«Самые прочные цепи не запирают дверей и не оставляют следов на руках. Человеку сохраняют имя, слуг, имущество и даже право выбирать дорогу. Нужно лишь заранее позаботиться, чтобы все дороги вели в одну сторону».
Из «Записок Анселя де Нантеса»
Другие части цикла
Корабль должен был выйти из гавани после первой службы.
К рассвету стало ясно, что этого не произойдёт.
Один из сундуков королевы оказался слишком широк для лестницы, ведущей в отведённое ей помещение. Две служанки отказывались оставить его в трюме, капитан отказывался разбирать половину корабля, а человек, отвечавший за поклажу Арды, утверждал, что сундук совершенно необходимо держать поблизости от госпожи. Что именно в нём находилось, он не говорил. Судя по тому, как четверо матросов пытались сдвинуть его с места, королева собиралась везти в Константинополь либо серебро, либо небольшую часовню.
Я наблюдал за спором с причала.
— Нужно было взять корабль побольше, — сказал Уильям.
— Нужно было взять сундук поменьше, — ответил Георгий.
— Нужно было оставить его в Акре, — добавил Хакон.
Управляющий королевы, стоявший неподалёку, услышал последнюю фразу и посмотрел на варяга так, словно тот предложил оставить в Акре саму Арду.
Хакон улыбнулся.
Управляющий отвернулся.
— Он тебя понял? — спросил я.
— Не знаю.
— Тогда зачем улыбался?
— На всякий случай.
Рядом с нами стояли десять сержантов, которых Хакон отобрал для сопровождения. Все были в кольчугах, при мечах и щитах, с плащами, скатанными за спиной. Для почётной свиты королевы они выглядели слишком сурово. Для охраны женщины, которой предстояло покинуть Иерусалимское королевство и, вероятно, никогда не вернуться, — в самый раз.
Среди них находился Большой Симон.
Когда-то он таскал мешки в гавани и обладал удивительной способностью понимать приказ лишь после того, как его повторяли трижды. За несколько лет Хакон сумел сделать из него хорошего солдата. Или по меньшей мере солдата, который теперь безошибочно отличал левую сторону от правой. Симон возвышался над остальными почти на голову, а его щит казался слишком маленьким даже для обычной двери.
Рядом стояли Михаил, Стефан и Фома — трое братьев из деревни неподалёку от Тира.
Михаил был старшим и обычно говорил за всех. Стефан предпочитал сначала смотреть, а уже потом открывать рот. Фома по-прежнему встречал некоторые приказы с выражением искреннего удивления, однако давно перестал быть тем неуклюжим новобранцем, который наступал братьям на ноги. Теперь он считался одним из лучших копейщиков моей сотни.
Они пришли к нам вместе и вместе остались.
Во время отбора Хакон первым заметил, что поодиночке братья были просто крепкими деревенскими парнями, умевшими держать копьё. Стоило поставить их рядом, как они превращались в маленький строй, который почти невозможно было разорвать. Михаил прикрывал левую сторону, Стефан — правую, а Фома между ними внезапно переставал путаться в собственных ногах и начинал двигаться так, словно всю жизнь только и делал, что отбивал направленные в братьев удары.
Позднее именно эту четвёрку — Михаила, Стефана, Фому и Симона — мы приставили к Ланфранко ди Вольта во время акрийского кризиса.
Генуэзец тогда долго возражал против моей охраны. Напоминал о своих привилегиях, собственных людях и совершенно справедливо подозревал, что королевские солдаты возле его конторы будут замечать не только убийц, но и торговые дела. Потом к нему пришли фидаи, и возражать он перестал.
Братья сомкнулись вокруг купца так же, как когда-то на учебной площадке. Симон закрыл проход. Нападавшие не добрались до Ланфранко, хотя очень старались. После этого генуэзец ещё некоторое время требовал по шесть стражников при каждом выходе из дома, но к Михаилу, Стефану, Фоме и Симону относился с уважением, которое старательно выдавал за обычную деловую предусмотрительность.
Я посмотрел на Хакона.
— Ты собрал ту же четвёрку.
— Собрал.
— Почему?
— Они сохранили жизнь Ланфранко.
— Это ещё не означает, что они справятся с охраной королевы.
— Фидаи хотели убить купца. Он остался жив. По-моему, означает.
Я снова пересчитал людей.
— Всё равно десять сержантов для сопровождения королевы — немного.
Хакон посмотрел сначала на Большого Симона, затем на братьев.
— Не числом, так качеством.
— Ты уверен, что это качество?
— Лучше никого не найдёшь.
На этот раз он не шутил.
Уильям ходил между людьми, проверяя поклажу с таким видом, будто именно ему поручили всё путешествие. За последние месяцы он заметно вытянулся, но по-прежнему оставался мальчишкой, особенно рядом с Георгием. Когда-то Георгий сам стоял возле моего седла, хватался за любую возможность доказать свою полезность и обижался, если ему поручали что-нибудь недостаточно важное. Теперь на нём был рыцарский пояс, а молодой оруженосец Роберта Куртгёза ожидал его советов почти так же внимательно, как когда-то Георгий ожидал моих.
Мне потребовалось время, чтобы привыкнуть к этому.
Иногда человек меняется постепенно, и ты не замечаешь случившегося, пока однажды не обнаруживаешь рядом совершенно другого. Я всё ещё помнил Георгия мальчиком, который служил переводчиком, потому что был слишком молод для настоящего боя. Теперь передо мной стоял рыцарь моего дома. Он возмужал, научился отдавать приказы и перестал каждый раз смотреть на меня, прежде чем принять решение.
Правда, сейчас он всё-таки посмотрел.
— Сир Ансель, матросы спрашивают, можно ли грузить наших лошадей.
— Можно.
— Капитан говорит, что на Кипре найдём других.
— Капитан не знает наших лошадей.
— Я ему объяснил.
— И?
— Теперь он считает франков безумцами.
— Значит, объяснил хорошо.
Георгий пошёл к кораблю.
Хакон некоторое время смотрел ему вслед.
— Он стал слишком серьёзным.
— Кто-то из нас должен.
— Для этого у нас есть ты.
— Очень смешно.
— Я не шутил.
В гавани постепенно светало. Над водой лежал лёгкий туман, сквозь который проступали мачты, реи и тёмные корпуса кораблей. На причалах уже кричали грузчики, скрипели колёса телег, ругались купцы и матросы. Пахло солью, рыбой, мокрыми канатами, смолой и навозом.
Акра просыпалась.
Я любил этот город именно таким.
Не во время праздников, когда улицы украшали полотнищами, а духовенство выходило встречать короля. Не в дни побед, когда люди пили за здоровье Балдуина и рассказывали друг другу о битвах, которых не видели. Настоящая Акра начиналась утром, когда открывались склады, к причалам подходили лодки, а первые торговцы уже спорили о цене товара, ещё не вынесенного на берег.
В этот день город должен был проводить королеву.
Никаких труб не было.
Не было королевского знамени, выстроенной стражи или толпы горожан. Балдуин оставался в Иерусалиме. Гуго де Сент-Омер тоже не приехал. На причале находилось несколько королевских людей, представители армянской общины, священник и те, кто должен был сопровождать Арду.
Всё выглядело не тайно, но достаточно скромно, чтобы случайный человек мог решить: в Константинополь отправляется знатная дама, а не законная супруга короля Иерусалима.
Сундук наконец подняли обратно на причал.
Капитан приказал снять с него железные накладки. Управляющий королевы запротестовал. Матросы снова начали ругаться. Я отвернулся, предоставив им самостоятельно решать судьбу королевского имущества.
Хакон подошёл ближе.
— Она берёт слишком много вещей.
— Женщины всегда берут много вещей.
— Лейла берёт меньше.
— Лейла собирается вернуться.
Я произнёс это раньше, чем успел подумать.
Хакон посмотрел на меня.
Я сделал вид, что наблюдаю за кораблём.
Он не стал продолжать.
На причале показались люди Арды.
Впереди шёл пожилой армянин в тёмной одежде, следом две женщины, несколько слуг и священник. За ними несли ещё два сундука, свёрнутые ковры, ларцы и кожаные мешки. Никаких вооружённых людей, кроме нескольких королевских сержантов, не было. Охранять королеву предстояло нам.
Арда появилась последней.
Я видел её совсем недавно, когда мы обсуждали путешествие, но тогда рядом находились Гуго, писцы и люди королевского двора. Разговор был коротким и почти полностью состоял из вопросов о дороге, корабле и письмах для её семьи. Я старался смотреть на пергаменты.
Теперь пергаментов не было.
Тёмные волосы Арды скрывало лёгкое покрывало. На ней было длинное платье непривычного для франкских женщин покроя и тёмный дорожный плащ, скреплённый у плеча золотой застёжкой. Украшений оказалось меньше, чем на том приёме в Яффе, где мы впервые разговаривали, но на пальцах всё ещё блестели кольца, а на шее лежала тонкая золотая цепь.
Она стала старше.
Семь лет не пощадили никого из нас. В её лице появилось то спокойствие, которое иногда ошибочно принимают за мягкость, пока человек не произнесёт первые слова. Но я всё равно узнал женщину, входившую во двор так, словно заранее знала, кто где стоит и что должен услышать.
Когда-то люди расступались перед ней потому, что она была королевой.
Теперь королевского двора вокруг неё почти не осталось.
Люди всё равно расступались.
Я ожидал увидеть женщину, которую лишили места возле мужа, удалили в монастырь, а затем позволили покинуть королевство под предлогом поездки к семье. Вместо этого увидел королеву, которой пока лишь не хватало людей, чтобы построить новый двор.
Арда остановилась передо мной.
Я поклонился.
— Госпожа.
— Сир Ансель.
Она посмотрела на корабль, затем на людей.
Её взгляд задержался на Большом Симоне, потом перешёл на троих братьев.
— Это ваша охрана?
— Часть её.
— А остальная?
Я указал на Симона.
— Он считается за нескольких.
На лице Арды появилась лёгкая улыбка.
— Успокаивает.
— Михаил, Стефан и Фома, — продолжил я, указывая на братьев. — Во время недавних беспорядков они охраняли мессира Ланфранко ди Вольта.
— Успешно?
— Мессир Ланфранко жив.
— Для генуэзского купца это, вероятно, главный признак успеха.
— Фидаи пытались добраться до него. Эти четверо не позволили.
Арда ещё раз посмотрела на людей. Теперь уже не как на случайно отобранных солдат.
— Тогда я понимаю выбор Хакона.
— Наконец-то, — произнёс варяг.
Я посмотрел на него.
— Что?
— Ничего. Рад, что хоть кто-то понимает.
Арда повернулась к нему.
— Мне сказали, вы служили в Константинополе.
— Служил.
— Давно?
— Достаточно, чтобы город успел забыть обо мне.
— Такие города ничего не забывают.
Хакон посмотрел на неё внимательнее.
— Тогда придётся напомнить правильно.
Арда кивнула, словно получила именно тот ответ, которого ожидала. Затем перевела взгляд на Георгия.
Он шагнул вперёд и поклонился.
На мгновение мне показалось, что она всё ещё видит в нём мальчика-переводчика, которого встречала в Яффе. Но Арда обратилась к нему как к рыцарю:
— Сир Георгий. Я слышала о вашей службе в Акре.
Он явно не ожидал, что она помнит его имя.
— Для меня честь сопровождать вас, госпожа.
— Надеюсь, к концу пути вы будете думать так же.
Последним перед ней оказался Уильям.
Он поклонился старательно, хотя немного глубже, чем требовалось.
— Ваше имя?
— Уильям, госпожа. Оруженосец сира Анселя.
— Давно?
— Недавно.
— Тогда вам ещё можно помочь.
Уильям растерянно посмотрел на меня.
Арда уже отвернулась.
— Всё готово, сир Ансель?
Я взглянул на сундук, который матросы продолжали разбирать.
— Почти.
— Я вижу.
— Капитан утверждает, что мы выйдем до полудня.
— А что утверждал вчера?
— Что выйдем после первой службы.
— Значит, путешествие уже началось.
Она поднялась по сходням без посторонней помощи. Слуги последовали за ней. Ни на середине пути, ни оказавшись на палубе, Арда не оглянулась на город.
По крайней мере, я этого не заметил.
В море мы вышли ближе к полудню.
Сундук всё-таки удалось опустить вниз. Для этого пришлось снять железные накладки, дверь, часть косяка и терпение капитана. Последнее восстановить оказалось сложнее всего. Матросы убрали сходни, канаты легли на палубу, парус наполнился ветром, и расстояние между кораблём и причалом начало медленно увеличиваться.
Я стоял у борта.
Акра отдалялась.
Сначала исчезли лица, затем люди превратились в отдельные пятна, потом причалы слились с городской стеной. Над крышами поднимались башни, дальше виднелась равнина и дорога, ведущая к Бейт-Ралифу. Где-то там оставались Лейла, дети, Марко, Пьетро, брат Бенедикт, Ланфранко и все дела, которые непременно станут значительно сложнее именно потому, что меня нет рядом.
Лейла проводила меня дома.
Она не приехала в гавань и объяснила это тем, что не собирается каждый раз торжественно провожать мужа, который всё равно проводит половину жизни в дороге. Жофруа потребовал взять его с собой. Мария не поняла, что происходит, но тоже потребовала. Марко обещал присматривать за домом, Пьетро — за Марко. Ни то ни другое не внушало мне полного спокойствия.
— Уже скучаешь? — спросил Хакон.
— Нет.
— Значит, ещё не понял, что уехал.
— А ты?
Он посмотрел на исчезающий берег.
— Мариам велела вернуться.
— Лейла тоже.
— Тогда придётся.
Так всё становилось просто.
Арда стояла на корме в окружении своих людей. Пожилой армянин что-то говорил ей, указывая на один из сундуков. Она слушала, но смотрела на Акру.
Я ошибся.
Она всё-таки оглянулась.
Только тогда, когда с берега уже невозможно было увидеть её лицо.
Первые часы Уильям провёл возле носа корабля. Он расспрашивал матросов о парусах, канатах, ветре, звёздах и морских дорогах. Те сначала отвечали охотно, потом начали посылать его за вещами, названий которых он не знал. После третьего поручения Уильям вернулся ко мне с подозрением, что над ним издеваются.
— Конечно, издеваются.
— Почему?
— Ты задаёшь слишком много вопросов.
— Вы тоже задаёте много вопросов.
— Поэтому надо мной тоже часто издеваются.
— И что делать?
— Учиться задавать их людям, которым некуда уйти.
Он задумался.
К вечеру море дало ему другой ответ.
Уильям побледнел, перестал спрашивать и некоторое время убеждал себя, что всё в порядке. Потом лёг возле борта, закрыл глаза и сообщил всякому, кто пытался помочь, что предпочитает умереть спокойно.
Георгий держался дольше.
Он считал морскую болезнь проявлением слабости и потому страдал молча, с выражением человека, которого предали собственные внутренности. Один из матросов предложил ему смотреть на горизонт. Георгий посмотрел и сразу отвернулся.
Михаил перенёс первые часы молча, считая своим долгом показывать пример младшим. Стефан заболел первым, но потребовал никому об этом не рассказывать. Фома сначала смеялся над ним, затем лёг рядом и объявил, что виновата испорченная корабельная вода.
Большой Симон не почувствовал ничего.
Он ходил по палубе с обычным спокойствием, помогал морякам перетаскивать тяжести и однажды удержал сорвавшуюся бочку, которую до этого пытались остановить трое человек.
Капитан посмотрел на него с уважением.
— Откуда он?
— Из гавани, — ответил я.
— Моряк?
— Грузчик.
Капитан кивнул, словно всё объяснилось.
Хакон перенёс первый день лучше всех. Он изучил корабль, поговорил с капитаном, осмотрел снасти, покритиковал расположение груза и заявил, что северяне строят суда иначе.
Капитан ответил, что именно поэтому северяне живут на краю мира.
Хакон заметил, что край мира — хорошее место, потому что оттуда удобно нападать на середину.
После этого они выпили вместе.
Арда не страдала от качки.
Во всяком случае, не показывала этого. Уже к вечеру она знала имя капитана, выяснила, где находится питьевая вода, потребовала переложить часть припасов и добилась, чтобы её служанкам выделили место под навесом. На следующий день пожилой армянин сидел рядом с ней с восковой табличкой, а матрос передавал сведения о расходе воды, хотя никто не поручал королеве заниматься корабельными запасами.
Я наблюдал за этим издали.
При дворе Арды люди тоже начинали исполнять её желания прежде, чем понимали, что получили приказ. Капитан пока считал, что просто проявляет вежливость к знатной пассажирке. Возможно, до Константинополя он так ничего и не поймёт.
На второй день мы потеряли берег.
До этого земля всё время оставалась где-нибудь сбоку: то длинной тёмной полосой, то отдельными холмами, то едва заметной дымкой. Теперь вокруг была только вода.
Она менялась каждый час. Утром казалась серой, днём становилась синей, к вечеру темнела почти до черноты. Волны были невысокими, ветер держался ровный, и капитан уверял, что нам повезло. Я не знал, стоит ли верить человеку, который одновременно говорил о хорошем ветре и велел удвоить крепления на грузе.
Уильям постепенно оживал. К полудню он уже сидел, к вечеру смог съесть немного хлеба, а на следующее утро снова начал задавать вопросы.
Георгий запретил кому-либо вспоминать первые сутки.
Хакон вспомнил их за завтраком.
Стефан заявил, что заболел из-за испорченной еды. Фома напомнил, что ел то же самое и чувствует себя прекрасно. Стефан предложил ему отойти подальше, прежде чем выяснится обратное. Михаил велел обоим замолчать.
Большой Симон ел за четверых.
Арда почти не разговаривала со мной.
Каждое утро я докладывал ей о положении, передавал слова капитана и отвечал на вопросы. Она спрашивала о погоде, сроках, людях и лошадях. Разговор неизменно занимал несколько минут. Затем она благодарила меня, и я уходил.
Это устраивало меня.
На третий день Хакон заметил:
— Ты её избегаешь.
— На корабле?
— Поэтому получается плохо.
— Я не избегаю королеву.
— Конечно.
— У меня есть обязанности.
— Ты третий раз за утро проверил сержантов.
— Они отвечают за безопасность.
Хакон посмотрел на десятерых людей, которые сидели возле мачты и играли в кости. Большой Симон держал кости в огромной ладони и никак не мог решить, кому передавать их дальше. Михаил наблюдал за игрой, Стефан обвинял одного из товарищей в неправильном счёте, а Фома пытался доказать, что проиграл лишь потому, что корабль качнулся в неподходящий момент.
— Выглядят безопасно, — сказал Хакон.
— Именно потому, что я их проверяю.
— Понятно.
Я не любил, когда он говорил этим тоном.
— Что тебе понятно?
— Что ты занят.
— Я действительно занят.
— Я так и сказал.
Он ушёл прежде, чем я успел объяснить, насколько ошибается.
В тот же вечер Арда велела передать, что хочет поговорить со мной.
Солнце уже опустилось. На западе ещё оставалась светлая полоса, но над кораблём постепенно проступали звёзды. Ветер ослаб, парус хлопал реже, и шум воды вдоль борта стал особенно отчётливым. Большинство людей устраивалось на ночь. Матросы говорили вполголоса. Где-то внизу Уильям спорил с Георгием о том, кто должен был проверить лошадей.
Арда стояла на корме.
Одна.
Её люди находились неподалёку, но достаточно далеко, чтобы не слышать разговора. Это было соблюдением приличий и одновременно возможностью говорить свободно.
Я подошёл и поклонился.
— Вы хотели меня видеть, госпожа?
— Хотела.
Она смотрела в темноту за кормой. Там не было ничего, кроме нашего следа, быстро исчезавшего среди волн.
— Когда мы увидим Кипр?
— Если ветер не изменится, завтра утром или ближе к полудню.
— Капитан говорит то же самое.
— Тогда хотя бы один из нас прав.
Она улыбнулась.
— В Константинополе вы были давно?
— Во время похода.
— Вы останавливались во дворце?
— В одном из зданий, куда император поселил людей герцога Роберта. Не уверен, что оно считалось дворцом.
— В Константинополе почти всякое здание, достаточно большое, чтобы в нём заблудился чужеземец, называют дворцом.
— Тогда во дворце.
— А Хакон?
— Он знает город лучше.
— Он не любит рассказывать.
— Хакон любит рассказывать. Просто не о том, о чём его спрашивают.
— Я заметила.
Несколько мгновений мы молчали.
Корабль слегка поднялся на волне и снова опустился. Арда положила ладонь на борт. Кольцо на её пальце поймало последний свет.
— Вы старательно меня избегаете, сир Ансель.
Я посмотрел на неё.
— На корабле это требует больших усилий.
— Поэтому я и заметила.
— Я не хотел создавать повода для разговоров.
— Для каких?
Она спросила это совершенно спокойно.
Слишком спокойно.
— Люди любят придумывать причины, по которым мужчина и женщина говорят друг с другом.
— Даже если женщина — супруга короля?
— Особенно если женщина — супруга короля.
Арда кивнула.
— Разумно.
Я ожидал продолжения, но она снова посмотрела на воду.
— Сент-Омер объяснил вам, почему я назвала ваше имя?
— Он сказал, что вы хотели, чтобы вас сопровождал человек, уже бывавший в Константинополе.
— Для этого достаточно Хакона.
— Я могу объясниться по-гречески. Кроме того, знаю императорский двор.
— Вы видели императора несколько раз во время похода.
— Значит, знаю лучше большинства людей в Акре.
— Для Сент-Омера этого действительно достаточно.
— Но не для вас?
— Моё решение было принято раньше.
Это удивило меня.
— Гуго обычно знает всё.
— Поэтому иногда полезно напоминать ему об обратном.
Я ждал.
Арда не спешила.
Она умела пользоваться молчанием не хуже Сент-Омера. Гуго заставлял человека заговорить, потому что тот начинал бояться собственной ошибки. Арда — потому что рядом с ней молчание постепенно становилось слишком личным.
— Я часто вспоминаю Яффу, — сказала она.
Я посмотрел на тёмную воду.
— Я тоже.
— Правда?
— Некоторые города трудно забыть.
— Вы любите отвечать так, чтобы человек сам решил, что вы имели в виду?
— Этому меня научили при королевском дворе.
— Нет. При дворе вас научили не отвечать. Это другое.
Я невольно улыбнулся.
— Возможно.
— Яффа была страшным городом.
— Тогда — да.
— Слишком много людей, слишком мало стен, и никто не знал, жив ли король. Каждый день приходили новые беглецы. Каждый приносил другую весть. Египтяне уже видели себя внутри города, а половина наших людей думала только о том, найдётся ли корабль, способный увезти их прежде, чем закроют гавань.
— Не половина.
— Вы всегда защищаете людей, которые собирались бежать?
— Только тех, кто всё-таки остался.
— Вот поэтому я вас и помню.
Она повернулась ко мне.
— Всё это было почти поэтично, не находите?
— Осада?
— Королева в городе, который должен пасть. Король, которого считают погибшим. И её рыцарь, державший стену, пока она ждала.
Я ничего не ответил.
Мог.
Следовало сказать, что я был рыцарем Балдуина. Что присягал королю, служил королю и держал Яффу потому, что она принадлежала королю. Что восточную стену защищали сотни людей и я был лишь одним из нескольких командиров. Что никакого одинокого рыцаря на стене не существовало.
Я не сказал ничего.
Рука Арды неподвижно лежала на борту. Только пальцы на мгновение перестали касаться дерева.
Она посмотрела на меня.
Совсем недолго.
В её лице ничего не изменилось. Она не улыбнулась, не отвела глаз и не повторила сказанное.
Но заметила.
Потом снова повернулась к морю.
— Вы удержали мою стену.
— Мы удержали город.
— Остальные командиры держали свои участки. Вы держали тот, который я отдала вам.
— Восточная стена была слишком длинной. На ней почти нигде не хватало людей, а если бы египтяне прорвались в центре, резерв не успел бы подойти от ворот.
— Это я тоже помню.
— Что?
— Все остальные объясняли, почему не смогут удержать свой участок. Вы объяснили, что потребуется, чтобы удержать ваш.
— Триста человек.
— Триста человек, стрелы, вода, камни, люди у ворот и отдельный резерв.
— Вы дали почти всё.
— Потому что вы попросили возможное.
Я вспомнил двор в Яффе. Длинный стол. Усталые лица людей, которые делили между собой стены обречённого города. Арду, стоявшую над картой. Её взгляд, когда я согласился принять восточную стену.
Потом другую комнату.
Кровь на моей щеке. Её пальцы. Шаг, который я сделал назад.
«Восточная стена, Ансель. Постарайтесь её не потерять».
«Постараюсь».
«Нет. Удержите».
— Поэтому вы выбрали меня? — спросил я.
— Я доверила вам стену. Теперь мне пришлось доверить дорогу.
— Дорога до Константинополя проще.
— Вы уверены?
— На ней меньше египтян.
— Зато больше королей.
С этим спорить было трудно.
— Вы тогда боялись? — спросила Арда.
— В Яффе?
— Да.
— Разумеется.
— Я не о египтянах.
Шум воды внезапно стал громче.
Я не знал, что именно она спрашивает. Возможно, она и сама не хотела, чтобы вопрос получил единственное значение.
— Тогда я боялся очень многих вещей, госпожа.
— А теперь?
— Теперь я научился не перечислять их вслух.
Арда опустила взгляд.
Мне показалось, что она улыбается, но в темноте я не был уверен.
— Да, — произнесла она. — Вы действительно стали придворным.
— Гуго будет рад это услышать.
— Не говорите ему. Он решит, что работа закончена.
Мы снова замолчали.
Я чувствовал, что должен уйти. Разговор уже продолжался дольше, чем требовали вопросы о дороге. Люди Арды находились в нескольких шагах. Матросы занимались своими делами. Никто не прислушивался.
По крайней мере, открыто.
Я остался.
— Что именно вам приказано? — спросила Арда.
— Доставить вас в Константинополь.
— Куда именно?
— К вашей семье. Передать письма, убедиться, что вас приняли, и получить подтверждение вашего прибытия.
— А затем?
— Вернуться в Акру.
— Без меня.
Это прозвучало не как вопрос.
— В поручении ничего не сказано о вашем возвращении.
— Сент-Омер умеет составлять поручения.
— Да.
— И вы умеете их исполнять.
— Стараюсь.
— Я помню.
Она снова посмотрела назад, туда, где осталась Акра.
Теперь города не было видно. Только ночь и вода.
— Мне не запрещено возвращаться, — сказала Арда.
— Нет.
— Меня не изгнали.
— Нет.
— Я остаюсь супругой короля.
— Да.
— Значит, если пожелаю, я могу сесть на корабль в Константинополе и вернуться.
Каждое утверждение было правдой.
Вместе они превращались в ложь.
— Можете, — ответил я.
Арда повернулась ко мне.
— И что тогда произойдёт?
Я не нашёл ответа.
Она ждала.
— Не знаю.
— Знаете.
— Я не знаю, что решит король.
— Вот теперь вы действительно ответили как человек Сент-Омера.
— Он мой наставник.
— И хороший?
— Лучший из тех, кого я знаю.
— Тогда однажды вы научитесь заранее понимать решение короля и всё равно говорить, что его ещё не приняли.
Я опустил взгляд.
— Возможно.
— Не смущайтесь, сир Ансель. Я не прошу вас осуждать Балдуина.
— Я этого и не сделаю.
— Знаю. Поэтому вы здесь.
В её голосе не было обиды.
Это оказалось хуже.
Мне было бы проще, если бы Арда проклинала мужа, обвиняла Гуго, требовала помощи или пыталась заставить меня выбирать между приказом и жалостью. Но она не предлагала выбора. Она лишь показывала мне устройство клетки, дверь которой никто не запирал.
— Король принял это решение давно? — спросил я.
— Какое именно?
— Что вы не вернётесь.
Арда немного подумала.
— Думаю, да.
— Тогда почему только сейчас?
— Потому что даже королю требуется время, чтобы найти решение, которое никто не назовёт жестоким.
Я вспомнил слова Хакона о франкских обычаях.
Когда мы хотим прогнать человека, сначала даём ему лучший корабль.
— Балдуин хороший король, — сказала Арда.
— Да.
— Вы ответили слишком быстро.
— Я видел его в походе, при Рамле и под стенами городов. Видел, как он принимает решения, когда любое из них может погубить людей. Он хороший король.
— Я не спорю.
— Но?
— Ничего.
Она повторила моё собственное молчание.
Я понял это.
— Госпожа…
— Не надо.
Арда впервые за весь разговор устало прикрыла глаза. Всего на одно мгновение. Потом усталость исчезла.
— Я не хочу заставлять вас выбирать слова между мной и человеком, которому вы присягнули. В Яффе всё было проще.
— Город был в осаде.
— Именно. Когда враг стоит под стенами, люди хотя бы понимают, где проходит граница.
— Иногда.
— Вы снова думаете о чём-то другом?
— О том, что часть жителей Яффы тогда ждала египтян. А некоторые из наших людей думали о кораблях.
— Даже в осаждённом городе вы находите достаточно сложностей, чтобы испортить красивую мысль.
— Поэтому меня редко зовут к поэтам.
Она тихо рассмеялась.
Не как королева на пиру, позволяющая гостю понять, что его шутка замечена.
Просто рассмеялась.
И на несколько мгновений передо мной снова оказалась женщина из Яффы. Не супруга Балдуина, не армянская княжна, не королева, которую удаляли из королевства без единого приказа о ссылке. Женщина, стоявшая слишком близко и касавшаяся крови на моём лице.
Я первым отвёл глаза.
— Вы не обязаны оставаться в Константинополе, — сказал я.
— Нет.
— И если однажды решите вернуться, я не стану утверждать, что не предупреждал короля о такой возможности.
— Вы предупредите Сент-Омера?
— Он уже знает.
— Конечно.
— Но я напомню.
Арда посмотрела на меня внимательно.
— Зачем?
Я не сразу ответил.
— Потому что незапертая дверь должна оставаться дверью. Иначе всё, что мы говорили сегодня, действительно окажется ложью.
Она долго молчала.
— Вот поэтому я назвала ваше имя, сир Ансель.
— Потому что я задаю неудобные вопросы?
— Потому что вы умеете держать то, что вам доверили, не объявляя это своей собственностью.
Я посмотрел на неё.
Арда не отвела взгляда.
Фраза могла относиться к стене. К дороге. К поручению.
Мы оба понимали, что не только к ним.
— Стена не могла возражать, — сказал я.
— Я могу.
— Я заметил.
На этот раз она улыбнулась открыто.
Потом выражение её лица снова стало спокойным.
— Завтра мы увидим Кипр?
— К полудню.
— Хорошо. Уильям уже оправился?
— Почти.
— А сир Георгий?
— Он утверждает, что никогда не болел.
— Значит, оправился.
— Именно.
— Тогда можете идти, сир Ансель.
Я поклонился.
— Спокойной ночи, госпожа.
— Спокойной ночи.
Я сделал несколько шагов.
— Ансель.
Она впервые за всё путешествие назвала меня без титула.
Я остановился и обернулся.
Арда стояла там же, положив руку на борт.
— В Яффе я действительно считала вас своим рыцарем.
Корабль снова поднялся на волне.
Парус хлопнул над головой, и мне пришлось ухватиться за канат, чтобы сохранить равновесие.
Когда я посмотрел на Арду, она уже отвернулась к морю.
Я мог ответить.
Не ответил.
Утром впереди показалась земля.
Сначала один из матросов увидел над горизонтом тёмное облако. Потом облако превратилось в горы, под ними проступила тонкая линия берега. Кипр медленно поднимался из моря.
Уильям стоял возле носа и смотрел вперёд с таким восторгом, словно сам открыл остров. Георгий объяснял ему, что Кипр известен уже много веков. Большой Симон помогал выбирать канат. Михаил молча наблюдал за берегом, Стефан убеждал всех, что чувствует себя превосходно, а Фома рассказывал каждому встречному, насколько плохо его брат выглядел накануне.
Хакон разговаривал с капитаном и показывал куда-то на север.
Арда вышла к своим людям позже.
На ней был тот же тёмный плащ. Волосы скрывало покрывало. Она выслушала слова капитана, поблагодарила его, затем повернулась ко мне.
— Сир де Нантес.
— Госпожа.
Ни взглядом, ни голосом она не напомнила о ночном разговоре.
Я доложил, что люди готовы, лошади перенесли плавание хорошо, а к берегу мы подойдём через несколько часов. Арда выслушала, задала два вопроса о стоянке и отпустила меня.
Всё снова заняло несколько минут.
До Константинополя оставалось ещё много дней пути. Я говорил себе, что сопровождаю супругу короля, исполняю поручение Сент-Омера и служу Иерусалимскому королевству.
Всё это было правдой.
Но, когда Арда назвала меня своим рыцарем, я не поправил её.
И это тоже было правдой.
