрать выражение помягче.
— И он терпит?
— А что ему остаётся? Он ведь сам спрашивает моего мнения.
— Но ты же рискуешь его разгневать.
— Разгневать короля не так страшно, как дать ему совершить глупость, от которой потом пострадают тысячи людей. Впрочем, есть ещё одна хитрость.
— Какая?
— Не следует спорить с государем ради удовольствия поспорить. Если возражаешь, будь готов предложить что-нибудь лучшее.
Рюрик задумался.
— А при дворе действительно так трудно понять, кому можно доверять?
— Труднее, чем в походе. На войне неприятель хотя бы старается тебя убить. При дворе он может годами желать тебе доброго здоровья.
— Значит, никому нельзя верить?
— Почему же? Просто нужно смотреть не на то, что человек говорит, а на то, чего он добивается. Самые опасные люди редко просят прямо.
— А Генриху ты доверяешь?
— Да.
— Безоговорочно?
Олаф повернулся к сыну.
— Ты хочешь, чтобы я назвал тебе хотя бы одного человека, которому можно доверять безоговорочно? Боюсь, придётся тебя разочаровать. Даже самому себе я иногда не доверяю. Особенно когда вижу хорошую карту и начинаю прикидывать, какие земли можно было бы завоевать.
Рюрик улыбнулся.
— А король доверяет тебе?
— Надеюсь. Иначе не прислал бы за мной корабль.
Некоторое время они молчали, наблюдая, как ветер раздувает парус.
— Кстати, — произнёс Олаф, — при дворе тебе стоит познакомиться с одним молодым человеком. Он почти твой ровесник.
— Кто же?
— Генрих Плантагенет. Сын Иоанна Безземельного.
Рюрик удивлённо обернулся.
— Того самого Иоанна?
— Если в Англии появился ещё один Иоанн Безземельный, мне об этом не сообщали.
— Но ведь его сын мог бы претендовать на престол!
— Мог бы. При определённых обстоятельствах.
— И король держит его рядом с собой?
— Как видишь.
— Странно.
— Напротив. Очень разумно.
— Не понимаю.
— Представь, что ты король. У тебя есть молодой родственник, чьё происхождение позволяет недовольным твоей властью людям выставить его против тебя. Что ты с ним сделаешь?
— Буду следить за ним.
— Прекрасно. А как?
— Поселю в каком-нибудь замке. Приставлю верных людей.
— И через несколько лет получишь озлобленного человека, который будет мечтать только о том, чтобы избавиться от твоей опеки. А вокруг него соберутся все, кто недоволен королём. Очень удобно. Особенно для твоих врагов.
— Тогда что же делать?
— Генрих нашёл ответ получше. Приблизил кузена к себе. Дал ему службу, поручения, место при дворе. Молодой Плантагенет воспитывался у Гуго де Лузиньяна, своего отчима, а тот уже принёс королю присягу. Зачем превращать родственника во врага, если можно дать ему возможность стать союзником?
— А вдруг он всё равно захочет корону?
— Тогда у него будет достаточно времени подумать, стоит ли ради неё терять всё, что он уже имеет.
Рюрик помолчал.
— А сам он какой?
— Не знаю. Лично ещё не встречался.
— Тогда почему советуешь познакомиться?
— Потому что человек, который мог бы быть опасным соперником короля, но служит ему, заслуживает внимания. Особенно если он молод и ещё не успел решить, кем хочет стать.
— Ты думаешь, он честолюбив?
— Сын Иоанна Безземельного, воспитанный среди Лузиньянов? Я скорее удивился бы, если бы он мечтал провести жизнь за монастырской стеной.
Рюрик усмехнулся.
— Интересно будет с ним поговорить.
— Только не спрашивай при первой встрече, почему он не король.
— Я не настолько глуп.
— Надеюсь. Но иногда любопытство делает с умными людьми вещи похуже глупости.
Разговор прервал капитан, сообщивший, что при благоприятном ветре через два дня они войдут в Темзу.
Два молодых Плантагенета
Лондон встретил их шумом, дымом и запахами большого торгового города. На реке теснились корабли с вином, шерстью, зерном, древесиной и всевозможными товарами. У пристаней грузчики катили бочки, носильщики тащили тюки, купцы спорили с таможенными служителями. Над всем этим возвышались каменные стены Тауэра, а дальше, за черепичными и соломенными крышами, виднелись башни церквей.
Рюрик с интересом рассматривал город. Бамборо, Йорк и даже шведские торговые поселения не могли сравниться с Лондоном по размаху торговли.
— Кажется, здесь собралась половина Англии, — заметил он.
— И вся эта половина пытается что-нибудь продать другой, — ответил Олаф.
— А вон те люди у пристани?
— Те ничего не продают. Они собирают пошлины.
— Значит, живут лучше всех?
— Смотря сколько оставляют себе. Впрочем, этот вопрос королевские чиновники предпочитают не обсуждать.
В королевской резиденции их уже ожидали.
Едва гости прошли через ворота внутреннего двора, навстречу им направился молодой рыцарь в добротной, но не слишком богатой одежде. На нём был тёмно-синий кафтан, поверх которого лежал короткий плащ. У пояса висел меч, а на груди виднелась небольшая застёжка с изображением льва.
Незнакомец поклонился.
— Сер Олаф Ярославич? Его величество поручил мне встретить вас. Генрих Плантагенет, к вашим услугам.
Олаф остановился и с нескрываемым любопытством оглядел молодого человека.
— Вот, значит, какой ты.
Генрих улыбнулся.
— Надеюсь, не разочаровал вас, граф?
— Пока не успел. Но день только начался.
— Постараюсь воспользоваться оставшимся временем с осторожностью.
— Хороший ответ. Познакомься с моим сыном. Рюрик.
Молодые люди обменялись приветствиями.
— О вашем отце у нас говорят немало, — заметил Генрих Плантагенет.
— Надеюсь, не всё правда, — ответил Рюрик.
— Особенно история о том, как он заманил шведского короля в ловушку. Один из наших рыцарей уверяет, что сер Олаф способен выиграть сражение, даже не появившись на поле боя.
— Наглая ложь, — возмутился Олаф. — Иногда мне всё-таки приходится туда приезжать.
— Тогда я непременно сообщу ему, что он преувеличивает ваши способности.
— Лучше не надо. Пусть неприятели продолжают верить.
Генрих проводил гостей в приготовленные покои, объяснил порядок завтрашней аудиенции и пообещал, что при необходимости они могут обращаться непосредственно к нему.
— Государь примет вас утром. Сегодня он занят письмами из Аквитании.
— А чем вызвана такая срочность? — поинтересовался Олаф.
— Боюсь, об этом он предпочитает рассказать сам.
— Даже тебе не доверил?
— Государь доверяет мне немало. Но, к счастью, ещё не настолько, чтобы я мог говорить от его имени обо всём на свете.
— Осторожный молодой человек, — одобрительно заметил Олаф. — Далеко пойдёшь, если осторожность не помешает тебе вовремя остановиться.
Когда Генрих собрался уходить, Рюрик задержал его вопросом:
— Скажи, а давно ты при дворе?
— Достаточно давно, чтобы знать здесь все двери. Но недостаточно, чтобы за каждой из них меня встречали с радостью.
— А я думал, родственнику короля везде рады.
— О, рады чрезвычайно! Особенно когда хотят чего-нибудь попросить.
— И часто просят?
— Сегодня утром один рыцарь просил меня похлопотать о должности, которую уже обещали другому. Вчера аббат уверял, что я обязан убедить государя освободить его монастырь от сборов. А на прошлой неделе два барона по очереди требовали моей поддержки в одном земельном споре.
— И кого ты поддержал?
— Королевского судью. К великому неудовольствию обоих.
Рюрик рассмеялся.
— Кажется, нам есть о чём поговорить. Не покажешь мне завтра Лондон?
— С удовольствием, если король не отправит меня с очередным письмом на другой конец страны.
— Ты часто путешествуешь?
— Чаще, чем хотелось бы. Но, боюсь, недостаточно далеко, чтобы это можно было назвать приключениями.
На следующий день оба молодых человека встретились ещё до начала совета. Генрих провёл Рюрика по внутренним дворам, показал конюшни и оружейную палату. Разговор быстро перешёл от лошадей и оружия к военным походам.
— Значит, ты не участвовал в шведской кампании? — спросил Генрих.
— Нет. Отец оставил меня в Нортумбрии.
— Наверное, был недоволен?
— Я был в ярости. Два дня с ним не разговаривал.
— И чем закончилось?
— На третий день он прислал мне управляющего с такой кипой бумаг, что времени сердиться больше не осталось.
Генрих рассмеялся.
— Умный человек твой отец.
— Особенно когда нужно испортить кому-нибудь настроение. Он сказал, что если я не умею управлять графством, то нечего мне делать и во главе войска.
— А ты умеешь?
— Теперь кое-что умею. Хотя до сих пор не понимаю, почему два соседних монастыря готовы перерезать друг другу глотки из-за права ловить рыбу в одном ручье.
— Потому что рыба принадлежит Богу, — серьёзно произнёс Генрих, — а вот доход от неё каждый настоятель предпочитает получать лично.
Рюрик расхохотался.
— У вас при дворе, я вижу, дела ничуть не лучше.
— Хуже. По крайней мере, твои монахи спорят о рыбе. Здесь могут три дня выяснять, кто первым должен войти в зал, а потом ещё неделю — кому дозволено сидеть ближе к королю.
— И ты участвуешь в этих спорах?
— К несчастью, иногда мне приходится их разрешать.
— Каким образом?
— Если бы я знал безошибочный способ, меня давно сделали бы канцлером.
Они остановились у открытого окна, выходившего во двор. Внизу конюхи выводили нескольких лошадей.
— А ты сам хотел бы отправиться на войну? — спросил Рюрик.
Генрих ответил не сразу.
— Хотел бы.
— Тогда почему не просишь короля?
— Просил.
— И что он сказал?
— Что у меня ещё будет достаточно возможностей подвергнуть свою жизнь опасности. А пока ему нужны люди, способные читать письма и не терять голову при виде королевской печати.
— Очень похоже на моего отца.
— Видимо, все опытные правители сговорились не давать молодым людям совершать подвиги.
— А сами в нашем возрасте наверняка только этим и занимались!
— Вот именно. И теперь, вероятно, не желают, чтобы мы повторяли их ошибки.
Рюрик усмехнулся, но затем посерьёзнел.
— Скажи, Генрих, тебе не тяжело здесь? Всё-таки ты…
Он запнулся.
— Сын Иоанна Безземельного? — спокойно закончил за него собеседник.
— Я не хотел…
— Не стоит извиняться. Уверяю тебя, при дворе найдётся немало людей, которые напоминают мне об этом куда менее деликатно.
— И что ты им отвечаешь?
— Смотря кто спрашивает. Одним говорю, что мой отец давно умер. Другим — что я хорошо помню, кому обязан своим нынешним положением. А с самыми настойчивыми стараюсь вовсе не разговаривать.
— Но ведь ты действительно мог бы…
— Мог бы многое, — перебил Генрих, и на мгновение его улыбка исчезла. — Как, впрочем, любой человек, если начать перечислять всё, что могло бы случиться при иных обстоятельствах. Только жить приходится не среди этих обстоятельств, а среди настоящих.
Рюрик почувствовал, что задел болезненную тему.
— Прости. Не следовало спрашивать.
— Напротив. Ты хотя бы спросил прямо. Здесь предпочитают шептаться за спиной, а потом улыбаться мне в лицо.
— И ты к этому привык?
— К такому не привыкают. Просто со временем учатся не показывать, насколько это неприятно.
Несколько мгновений они молчали.
— Знаешь, — наконец произнёс Рюрик, — если мы когда-нибудь отправимся в поход вместе, мне будет совершенно безразлично, чьим сыном ты родился.
Генрих посмотрел на него.
— Правда?
— Конечно. Лишь бы ты умел держать меч и не бросал товарищей в беде.
— С мечом, надеюсь, справлюсь. А вот насчёт товарищей… Пожалуй, мне ещё не представлялось случая это доказать.
— Значит, нужно найти такой случай.
Генрих рассмеялся.
— Боюсь, государь не обрадуется, если узнает, что я уже в первый день знакомства с тобой задумал войну.
— Тогда скажем, что это была твоя идея.
— Благодарю! Теперь я вижу, что у тебя действительно талант к придворной политике.
Они пожали друг другу руки.
В этот момент во двор вышел королевский служитель.
— Сер Генрих! Его величество ожидает вас. Граф Нортумбрийский и его сын также приглашены.
— Уже идём.
Генрих повернулся к Рюрику.
— Ну что, отправимся смотреть, как решаются судьбы королевств?
— Отправимся. Только надеюсь, нам не придётся сначала выяснять, кто первым войдёт в зал.
— Не придётся. Это уже решили.
— Тогда кто где сядет?
— А вот это, боюсь, ещё может вызвать затруднения.
Они рассмеялись и направились к королевским покоям.
Оба ещё не знали, что их случайное знакомство вскоре перерастёт в настоящую дружбу. Но иногда дружба начинается именно так: с разговора, в котором два молодых человека неожиданно обнаруживают, что понимают друг друга лучше, чем многие из тех, кого знают с детства.
Богатство Анжуйского королевства
Генрих II стоял у большого стола, на котором была разложена карта западной Европы. За последние годы король заметно изменился. Победы во Франции укрепили его положение, а управление огромными владениями научило терпению, которого прежде ему порой не хватало.
Рядом находились несколько советников, среди которых Олаф узнал Ричарда Маршала. Генрих Плантагенет занял место у небольшого стола с письмами и свитками. Рюрик остался рядом с отцом.
Увидев гостя, король улыбнулся и шагнул навстречу.
— Олаф! Наконец-то! Я уже начал подозревать, что ты решил сделаться шведом и забыть дорогу в Лондон.
— После последнего похода, государь, я мечтал забыть дороги вообще. Все, без исключения.
— Боюсь, мне придётся огорчить тебя.
— Так я и думал. Когда король присылает корабль за человеком, который надеялся отдохнуть, добра ждать не приходится.
Генрих рассмеялся и заметил Рюрика.
— А это кто же? Неужели тот самый мальчишка, которого я помню по Бамборо?
— Боюсь, государь, — поклонился Рюрик, — за прошедшие годы я несколько вырос.
— Вижу. И, надеюсь, поумнел?
— Отец утверждает, что над этим ещё предстоит поработать.
— В таком случае он уже научил тебя самому полезному придворному искусству.
— Какому, ваше величество?
— Не спорить с теми, от кого зависит твоя судьба.
— Напротив, государь, — невозмутимо заметил Олаф. — Я как раз учу его спорить. Но только тогда, когда он уверен в своей правоте.
— Вот поэтому я и не могу от тебя избавиться! — воскликнул Генрих. — Ты единственный человек в моём королевстве, который считает возражения королю семейной добродетелью.
Смех разрядил официальную обстановку.
— Кузен, письмо из Бордо, — распорядился Генрих. — И жалобы купцов Ла-Рошели. Сегодня мы поговорим о вещах, которые, боюсь, покажутся нашим молодым рыцарям менее увлекательными, чем сражения.
Генрих Плантагенет положил перед ним нужные свитки.
— Если речь пойдёт о деньгах, государь, — заметил Олаф, — молодым рыцарям будет полезно послушать. Они ведь обычно уверены, что золото появляется в сундуках само собой.
— А ты, конечно, знаешь, откуда оно берётся?
— Из сундуков других людей. Только приходится потрудиться, чтобы они согласились с ним расстаться.
Король усмехнулся и указал на карту.
— Посмотрите, господа. Мы победили французов, вернули старые владения и укрепили власть Плантагенетов от Нормандии до Аквитании. Наши купцы торгуют от Северного моря до Бискайского залива. Казалось бы, чего ещё желать?
— Спокойствия, — немедленно ответил Олаф.
— Я ожидал от тебя чего-нибудь более возвышенного.
— После двадцати лет походов спокойствие кажется мне вершиной человеческих желаний.
— К несчастью для тебя, я пока не разделяю этого мнения.
Генрих провёл пальцем вдоль атлантического побережья Франции.
— Ла-Рошель, Бордо, Байонна. Через эти гавани идут товары наших французских владений. Особенно вино. Аквитанские виноградники приносят огромные доходы. Но наши купцы могли бы зарабатывать гораздо больше, если бы имели свободный доступ к рынкам Италии и восточного Средиземноморья.
— Разве они туда не ходят? — спросил Рюрик.
— Ходят. Только дорога получается длинной и опасной. Чтобы попасть из Бордо в Геную, кораблю приходится обогнуть Пиренейский полуостров и пройти Гибралтарским проливом.
— А там пираты, — заметил Олаф.
— Именно. Вот послушайте.
Король развернул письмо.
— Купцы жалуются, что их суда перехватывают у южных берегов Испании. Грабят грузы, захватывают людей, требуют выкуп. Один из них уверяет, что из десяти кораблей едва ли половина благополучно достигает назначения.
— Преувеличивает, — заметил Олаф.
— Разумеется. Я тоже так думаю. Особенно потому, что в конце письма он просит освободить его от пошлин на ближайшие пять лет.
— Тогда, вероятно, половина этих кораблей вообще никогда не существовала.
Маршал улыбнулся.
— Однако жалобы поступают постоянно, государь. Даже если купцы преувеличивают потери, опасность вполне реальна.
— И она обходится нам дорого, — продолжил Генрих. — Купеческие суда вынуждены ходить группами, нанимать вооружённую охрану, платить за сопровождение. В результате товары дорожают, торговля сокращается, а вместе с ней уменьшаются и доходы казны.
— Значит, ты хочешь очистить Гибралтар от пиратов? — спросил Олаф.
— Хотел бы. Но не собираюсь посылать флот на другой конец Европы, не имея там ни одной надёжной гавани.
— Тогда тебе нужны порты.
— Вот именно!
Король с удовлетворением посмотрел на графа.
— Порты, склады, рынки, договоры с местными государями. Я хочу, чтобы английские и аквитанские товары могли попадать в Средиземное море без необходимости всякий раз огибать Испанию.
— А каким образом?
— Через южные торговые пути. Часть грузов можно доставлять по суше, а дальше отправлять на местных кораблях. Позднее, возможно, наши купцы обзаведутся и собственными судами.
— Звучит разумно, — признал Олаф. — Но всё ещё не понимаю, зачем ты вызвал меня. Я умею брать города, а не продавать вино.
— Зато ты умеешь замечать опасности, которые мои купцы предпочитают не видеть.
— Они предпочитают видеть прибыль.
— Именно. И потому иногда нуждаются в человеке, который напомнит им, что между прибылью и убытком может стоять вооружённый неприятель.
Молодой Генрих Плантагенет подал ещё один свиток.
— Государь, купцы Байонны просят разрешения вооружать торговые суда за собственный счёт.
— Вот видишь! — Генрих показал письмо Олафу. — Они уже готовы превращать каждое купеческое судно в маленькую крепость.
— Не самая дурная мысль, если на море действительно столько разбойников.
— Но не решение. Купец должен зарабатывать торговлей, а не сражениями. Мне нужны гавани, где наши люди смогут вести дела, и корабли, способные защитить их, когда потребуется.
— Значит, речь идёт о союзе с каким-нибудь средиземноморским государем.
— Именно.
Олаф внимательно посмотрел на карту.
— Тогда почему бы не начать с Лангедока?
Улыбка исчезла с лица Генриха.
Безумцы Лангедока
— Только не напоминай мне об этих несчастных! — воскликнул король.
Олаф удивлённо поднял брови.
— Что же они тебе сделали?
— Ничего. Совершенно ничего! И в этом вся беда.
— Не понимаю.
— Я тоже не понимал. Пока не попытался с ними договориться.
Генрих опустился в кресло, взял кубок и сделал большой глоток.
— Сначала я написал королеве Жанне. Вежливое письмо, как подобает государю. Напомнил о нашей дружбе, о помощи, которую мы оказали её королевству. Предложил обсудить торговлю, безопасность купцов, портовые сборы. Знаешь, что она ответила?
— Потребовала денег?
— Если бы! Деньги я хотя бы понимаю. Нет, она прислала мне рассуждение о вере.
— О вере?
— О чистоте христианского учения, о заблуждениях Рима, о духовном обновлении! Четыре листа, исписанных с обеих сторон. И ни единого слова о портах!
— Может быть, королева решила, что твоим купцам прежде всего следует позаботиться о спасении души?
— Тогда ей следовало объяснить, каким образом это поможет им доставить бочки с вином в Геную!
Маршал отвернулся, скрывая улыбку.
— Я написал второе письмо, — продолжал Генрих. — Уже не королеве, а их знаменитому Совету мудрейших.
— И мудрейшие оказались мудрее?
— Они оказались медлительнее! Год, Олаф! Целый год я ждал ответа. А когда наконец получил, там снова говорилось о вере. На этот раз ещё обстоятельнее.
— Может быть, они решили, что ты недостаточно внимательно прочитал первое письмо?
— Клянусь, если они пришлют третье, я велю переписать его на пергаменте покрупнее и повесить в королевской конюшне. Пусть хотя бы лошади получат пользу от их мудрости!
Рюрик не выдержал и рассмеялся. Король бросил на него сердитый взгляд, но сам невольно улыбнулся.
— Смейся, молодой человек. Когда-нибудь тебе тоже придётся вести переговоры с людьми, которые отвечают на любой вопрос, кроме заданного.
— Возможно, государь, они просто не хотят торговать с чужеземцами, — осторожно предположил Генрих Плантагенет.
— Тогда почему не сказать об этом прямо? Нет, кузен, они словно нарочно стараются убедить меня, что торговля — занятие недостойное истинно верующего человека.
— Но ведь королевству нужны деньги, — заметил Олаф.
— Вот именно! Им нужны деньги, корабли, ремесленники, союзники. А они обсуждают, достаточно ли благочестив сосед, который иначе произносит молитву.
Генрих поднялся и прошёлся по комнате.
— Я расспрашивал купцов, побывавших в Лангедоке. Они говорят, что там теперь на каждого приезжего смотрят словно на шпиона. Люди боятся разговаривать с чужеземцами. В некоторых городах проще добиться встречи с епископом, чем снять комнату в приличной корчме.
— Печальное положение.
— Печальное? Да они словно сами себя осадили! И самое удивительное, что никто не знает, от кого они защищаются.
— Возможно, от всего мира, — заметил Олаф.
— Тогда желаю им удачи. Мир велик, а стены у них не бесконечны.
Ричард Маршал осторожно вмешался:
— Ваше величество, не стоит забывать, что королевство Лангедок пережило тяжёлые годы. Возможно, его правители просто опасаются нового иностранного влияния.
— Я предлагал им продавать наше сукно, Ричард, а не отдавать мне корону!
— Для некоторых людей, государь, чужеземный купец опаснее вражеского рыцаря.
— Потому что рыцарь хотя бы честно говорит, что пришёл за чужим добром?
— Иногда и этого не говорит, — заметил Олаф.
Генрих махнул рукой.
— Как бы то ни было, больше я не намерен тратить на них время. Пусть живут как хотят. Возможно, однажды им наскучит спорить о небесном и они вспомнят о земном.
— Государь, — осторожно произнёс молодой Плантагенет, — посланник из Тулузы всё ещё ожидает ответа.
Король остановился.
— Какого ответа?
— На последнее письмо Совета мудрейших.
— Он всё ещё здесь?
— Уже три недели.
— И всё это время живёт за счёт моей казны?
— Боюсь, что так.
— Прекрасно! Значит, мудрейшие нашли-таки способ извлечь из наших отношений материальную выгоду.
Олаф рассмеялся.
— По крайней мере, их посланник понимает цену хорошему столу.
— Кузен, отправь его домой. Передай королеве Жанне мои наилучшие пожелания. Пусть Господь дарует ей долгую жизнь, крепкое здоровье и сколько угодно мудрых советников. Только избавит меня от необходимости читать их письма.
— Будет исполнено, государь.
Олаф вновь склонился над картой.
— Значит, Лангедок отпадает.
— Совершенно.
— Тогда остаётся Арагон.
Генрих улыбнулся.
— Вот теперь мы наконец добрались до того, ради чего я тебя позвал.
Арагонский путь
Король придвинул к себе карту Пиренейского полуострова. Рюрик, до того сидевший немного в стороне, подался вперёд.
— Арагон, господа, — начал Генрих, — королевство не слишком большое, зато расположено исключительно удачно. Оно имеет выход к Средиземному морю, хорошие торговые города и молодого государя, которому, судя по всему, тесно в доставшихся ему владениях.
— Хайме, — кивнул Олаф. — Слышал о нём. Тот самый, что завоевал Майорку?
— Именно. В двадцать девятом году. И, полагаю, островом его честолюбие не ограничивается.
— Молодой король, удачный поход, богатые земли на юге, — перечислил Олаф. — Опасное сочетание.
— Для кого?
— Для его соседей. А возможно, и для тех, кто захочет с ним дружить.
Генрих усмехнулся.
— Ты неисправим. Я ещё не успел предложить союз, а ты уже ищешь, где нас могут обмануть.
— Так гораздо удобнее, чем искать обман после подписания договора.
Маршал указал на восточное побережье полуострова.
— Арагонские порты действительно могли бы решить значительную часть наших торговых затруднений. Но если государь желает получить надёжные гавани, существует и другой способ.
— Какой же? — спросил Генрих, хотя по выражению лица Маршала уже догадывался об ответе.
— Взять их силой.
Король некоторое время смотрел на советника, затем перевёл взгляд на Олафа.
— Ну не нападать же мне на Арагон просто так?
— Я бы не советовал, — спокойно ответил Морской волк.
— Почему? — спросил Рюрик.
— Потому что война редко ограничивается тем, чего желал её зачинщик. Представь, что мы захватываем арагонский порт. Что подумает король Кастилии?
— Что мы напали на его соседа.
— А король Наварры?
— То же самое.
— И оба начнут гадать, не собираемся ли мы после Арагона заняться ими. Особенно если увидят большую анжуйскую армию за Пиренеями.
— Значит, они могут помочь Хайме?
— Именно. Не из любви к нему, а из страха перед нами.
— Но мы ведь сильнее каждого из них, — заметил Рюрик.
— По отдельности — возможно. Только враги имеют неприятную привычку объединяться, когда чувствуют общую опасность.
Генрих задумчиво постучал пальцами по столу.
— Впрочем, при необходимости я мог бы собрать и восемьдесят тысяч воинов.
Олаф медленно повернул к нему голову.
— Восемьдесят тысяч?
— Почему бы и нет? Владения Плантагенетов достаточно велики.
— Собрать — возможно. А дальше?
— Отправить в поход.
— Куда?
— В Арагон, разумеется.
— Через Пиренеи?
— Через Пиренеи.
— Государь, позволь задать тебе один вопрос.
— Только один? Уже радует.
— Чем ты собираешься кормить восемьдесят тысяч человек?
— Хлебом, полагаю.
— Прекрасно. А лошадей?
— Овсом.
— Вот видишь, ты уже начал понимать трудности.
Генрих рассмеялся.
— Ты собираешься превратить военный совет в разговор о конюшнях?
— Если мы действительно поведём такую армию через горы, разговор о конюшнях станет важнее разговоров о славе.
Олаф придвинул карту ближе.
— Представь длинную дорогу через перевал. Впереди идут рыцари, за ними пехота, дальше обозы. Потом ещё обозы. И ещё. Когда первые полки спустятся с гор, последние будут находиться за несколько дней пути. Где ты возьмёшь продовольствие для всех?
— Разделим армию на несколько колонн.
— Тогда тебе понадобится несколько дорог. И несколько обозов. И несколько запасов продовольствия. А неприятель получит возможность разбить твои силы по частям.
— Часть припасов можно покупать на месте, — заметил Маршал.
— Если местные жители захотят продавать. А если решат спрятать зерно, увести скот и уйти в горы? Мы будем завоёвывать Арагон или искать пропавших коров?
Рюрик усмехнулся.
— А если отправить войска морем?
— Тогда, сын, тебе придётся найти корабли для восьмидесяти тысяч воинов, их коней, оружия, обозов и припасов. А затем высадить всю эту толпу на берегу, где неприятель вовсе не обязан встречать нас с распростёртыми объятиями.
— Значит, большая война невозможна?
— Нет. Просто между возможностью собрать армию и возможностью заставить её воевать существует огромная разница.
Генрих вздохнул.
— Иногда мне кажется, Олаф, что ты находишь особенное удовольствие в уничтожении моих самых прекрасных замыслов.
— Только тех, которые могут закончиться голодом.
— Вот за это я тебя и ценю. Другие советники обещают мне победы, а ты считаешь мешки с овсом.
— Потому что голодный конь не довезёт рыцаря до победы, сколько бы прекрасных речей тот ни произносил.
Король рассмеялся, затем посерьёзнел.
— Впрочем, воевать с Хайме я не собираюсь. У нас и без того достаточно забот. Французские земли ещё нужно окончательно устроить, восстановить дороги, укрепить замки, привести в порядок сборы. Мне не нужна новая война с христианским государем ради того, что можно получить по договору.
— Тогда будем договариваться, — заключил Олаф.
— Именно. И я уже начал.
Король протянул руку.
— Кузен, письмо Хайме.
Генрих Плантагенет безошибочно выбрал нужный свиток.
— Вот оно, государь.
— Несколько месяцев назад я написал королю Арагона. Предложил обсудить торговлю, безопасность морских путей и возможность более тесного союза.
— И что ответил Хайме?
— Что заинтересован. Но столь важные вопросы, по его мнению, следует обсуждать лично.
— Разумный человек, — заметил Олаф.
— Надеюсь. Хотя после моих приключений с Лангедоком я готов считать разумным всякого государя, который отвечает на заданный вопрос.
— И ты собираешься ехать?
— Да.
— Лично?
— А что тебя удивляет?
— То, что ты готов оставить огромное королевство ради разговора о пошлинах.
— Именно поэтому я и король, Олаф. Иногда один разговор стоит целого похода.
— А иногда приводит к нему.
— Вот тут ты совершенно прав.
Генрих сделал небольшую паузу и с явным удовольствием произнёс:
— Поэтому ты поедешь со мной.
Олаф откинулся на спинку кресла.
— Так вот зачем понадобился королевский корабль.
— Неужели ты думал, что я вызвал тебя только ради удовольствия увидеть твоё суровое лицо?
— Я надеялся.
— Напрасно. Ты мне нужен в Арагоне.
— У тебя достаточно советников.
— Достаточно, чтобы управлять королевством в моё отсутствие. А в Арагоне мне нужен человек, который понимает военное дело, знает цену обещаниям и не боится сказать мне неприятную правду.
— Ты ожидаешь неприятностей?
— Я ожидаю переговоров. Разве этого недостаточно?
— Смотря с кем.
— С молодым королём, который недавно завоевал Майорку и, по слухам, уже присматривается к Валенсии.
Олаф прищурился.
— Значит, ты подозреваешь, что Хайме попросит военной помощи?
— Не исключаю.
— И готов её предоставить?
— Я готов выслушать предложение. Не более того.
— Ты умеешь говорить так, чтобы ничего не обещать.
— Приходится. Я ведь король.
Олаф вновь посмотрел на карту.
— Когда отправляемся?
— Через две или три недели. Морем до наших французских владений, затем на юг, через Пиренеи. Точное место встречи Хайме сообщит отдельно.
— Какую охрану берёшь?
— Тысячу всадников.
— Для мирного визита немало.
— Для путешествия короля по дорогам, где не все разбойники научились уважать королевскую печать, вполне достаточно.
— Только не бери слишком большой обоз.
— Ты опять об овсе?
— Теперь уже о вине, нарядах и сундуках твоих придворных. Они способны задержать войско не хуже неприятельской армии.
Генрих рассмеялся.
— Постараюсь ограничить их аппетиты. Так ты согласен?
— С одним условием.
— Ну разумеется! Ты ведь никогда не соглашаешься просто так. Каким?
— Со мной поедет Рюрик.
Король посмотрел на молодого человека.
— Хочешь показать ему большую политику?
— Именно. Мечом он уже научился владеть. Пора узнать, как иногда обходятся без меча.
— Что ж, пусть едет. Только предупреждаю, молодой человек: на переговорах нельзя решить спор ударом кулака по столу.
— Отец говорит то же самое, государь.
— И правильно. Хотя, признаюсь, иногда мне самому очень хочется попробовать.
Король повернулся к своему кузену.
— Генрих, ты тоже едешь.
Молодой Плантагенет поднялся.
— В Арагон, государь?
— Именно. Пора тебе увидеть, как заключаются настоящие договоры. Письма ты уже научился составлять. Теперь посмотришь, как люди пытаются договориться о том, что потом будет написано в этих письмах.
— Благодарю за доверие, ваше величество.
— И постарайся во время путешествия не проводить всё время над пергаментами. Иногда полезнее изучать лица собеседников, чем их подписи.
Олаф заметил едва уловимую улыбку молодого Плантагенета. Судя по всему, тот уже привык к наставлениям королевского родственника.
Уроки большой политики
Совет продолжался ещё некоторое время. Обсуждали дороги, гавани, сроки подготовки, состав сопровождения и порядок управления королевством во время отсутствия Генриха. Маршал обещал заняться организацией охраны, а королевские чиновники должны были подготовить письма для наместников французских владений.
Когда совещание закончилось, Генрих задержал Олафа у двери.
— Постой. Есть ещё кое-что.
— Я слушаю.
Король подождал, пока последние советники выйдут.
— Ты ведь понимаешь, что я затеваю всё это не только ради вина?
— Я был бы разочарован, если бы оказалось иначе.
— Наше королевство богатеет. Французские земли приносят доход. Но мы всё ещё смотрим преимущественно на север и запад. А там, за Пиренеями, лежит огромный мир.
Генрих подошёл к карте.
— Италия, греческие земли, восточные рынки. Почему генуэзские и венецианские купцы должны зарабатывать на торговле с Востоком, а наши довольствоваться тем, что им перепадёт?
— Потому что у генуэзцев и венецианцев есть корабли и гавани, — заметил Олаф.
— Вот именно. А у нас есть деньги, товары и люди, способные построить корабли. Не хватает только надёжной опоры в Средиземном море.
— И ты надеешься найти её в Арагоне.
— Надеюсь.
— А если Хайме захочет слишком многого?
— Будем торговаться.
— А если не уступит?
— Вернёмся домой.
Олаф посмотрел на него с некоторым удивлением.
— Ты стал осторожнее, Генрих.
— Неужели?
— Несколько лет назад ты, пожалуй, предпочёл бы пригрозить войной.
Король улыбнулся.
— Несколько лет назад у меня было меньше земель, меньше денег и гораздо меньше обязанностей. Теперь я знаю, сколько стоит каждый новый замок, который приходится содержать.
— Хороший урок.
— Дорогой.
— Самые полезные уроки обычно такие.
Генрих протянул руку.
— Значит, договорились. Через три недели отправляемся.
— Договорились.
Когда Олаф вышел во двор, Рюрик уже ожидал его вместе с Генрихом Плантагенетом. Молодые люди оживлённо обсуждали достоинства английских и французских боевых коней.
— Батя, Генрих обещал показать мне завтра королевские конюшни.
— Если король не найдёт для него более полезного занятия.
— Надеюсь, не найдёт, — ответил молодой Плантагенет. — Я давно собирался выбрать нового коня.
— Осторожнее, — заметил Олаф. — Королевские конюшни — опасное место для молодых людей. Особенно когда они начинают выбирать коней, за которых не им придётся платить.
— В таком случае, сер Олаф, я постараюсь не слишком увлекаться.
— Вот это уже мудро.
Граф посмотрел на обоих молодых людей.
— Вижу, вы быстро нашли общий язык.
— Ваш сын рассказывал мне о том, как управлял Нортумбрией во время шведского похода, — ответил Генрих. — Признаться, я ему немного завидую.
— Чему же?
— Возможности самостоятельно принимать решения. Даже если речь идёт о ремонте мостов и спорах между землевладельцами.
— Поверь, — усмехнулся Олаф, — когда тебе придётся отвечать за рухнувший мост или за двух баронов, которые готовы начать войну из-за мельницы, зависть быстро пройдёт.
— Возможно. Но я всё равно хотел бы однажды доказать, что способен на большее, чем передавать письма.
Олаф внимательно посмотрел на молодого Плантагенета.
— Такая возможность у тебя ещё появится. Только не торопись её искать. Слава — плохой хозяин. Она охотно принимает человека на службу, но редко отпускает без потерь.
— Постараюсь запомнить.
Генрих поклонился и отправился исполнять очередное поручение короля.
Рюрик некоторое время смотрел ему вслед.
— Он мне понравился, батя.
— Чем же?
— Не важничает. Хотя мог бы.
— Мог бы, — согласился Олаф. — И многие на его месте не упустили бы случая напомнить всем о своём происхождении.
— А он, кажется, предпочёл бы, чтобы о нём забыли.
— Вот именно.
— Но почему? Разве быть Плантагенетом — плохо?
— Быть Плантагенетом прекрасно, когда у тебя есть корона. И не всегда удобно, когда корона у другого.
Рюрик нахмурился.
— Ты думаешь, Генрих II ему не доверяет?
— Думаю, наш король достаточно умен, чтобы не создавать себе врага из собственного кузена.
— Но ведь молодой Генрих может оказаться честолюбивым.
— Конечно. И что с того? Честолюбие само по себе не преступление. Важно, куда человек его направит.
— А если кто-нибудь предложит ему бороться за престол?
— Вот поэтому король и держит его рядом. Даёт ему службу, доверяет поручения, позволяет заслужить собственное положение. Гораздо лучше, чем запереть его в замке и ждать, пока недовольные соберутся под его знаменем.
— А его отчим? Гуго де Лузиньян?
— Гуго человек непростой. Но он принёс королю присягу и пока её соблюдает. Думаю, ему тоже выгодно, чтобы пасынок занимал почётное место при дворе, а не скитался по чужим землям.
Рюрик задумался.
— И всё-таки Генрих хочет на войну.
— В его возрасте почти все молодые рыцари хотят на войну.
— А ты хотел?
— Ещё как.
— А теперь?
— Теперь я предпочёл бы хорошее вино, тёплый очаг и возможность не слышать по утрам звона оружия.
— Тогда зачем едешь в Арагон?
— Потому что иногда, чтобы сохранить спокойствие дома, приходится ехать очень далеко.
Рюрик рассмеялся.
Вечером они ужинали вдвоём в отведённых им покоях. За окном постепенно стихал шум города, хотя с реки ещё доносились голоса грузчиков и скрип корабельных снастей.
Рюрик долго молчал, обдумывая услышанное на совете, а затем отложил нож.
— Батя, можно спросить?
— Ты уже весь день спрашиваешь. Не вижу причин останавливаться.
— Король действительно готов отправиться в такую даль только ради торговли?
— А что тебя удивляет?
— Когда говорят о великих государях, вспоминают сражения, завоевания, победы. А сегодня Генрих рассуждал о бочках с вином, пошлинах и складах.
Олаф улыбнулся.
— А ты предпочёл бы, чтобы он рассуждал о том, сколько городов намерен сжечь?
— Нет, конечно. Просто странно.
— Знаешь, что самое трудное после победы?
— Удержать завоёванное?
— Верно. А ещё заставить завоёванное приносить пользу. Армия стоит денег. Крепости стоят денег. Корабли, дороги, чиновники — всё требует денег. Если в королевстве нет торговли, однажды даже самый великий победитель обнаружит, что ему нечем кормить собственных воинов.
— Значит, купцы важнее рыцарей?
— Они нужны друг другу. Купец не сможет спокойно торговать, если его корабль захватят пираты. Но и рыцарь не прослужит долго, если в казне нечем платить за его содержание.
— И Генрих хочет сделать королевство богаче.
— Именно.
— Без войны?
— Если получится.
Рюрик покрутил в руках кубок.
— А чего хочет Хайме?
Олаф поднял глаза.
— Вот это, сын, самый интересный вопрос.
— Наверное, тоже денег.
— Деньги нужны всем. Но молодой король, который уже завоевал Майорку, вряд ли мечтает только о новых пошлинах.
— Значит, о новых землях?
— Скорее всего.
— И он может попросить у Генриха войска?
— Может.
— А Генрих согласится?
— Если предложение окажется выгодным.
— А если Хайме потребует слишком много?
— Будем торговаться.
— А если не договоримся?
— Вернёмся домой.
Рюрик задумчиво посмотрел на отца.
— Ты говоришь об этом так спокойно.
— Потому что плохой договор иногда опаснее проигранного сражения. После сражения хотя бы знаешь, кто тебя победил.
— А после договора?
— Иногда узнаёшь слишком поздно.
Олаф развернул небольшую карту Испании, которую взял после совета.
— Смотри. Здесь Арагон. Здесь Кастилия. На западе Португалия, на севере Наварра. Южнее — земли мавров. Каждый христианский государь считает, что имеет право расширять свои владения за счёт мусульман. И каждый ревниво следит, чтобы сосед не получил больше положенного.
— Значит, они могут поссориться из-за добычи ещё до начала войны.
— Именно.
— Но если мы станем союзниками Хайме, остальные короли ведь могут испугаться?
— Непременно. Особенно если мы приведём большую армию.
— И что тогда?
— Придётся убедить их, что мы приехали не за их землями.
— А если не поверят?
Олаф посмотрел на сына с одобрением.
— Вот теперь ты задаёшь правильные вопросы.
— Но ответа у тебя нет?
— Пока нет. Для этого и едем.
Рюрик улыбнулся.
— Значит, большая политика состоит в том, чтобы постоянно задавать вопросы, на которые никто не знает ответа?
— Не совсем. Она состоит в том, чтобы найти ответы раньше, чем ошибками воспользуются твои враги.
Олаф свернул карту.
— Запомни, сын. На поле боя хороший полководец старается заставить неприятеля действовать так, как выгодно ему самому. В политике происходит почти то же самое. Только вместо полков и крепостей приходится иметь дело с интересами государей, купцов, епископов и целых народов.
— И ты собираешься всему этому меня научить?
— Попытаюсь. Хотя кое-что тебе придётся понять самому.
— Например?
— Например, почему король Генрих готов потратить огромные деньги ради возможности беспрепятственно отправлять бочки с вином в Италию.
Рюрик рассмеялся.
— Кажется, начинаю понимать.
— Вот и хорошо. А теперь иди отдыхать. Завтра нам предстоит ещё немало дел.
Когда сын ушёл, Олаф некоторое время сидел один. Перед ним лежала карта, на которой Пиренейский полуостров казался не таким уж большим. От Бискайского залива до Средиземного моря, от Пиренеев до Гибралтара — несколько сотен миль, множество королевств, десятки городов и крепостей.
Ещё утром он думал о шведских делах, урожае в Нортумбрии и письмах управляющих. Теперь же предстояло отправиться на другой конец Европы и участвовать в переговорах, последствия которых пока невозможно было предугадать.
Олаф усмехнулся собственным мыслям.
Он ведь действительно собирался несколько лет прожить спокойно.
Но, похоже, судьба распорядилась иначе.
За окном темнела Темза. По реке медленно двигался торговый корабль, нагруженный бочками. Возможно, в них было то самое аквитанское вино, о котором сегодня столько говорил Генрих.
Олаф проводил судно взглядом.
Король хотел открыть своим купцам дорогу к Средиземному морю. Пока речь шла лишь о торговом соглашении, пошлинах и нескольких гаванях.
Но Морской волк слишком хорошо знал государей, чтобы верить, будто всё обязательно этим и ограничится.
