«На Востоке слово “нет” редко произносят сразу. Сначала тебе подают воду, справляются о здоровье твоего короля и хвалят твоих лошадей. Лишь потом ты понимаешь, что человека, ради которого ты приехал, уже приговорили».
Из записок Анселя де Нантеса
Другие части цикла
Утром Мартин разложил королевские грамоты на столе так бережно, словно каждая из них была частицей мощей святого.
Их было три. Первая, скреплённая большой печатью Балдуина, удостоверяла, что я прибыл говорить от имени короля Иерусалима. Вторая позволяла мне предложить выкуп золотом и обмен пленными. В третьей перечислялись условия перемирия, на которые я мог согласиться, не отправляя гонца в Акру.
Ни в одной не было сказано, что я могу отдать Тугтегину землю.
Это Гуго объяснил мне ещё до отъезда — коротко и без всяких грамот.
— Деньги можешь обещать, — сказал он. — Пленных можешь менять. О перемирии можешь говорить. Города не отдавай.
— Даже маленькие?
— Особенно маленькие. После первого остальные сразу начинают считать себя следующими.
Теперь Мартин проверял печати, Илья читал арабский перевод королевского послания, а Дауд стоял у него за плечом и время от времени тяжело вздыхал.
— Здесь написано «милость», — наконец сказал он.
— Здесь написано «благоволение», — возразил Илья.
— Это не одно и то же.
— Для человека, которого собираются казнить, разница невелика.
— Для человека — возможно. Для правителя Дамаска — велика.
Мартин поднял на меня глаза.
— Сир, я предупреждал, что нам нужны два переводчика.
— Я помню.
— Вы сказали, что один переводчик переводит слова, а второй объясняет, почему первый перевёл их неправильно.
— Разве я ошибся?
Мартин посмотрел на Илью и Дауда.
— Боюсь, что нет.
Я отошёл к окну. Из гостевого дома было видно лишь верхушки садовых деревьев, зубцы ближайшей стены и часть цитадели. Дамаск уже проснулся. За стенами кричали торговцы, звенели колокольчики навьюченных животных, где-то стучал молот. По улице прошёл человек с широким медным подносом на голове. Следом за ним пробежали двое мальчишек, один из которых нёс клетку с птицами.
Город жил обычным утром. Только для Гервеза де Базоша оно могло оказаться последним.
Хакон вошёл без стука, оглядел стол и нахмурился.
— Их стало больше.
— Кого?
— Бумаг. Вчера была одна.
— Остальные лежали в сундуке.
— Напрасно ты их выпустил. Бумаги размножаются быстрее кроликов.
Он был в кольчуге, хотя я велел всем, кто войдёт со мной в цитадель, надеть только праздничные сюрко.
— Кольчугу придётся снять.
— Зачем?
— Чтобы правитель Дамаска не решил, будто ты собираешься его убить.
— Если я решу его убить, отсутствие кольчуги мне не помешает.
— Ему об этом знать необязательно.
Хакон поморщился, но спорить не стал. С годами он научился понимать, что некоторые сражения начинаются с того, что оружие приходится оставлять у двери. Любить такие сражения он, разумеется, не научился.
Во двор спустились все вместе. Пьетро уже проверял коней, Марко разговаривал с приставленным к нам дамасским чиновником, а Георгий стоял у ворот и наблюдал за стражей.
Когда-то он делал это слишком заметно. Мальчик, выросший среди людей, которые в любой момент могли оказаться врагами, всё время искал, откуда нанесут первый удар. Теперь Георгий смотрел иначе: спокойно, не поворачивая головы, замечая всё и не показывая, что заметил. В тот день он впервые вошёл во двор мусульманского правителя не слугой, не переводчиком и не сыном сирийского старосты, а рыцарем дома де Нантес.
По его лицу нельзя было понять, что это для него значило.
— Со мной пойдут Марко, Георгий, Мартин и Илья, — сказал я. — Остальные останутся здесь.
Пьетро сразу нахмурился.
— Почему Марко?
— Потому что он умеет молчать.
— Я тоже умею.
Марко усмехнулся:
— Ты сейчас доказываешь обратное.
— Хакон, — продолжил я, пока они не начали спорить всерьёз, — следи за людьми за стенами. Если что-нибудь случится, собирай отряд и уходи к границе.
— Без тебя?
— Если меня задержат — без меня.
— А если убьют?
— Тогда тем более без меня.
Хакон посмотрел на меня так, словно хотел уточнить, каким именно способом он должен будет выразить своё несогласие, но рядом стояла дамасская стража, и он ограничился коротким кивком.
До цитадели мы ехали недолго. Улицы становились шире, дома — выше, а стражников попадалось всё больше. Нас провели через ворота, заставили оставить мечи в особом помещении и только после этого впустили во внутренний двор.
Марко неохотно отдал оружие. Георгий снял пояс с мечом без единого слова. Я положил свой поверх их клинков.
— Вернут? — тихо спросил Марко.
— Если хорошо себя поведём.
— А если плохо?
— Тогда мечи нам уже не понадобятся.
Зал, в котором нас принимали, был меньше королевского зала в Иерусалиме и прохладнее любого помещения в Акре. Каменный пол закрывали ковры. Вдоль стен стояли низкие сундуки и скамьи, у открытых окон висели тонкие полотнища, шевелившиеся от ветра. По узкому желобу вдоль стены текла вода, исчезая под каменной плитой у дверей.
Больше всего меня удивила тишина.
В помещении находилось не меньше тридцати человек: военачальники, писцы, слуги, советники, двое стариков в одежде учёных и несколько молодых людей, чьё единственное занятие, по всей видимости, заключалось в том, чтобы стоять неподвижно и выглядеть важными. Но никто не разговаривал громче шёпота. Когда мы вошли, умолкли и они.
Тугтегин сидел на возвышении у дальней стены.
Я видел его прежде издали, но никогда не стоял так близко. Он оказался не похож на человека, каким его представляли в Иерусалиме. Там о нём говорили как о старом турецком волке, который якобы каждое утро просыпался с одной мыслью — как бы погубить ещё несколько христиан. Передо мной сидел крепкий широкоплечий мужчина с проседью в бороде, внимательным лицом и спокойными руками. Одет он был богато, но без излишней пышности. Лишь рукоять короткого меча у его пояса была украшена золотом и тёмными камнями.
Рядом с ним сидел худой человек с чернильными пятнами на пальцах. Я сразу решил, что именно его следует опасаться больше остальных. Во дворцах люди с мечами обычно убивают одного человека за раз. Люди с чернильными пальцами способны погубить целую область, не вставая с места.
Мы поклонились. Не так низко, как кланялись его подданные, но достаточно, чтобы не превратить переговоры в ссору ещё до первого слова.
Королевские дары внесли следом: отрезы алого сукна, серебряную чашу акрской работы, два хороших седла и меч из мастерской одного генуэзца, который уверял, что его клинки одинаково охотно служат христианам, мусульманам и всякому, кто платит без торга.
Лошадей оставили во дворе. Тугтегин уже успел их увидеть.
— Король Иерусалима прислал достойные дары, — произнёс он.
Илья перевёл, хотя я понял каждое слово.
— Мой господин надеется, что правитель Дамаска примет их как знак уважения и желания сохранить мир между нашими землями.
Тугтегин посмотрел на меня.
— Мне говорили, что сир Ансель де Нантес сам говорит на нашем языке.
Он произнёс это по-арабски, медленнее, чем говорил до того.
— Мне тоже об этом говорили, — ответил я. — Иногда люди преувеличивают.
По залу прошёл едва слышный смешок.
— И всё же ты понимаешь меня.
— Пока вы говорите о моих недостатках — прекрасно. Когда речь пойдёт о договорах, я предпочту помощь людей, умеющих различать милость и благоволение.
На этот раз улыбнулся и Тугтегин.
— Осторожный человек.
— Именно поэтому меня и прислали.
Я передал грамоту. Худой писец принял её, осмотрел печать и начал читать арабский перевод. Читал он неторопливо, не пропуская ни одного титула. Балдуин именовал Тугтегина великим эмиром, защитником Дамаска, опорой своих людей и ещё несколькими способами, каждый из которых звучал достаточно почтительно и ничего не обещал.
Тугтегин выслушал всё до конца.
Затем спросил о здоровье короля.
Я ответил, что Балдуин здоров, благодарит Бога за победы и молится о мире. Тугтегин заметил, что король Иерусалима особенно усердно молится о мире, когда его войско находится далеко. Я ответил, что правители Дамаска, вероятно, молятся так же.
Он спросил, хорошо ли нам служил предоставленный дом.
Я похвалил дом, воду и слуг.
Он спросил, не было ли трудностей на дороге.
Я поблагодарил его за охрану.
Он похвалил наших лошадей.
Я похвалил его сады.
Потом нам подали воду, охлаждённую в глиняных кувшинах, и небольшие чаши с фруктами. Мы говорили о торговле, караванах и разбойниках на южной дороге. Тугтегин заметил, что купцы охотнее едут туда, где солдаты не отнимают у них товар. Я ответил, что солдаты охотнее не отнимают товар там, где им вовремя платят.
Мы говорили уже довольно долго, но имени Гервеза никто не произносил.
В молодости меня раздражали подобные разговоры. Если человек хотел получить коня, мне казалось разумным сразу спросить о цене коня, а не начинать с рассуждений о погоде, здоровье его двоюродного брата и достоинствах ячменя нынешнего урожая. Позже я понял, что при дворе погода, брат и ячмень тоже являются частью цены.
Тугтегин хотел увидеть, стану ли я торопиться.
Я не стал.
Наконец он поставил чашу на поднос.
— Король прислал тебя ради князя Галилеи.
— Ради него и ради мира, который может последовать за его освобождением.
— Мир редко следует за освобождением воина.
— Иногда он следует за правильно назначенным выкупом.
— Значит, мы наконец заговорим о цене.
Худой писец поднял перо.
Тугтегин не смотрел на него. Он смотрел на меня.
— Тивериада, — сказал он. — Хайфа. Акра.
Илья перевёл. Возможно, решил, что я мог не понять названия трёх городов.
Я сделал глоток воды и только после этого ответил:
— Правитель Дамаска высоко оценивает князя Галилеи.
— Княжеская кровь требует княжеского выкупа.
— Гервез будет польщён. Если мы не освободим его, я непременно сообщу ему, как дорого он стоит.
Несколько человек в зале улыбнулись, но Тугтегин остался серьёзен.
— Эти города были взяты франками. Я прошу вернуть то, что не принадлежало им прежде.
— Раньше Дамаском владели другие люди. Станете ли вы возвращать город каждому, кто назовёт себя наследником прежних господ?
Худой писец перестал писать.
Илья замешкался, прежде чем перевести мои слова. Я повторил их медленнее. Тугтегин выслушал и слегка наклонил голову.
— Говорят, ты не похож на других франкских баронов.
— Я беднее большинства из них.
— И осторожнее.
— Бедность этому способствует.
Он позволил себе короткую улыбку, но тут же вернулся к делу.
— Тивериада угрожает моим южным дорогам. Хайфа и Акра дают вашему королю воинов и золото. Я отпущу князя и всех пленников, взятых вместе с ним, если города перейдут под мою власть.
— Люди, живущие в этих городах, не участвовали в битве у Тивериады.
— Они платят налоги королю, который послал туда Гервеза.
— Балдуин не посылал его попадать в плен.
— Короли редко посылают людей попадать в плен. Однако те всё равно попадают.
— Поэтому мудрые правители придумали выкуп.
Я подал знак Мартину. Он раскрыл вторую грамоту.
— Король предлагает золото, достойное князя Галилеи. Кроме того, мы готовы вернуть дамасских воинов, находящихся в наших тюрьмах. Всех, кроме тех, кто обвинён в убийстве мирных жителей.
По залу пробежал тихий шёпот.
Тугтегин не перебивал.
— Мы готовы освободить купцов, задержанных по подозрению в помощи вашим разведчикам, — продолжил я. — Король гарантирует безопасность караванов, идущих к Акре и Хайфе. На границе Галилеи будет заключено перемирие сроком на пять лет. Ни один вооружённый отряд не пересечёт её без разрешения обеих сторон.
Худой писец записывал быстро. Когда перевод закончился, он наклонился к Тугтегину и что-то прошептал.
— Щедрое предложение, — сказал атабек.
Я дождался продолжения. За словами «щедрое предложение» обычно следовало объяснение, почему его недостаточно.
— Но мне непонятно одно, — продолжил Тугтегин. — Если ваш король считает Гервеза князем, почему предлагает за него деньги? Если считает его обычным пленником, зачем прислал ко мне одного из своих ближайших людей?
— Потому что города нельзя положить на весы.
— Но вы положили на них золото.
— Золото принадлежит королю. Города он поклялся защищать.
— Значит, его клятва перед камнями сильнее долга перед человеком?
— Не перед камнями. Перед людьми, которые живут за этими стенами.
Тугтегин перевёл взгляд на своих советников.
— Франки пришли в нашу землю десять лет назад, — сказал один из стариков. — Теперь их посол говорит, что Акра принадлежит людям, живущим за её стенами.
— Я не говорил, кому принадлежит Акра, — ответил я. — Я сказал, кто заплатит за её сдачу.
Старик прищурился.
— И кто же?
— Рыбаки, ремесленники, купцы, женщины и дети. Гервез может быть бесценен для своих друзей, но он не имеет права выкупать себя их домами.
— Ты говоришь так, будто он уже просил об этом, — заметил Тугтегин.
— Я видел его вчера. Не просил.
— Он надеется, что король отдаст города?
— Нет.
— Тогда он лучше знает своего короля, чем ты изображаешь.
Это был хороший удар. Отвечать на него сразу не следовало.
Я снова отпил воды. Илья стоял рядом, сложив руки на животе. Только по тому, как двигались его пальцы, можно было понять, насколько он напряжён.
— Мой господин не отдаст города, — сказал я. — Но он предлагает цену, после которой никто не сможет сказать, что Дамаск отпустил пленника даром.
— В Дамаске говорят не только о цене.
Тугтегин посмотрел на одного из военачальников. Тот сделал шаг вперёд.
Он перечислил деревни, разграбленные людьми Гервеза. Назвал имена двух дамасских всадников, убитых во время последнего набега, и старосты, повешенного по обвинению в помощи разведчикам. Потом рассказал о людях, взятых в плен у Тивериады и проданных в рабство.
Я не знал, всё ли это было правдой. На границе правду обычно делили между собой обе стороны, а затем каждая уносила ту половину, которая ей нравилась.
— Гервез де Базош был взят с оружием, — закончил военачальник. — Он пришёл не как купец и не как паломник. Почему правитель Дамаска должен отпустить человека, который вернётся и снова станет убивать его людей?
— Потому что за пять лет перемирия вы сохраните больше жизней, чем отнимете казнью одного пленника.
— А после пяти лет?
— Возможно, к тому времени мы привыкнем не убивать друг друга.
— Ты сам в это веришь?
— Иногда я верю в вещи и менее вероятные.
Тугтегин поднял руку, и военачальник отступил.
Нам снова подали воду. Затем внесли блюда с лепёшками, сыром, орехами и нарезанными плодами. Переговоры будто бы прервались. Советники заговорили между собой, писцы отложили перья, несколько человек вышли из зала.
Тугтегин спросил меня о Бейт-Ралифе.
Я не сразу понял, зачем.
— Мне рассказывали, что ты превратил бедную деревню в богатое поместье.
— Богатым его называют только люди, которые там не бывали.
— Там выращивают виноград.
— В Сирии это умеют делать без моей помощи.
— Но вино продают под твоим именем.
— Вот это уже моя ошибка.
Тугтегин посмотрел на Георгия.
— А это тот самый сириец, которого ты сделал рыцарем?
Илья начал переводить, но Георгий ответил раньше:
— Да, господин.
По-арабски он говорил иначе, чем мы. Мягче, быстрее, без усилия. В зале сразу стало заметно, что этот язык принадлежит ему по праву рождения, тогда как я лишь научился им пользоваться.
— Как тебя зовут?
— Георгий, сын Матфея из Бейт-Ралифа. Рыцарь дома де Нантес.
— Ты христианин?
— Да.
— И служишь франкскому господину по своей воле?
Георгий посмотрел на меня. Не потому, что не знал ответа, а потому, что до приёма я велел ему не вступать в разговор без необходимости.
— Правитель Дамаска задал вопрос тебе, — сказал я.
— Тогда отвечу ему. Я служу по своей воле.
— Почему?
— Потому что дал клятву.
— Клятву можно дать из страха.
— Можно. Но такую клятву плохо держат.
Тугтегин рассматривал его ещё несколько мгновений.
— Если бы ты оказался моим пленником, твой господин отдал бы за тебя Акру?
Георгий не ответил.
Вопрос предназначался не ему.
— Нет, — сказал я.
— Даже за человека, которого приблизил к себе как сына?
— Даже за собственного сына.
Тугтегин чуть подался вперёд.
— И что сказал бы твой сын, узнав об этом?
— Если я правильно его воспитал, он запретил бы мне отдавать город.
Георгий едва заметно кивнул.
— А если неправильно?
— Тогда тем более не стоит отдавать ради него Акру.
На этот раз засмеялись громче. Даже худой писец прикрыл рот рукой.
Тугтегин не смеялся, но смотрел на меня уже иначе. До того я был для него лишь послом Балдуина — человеком, через которого передают предложения. Теперь он пытался понять, можно ли через меня изменить само предложение.
— Ты говоришь, что города не могут быть ценой человека, — произнёс он. — Но без городов я не вижу мира.
— Тогда назовём иначе то, что я предлагаю.
Он сделал знак продолжать.
— Король не выкупает Гервеза. Король приносит правителю Дамаска дар в знак будущего мира. Вы не продаёте пленника. Вы освобождаете его, показывая, что победитель способен на милость. Обмен пленными будет назван восстановлением справедливости. Пять лет без набегов — доказательством вашей мудрости. Ни один человек в этом зале не скажет, что Тугтегин получил за князя слишком мало.
Наступила тишина.
Худой писец снова поднял перо. Старики переглянулись. Один из военачальников недовольно сжал губы, зато другой наклонился к соседу и тихо заговорил.
Это было лучшее, что я мог предложить.
Золото редко бывает главной трудностью в переговорах. Настоящей трудностью всегда оказывается честь. Человек может уступить мешок монет и всё равно считать себя победителем. Но если его заставили выглядеть слабым перед собственными людьми, он будет годами тратить золото и кровь только для того, чтобы доказать обратное.
Я предлагал Тугтегину не деньги.
Я предлагал объяснение, почему он взял деньги.
— Гервез вернётся в Галилею? — спросил он.
— Если король сохранит за ним княжество.
— Будет держать своих людей за стенами?
— Пока действует перемирие.
— А потом?
Я не ответил.
— Потом он снова придёт к моей границе, — продолжил Тугтегин. — Снова назовёт мои земли своими. Снова сожжёт деревни. И тогда мне придётся второй раз покупать победу над человеком, которого я уже однажды держал в своих руках.
— Возможно, за пять лет граница станет спокойнее.
— Возможно. А возможно, Гервез потратит эти годы, чтобы собрать больше людей.
— Тогда вы будете знать, что он придёт.
— Я знаю это и сейчас.
Он откинулся назад.
Писец перестал писать. Советники больше не переглядывались.
Я понял, что проиграл.
Не потому, что предложил мало. Напротив, золота, пленных и торговых выгод было достаточно, чтобы любой разумный казначей обеими руками ухватился за договор. Но Тугтегин не нуждался в казначейском решении. Гервез был князем пограничной земли, воином, который уже несколько раз приходил к дамасским владениям и, если его освободить, пришёл бы снова.
Три города были не ценой.
Они были условием, на которое Балдуин заведомо не мог согласиться.
Тугтегин поднялся. Все в зале тут же встали.
— Мы выслушали посла короля Иерусалима, — объявил он. — Ответ будет дан после полуденной молитвы.
На этом первая часть приёма закончилась.
Нас отвели в соседний двор. Там росли два апельсиновых дерева, а посредине находился небольшой бассейн. Марко сразу подошёл ко мне.
— Он согласится?
— Нет.
— Тогда зачем ждать до полудня?
— Чтобы его отказ выглядел обдуманным.
Георгий смотрел на воду.
— Он уже решил до нашего приезда.
— Думаю, да.
— Значит, переговоров не было?
— Были. Просто не всякая партия начинается с равным числом фигур.
Илья тяжело опустился на каменную скамью.
— Вы сказали ему всё, что могли.
— Нет. Я сказал всё, что мне разрешили.
— Это не одно и то же?
— Для посла — почти никогда.
После полудня за нами пришёл тот самый худой писец. Но вместо большого зала меня провели в небольшую комнату на верхнем этаже. Войти позволили только Илье.
Тугтегин стоял у окна и смотрел на город. Рядом с ним не было ни советников, ни военачальников. Только невысокий стол, две чаши и кувшин воды.
Он предложил мне сесть.
— Твой переводчик может подождать за дверью, — сказал он по-арабски.
— Пусть останется.
— Ты понимаешь всё, что я говорю.
— Я понимаю слова. Он следит, чтобы мы одинаково понимали их смысл.
— Ты не доверяешь мне?
— В переговорах я не доверяю даже себе.
Тугтегин налил воду сначала мне, потом себе.
— У тебя нет права отдавать города.
Это не было вопросом.
— Нет.
— Тогда зачем Балдуин прислал тебя?
— Он надеялся, что у Гервеза есть другая цена.
— У каждого человека есть другая цена. Но не всякую цену обязан принимать продавец.
— Вы называете себя продавцом?
— Это ты приехал торговаться.
— Я приехал спасти пленника.
— Это одно и то же.
Он сел напротив меня.
— Если я отпущу князя за золото, мои эмиры скажут, что я продал кровь их людей. Если отпущу его ради перемирия, скажут, что я испугался мести Балдуина. Если назову это милостью, Гервез вернётся в Тивериаду и будет смеяться над моей милостью со своих стен.
— А если вы его казните, каждый франкский рыцарь узнает, что сдаваться вашим людям нельзя.
— Тогда они будут сражаться до смерти.
— Это обойдётся вам дороже.
— Возможно.
Он произнёс это без удовольствия. Тугтегин действительно обдумывал мои слова, но не для того, чтобы изменить решение. Он проверял, какую цену ему самому придётся за него заплатить.
— Гервез храбрый человек, — сказал он.
— Иногда это его единственное достоинство.
— Он не просил пощады.
— Он никогда не просит того, что может потребовать.
— Ты его не любишь.
— Нет.
— Но приехал за ним.
— Я служу королю. Гервез тоже.
— Значит, долг сильнее неприязни?
— Иначе от королевств быстро остаются одни неприязни.
Тугтегин улыбнулся.
— Теперь я понимаю, почему Балдуин выбрал тебя.
— Я начинаю понимать это только теперь.
Он назвал сумму золотом, которую готов был принять вместе с городами. Я почти рассмеялся. Даже без золота три города были немыслимой ценой. Добавленная сумма превращала предложение в издевательство, но произнесено оно было совершенно серьёзно.
Тогда я предъявил последнее, что у меня оставалось.
Назвал предельный выкуп, разрешённый Балдуином. Предложил всех дамасских пленников, пятилетнее перемирие, безопасность торговли, возмещение ущерба трём деревням и возвращение захваченного скота. Я добавил к этому право дамасских купцов хранить товары в Акре без пошлины в течение года, хотя такого разрешения у меня не было и Ланфранко наверняка попытался бы меня убить.
Тугтегин выслушал.
— Хорошее предложение.
— Но?
— Но Гервез останется в Дамаске.
— Тогда это не предложение. Вы просто назвали способ объяснить его смерть.
В комнате стало тихо.
Илья перевёл мои слова, хотя в этом не было необходимости.
Тугтегин долго смотрел на меня.
— А твой король назвал способ объяснить, почему не спас своего князя.
Я хотел возразить.
Не смог.
Балдуин знал, что потребует Тугтегин. Гуго тоже догадывался. Вероятно, поэтому посольство возглавил я, а не один из великих баронов королевства. Барон мог оскорбиться, пригрозить, уйти, хлопнув дверью, а потом всю жизнь рассказывать, что сделал всё возможное.
От меня ожидали, что я действительно сделаю всё возможное.
А затем останусь достаточно разумным, чтобы признать поражение.
— Когда? — спросил я.
— Завтра после восхода солнца.
— Его казнят?
— Да.
— Как князя?
Тугтегин понял вопрос.
— Мечом.
Я посмотрел на чашу. Вода в ней оставалась холодной. Даже это показалось мне несправедливым.
— Посольство может покинуть город сегодня, — продолжил Тугтегин. — Моим людям приказано проводить вас до границы.
— Я отправлю гонца. Сам останусь.
— Переговоры окончены.
— Я знаю.
— Тогда зачем?
— Чтобы присутствовать при казни.
Он нахмурился.
— Гервез твой родственник?
— Нет.
— Друг?
— Нет.
— Тогда почему ты хочешь видеть его смерть?
— Не хочу.
— Но останешься.
— Он князь королевства и рыцарь. Он не должен умирать среди одних врагов.
Тугтегин отвёл взгляд к окну.
Внизу проходили солдаты. Из этой комнаты они казались маленькими фигурками, передвигаемыми по расчерченному двору.
— Тебе разрешат присутствовать, — сказал он. — Но только тебе и переводчику.
— Со мной будет священник.
— В твоём посольстве нет священника.
— В Дамаске есть христиане.
Он снова посмотрел на меня.
— Ты просишь многого после того, как отказался от моих условий.
— Теперь я прошу не как посол.
— А как кто?
Я подумал.
— Как человек, которому завтра придётся смотреть ему в глаза.
Тугтегин позвал писца и велел найти христианского священника. Затем разрешил передать мне тело Гервеза после казни.
Это была единственная уступка, которой я добился в Дамаске.
Когда я вернулся в гостевой дом, все ждали во дворе.
Хакон первым увидел моё лицо.
— Нет?
— Нет.
— Сколько?
— Тивериада, Хайфа и Акра.
Пьетро выругался. Марко присвистнул.
Хакон только кивнул. Для человека, привыкшего считать серебро, три города были такой ценой, которую даже не требовалось записывать.
— Когда? — спросил Георгий.
— Утром.
Он тоже кивнул, словно ожидал именно этого.
— Мы уходим? — спросил Пьетро.
— Большая часть посольства — да. Марко немедленно повезёт донесение королю. Пьетро выведет людей за пределы дамасских владений. Хакон и Георгий останутся со мной.
— Тугтегин разрешил?
— Нет. Поэтому вы будете ждать за воротами вместе с отрядом.
Марко нахмурился.
— Почему курьером должен быть я?
— Потому что ты умеешь молчать.
— Эту причину ты уже использовал утром.
— Хорошие причины можно использовать несколько раз.
Мартин принёс принадлежности для письма. Мы сели прямо во дворе. Он записывал быстро, почти не задавая вопросов.
Я сообщил Балдуину условия Тугтегина и перечислил всё, что предложил взамен. Написал, что переговоры закончены и Гервеза казнят на следующее утро. Просить новых распоряжений не имело смысла: даже если бы Марко загнал всех коней на дороге, ответ пришёл бы слишком поздно.
Отдельное письмо я написал Гуго.
«Я предложил всё, что мне было позволено, и ещё немного сверх того. Тугтегин не хотел золота. Он хотел границу, отодвинутую от Дамаска, либо смерть человека, который эту границу не признавал. Первого мы дать не могли. Поэтому он выбрал второе».
В конце я попросил прислать людей навстречу, чтобы принять тело князя.
Марко убрал письма в кожаный футляр и спрятал его под одеждой.
— Что сказать королю, если он спросит, можно ли ещё что-то сделать?
— Правду.
— Какую?
— Уже ничего.
Он хотел задать другой вопрос, но передумал. Мы обнялись. Через час ворота Дамаска закрылись за ним и четырьмя всадниками.
Я смотрел, как они исчезают среди садов, пока последний отблеск света не погас на шлемах.
К Гервезу меня отвели после заката.
На этот раз со мной шёл только Илья. Стража провела нас тем же коридором, открыла ту же дверь и осталась снаружи.
Гервез сидел за столом. Перед ним стояла миска с нетронутой едой.
Увидев меня, он не засмеялся.
— По лицу вижу, что Акру за меня не отдали.
— Не отдали.
— А Хайфу?
— Тоже.
— Жадный у нас король. А Тивериаду?
— Особенно Тивериаду.
Гервез откинулся к стене.
— Значит, три города.
— Ты знал?
— Догадался. Тугтегин спрашивал, какой из портов важнее для Балдуина. Я сказал, что Бейрут. Решил хотя бы немного запутать ему счёт.
— Он выбрал Акру.
— Разумный человек.
— Очень.
— Ненавижу разумных врагов. От глупых хотя бы можно ждать ошибки.
Я сел напротив.
Гервез выглядел хуже, чем накануне. Под глазами легли тени, перевязанная рука почти не двигалась. Но спину он держал прямо.
— Сколько предложил Балдуин?
Я назвал сумму.
Гервез присвистнул.
— Столько я не стоил и в лучшие годы.
— Я добавил пленных и пять лет перемирия.
— Плохо торговался.
— Я ещё добавил торговые льготы в Акре.
— Тогда Ланфранко убил бы тебя раньше, чем Тугтегин меня.
— У меня были такие же опасения.
Он взглянул на нетронутую миску.
— Когда?
— После восхода.
— Быстро.
— Хочешь, чтобы я попросил отсрочку?
— Зачем? Чтобы ещё один день есть это?
Он подвинул миску ко мне. Внутри лежало варёное мясо с чечевицей.
— Выглядит лучше того, чем нас кормили под Антиохией.
— Под Антиохией я был достаточно голоден, чтобы съесть собственный сапог.
— А я однажды съел половину ремня.
— Это многое объясняет.
Гервез улыбнулся, но улыбка быстро исчезла.
— Балдуин правильно сделал.
Я не сразу понял, о чём он.
— Города, — пояснил он. — Он правильно сделал, что не отдал их. Если бы король сдал Акру ради меня, я сам попросил бы Тугтегина отрубить мне голову.
— Не уверен, что потребовалось бы просить.
— Тем лучше. Не люблю напрасных усилий.
Он помолчал.
— Ты действительно сделал всё, что мог?
— Нет.
Гервез поднял бровь.
— Честный ответ.
— Я сделал всё, что мог, не предавая короля.
— Тогда всё.
— Для тебя разница невелика.
— Для королевства — велика. Я ведь был князем, Ансель. Иногда даже помнил об этом.
За дверью прошли стражники. Свет лампы дрогнул от движения воздуха и снова выровнялся.
— Тугтегин позволит привести священника, — сказал я.
— Латинского?
— Какого найдут.
— Значит, придётся исповедоваться человеку, который не поймёт половины моих грехов.
— Возможно, это к лучшему. На все времени уже не хватит.
— Своих тебе тоже хватило бы на долгий разговор.
— Но завтра казнят тебя.
— Вечно ты находишь способ оставить последнее слово за собой.
Он встал и прошёлся по комнате. На третий шаг слегка пошатнулся, но не позволил мне помочь.
— Что будет с Галилеей?
— Решит король.
— Вернёт Танкреду?
— Возможно.
— Тогда передай Балдуину, что это плохая мысль.
— Он наверняка обрадуется совету.
— Пусть отдаст княжество человеку, который умеет считать.
— Хочешь предложить меня?
— Не настолько я зол на Галилею.
Я рассмеялся. Гервез тоже.
Потом он подошёл к окну. За решёткой было видно лишь кусок ночного неба.
— Помнишь, как твой сириец сломал Рено нос?
— Георгий.
— Я помню его имя.
— Сейчас он рыцарь.
— Знаю. Об этом даже здесь слышали.
— Ты тогда хотел, чтобы я его наказал.
— Хотел.
— А теперь?
— Теперь уже поздно.
— Для чего?
— Для извинений.
Он повернулся ко мне.
— И я всё равно не стал бы извиняться.
— Я не сомневался.
— Но передай ему, что удар был хороший.
— Это он и без тебя знает.
— Всё равно передай.
Я кивнул.
Гервез снова сел. Некоторое время мы молчали.
Когда я впервые встретил его, он считал меня человеком, занявшим место, предназначенное для кого-то лучшего: более знатного, более богатого, рождённого в настоящем замке, а не принесённого младенцем к воротам монастыря. Позже мы спорили о сирийцах, о земле, о власти и почти обо всём, о чём способны спорить два человека, вынужденные служить одному королю.
Иногда он ошибался.
Иногда ошибался я.
Хуже всего было то, что порой Гервез оказывался прав, и тогда мне приходилось менять собственные решения, одновременно делая вид, что его советы здесь ни при чём.
— Почему ты остался? — спросил он.
— Посольство ещё не покинуло Дамаск.
— Марко уехал. Я видел из окна всадников.
— Отсюда не видно ворот.
— Зато всё слышно. Ты отправил донесение, а сам остался. Зачем?
— Чтобы присутствовать.
— Не думал, что тебе так хочется увидеть мою смерть.
— Мне тоже.
Он посмотрел на меня, и на этот раз в его лице не было насмешки.
— Я не нуждаюсь в свидетеле.
— Знаю.
— И в утешении.
— На него ты всё равно можешь не рассчитывать.
— Тогда зачем?
Я повторил слова, сказанные Тугтегину:
— Ты не должен умирать среди одних врагов.
Гервез отвернулся.
Несколько мгновений он рассматривал стену, словно там обнаружилось что-то интересное.
— Когда-то я сказал, что тебе не место среди баронов короля.
— Ты говорил это чаще одного раза.
— Значит, у тебя была возможность привыкнуть.
— Боюсь, не получилось.
— Я ошибался.
Он произнёс это очень тихо.
Я мог бы заставить его повторить. В другое время непременно заставил бы.
Но времени у нас больше не было.
— В чём именно? — всё же спросил я.
Гервез посмотрел на меня.
— Не наглей. Одного признания достаточно.
За дверью послышались шаги. Стражник сообщил, что священника привели.
Я поднялся.
— Ансель.
— Что?
— Не рассказывай потом, что перед смертью я стал мудрым, кротким и всем простил.
— Никто не поверит.
— Скажи, что до самого конца я был невыносим.
— Для этого мне даже не придётся лгать.
Он протянул мне руку. Я пожал её осторожно, стараясь не задеть повязку.
— До утра, — сказал Гервез.
И только выйдя в коридор, я понял, насколько нелепо прозвучали эти слова.
Ночью я почти не спал.
Перед рассветом город ненадолго затих. Потом с высоты раздался голос, призывавший мусульман к молитве. Ему ответили другие голоса — ближе, дальше, со стороны мечети Омейядов, из кварталов у стены и откуда-то за садами. Дамаск просыпался медленно, словно волна проходила по крышам.
За мной пришли, когда небо уже посветлело.
Илья ждал во дворе. Он выглядел так, будто тоже не спал.
— Священник был у него?
— До полуночи.
— Гервез что-нибудь передал?
— Только это.
Илья протянул мне небольшой перстень с потемневшей печатью. Я узнал герб Базошей.
— Велел отдать королю.
Я надел перстень на ремешок и спрятал под одеждой.
Нас провели во внутренний двор цитадели. Он был невелик: каменные стены, аркада с трёх сторон, колодец и несколько кипарисов у дальней стены. Землю уже полили водой, чтобы не поднималась пыль.
Толпы не было.
Под аркадой стояли несколько эмиров, двое писцов и вчерашний худой советник. Тугтегин не пришёл. Вместо него присутствовал седой военачальник, перечислявший на переговорах сожжённые деревни.
Палач ждал посреди двора. Рядом с ним лежал широкий меч.
Гервеза вывели без цепей.
Ему дали чистую белую рубаху и тёмный плащ. Волосы он пригладил водой, бороду подрезать не позволил. Шёл сам, чуть прихрамывая. Увидев меня, кивнул, будто мы встретились утром перед обычным военным советом.
Писец прочёл приговор.
В нём говорилось о вторжении, разграбленных землях, убитых подданных Дамаска и отказе короля Иерусалима принять условия освобождения. Илья начал переводить, но Гервез поднял руку.
— Не нужно. Я знаю, чем заканчиваются такие речи.
Седой военачальник спросил, желает ли он сказать что-нибудь перед смертью.
— Желаю, — ответил Гервез. — Но вы всё равно запишете другое.
Илья перевёл.
Один из писцов опустил глаза. Второй продолжал смотреть на Гервеза.
Ему предложили повязку.
— Нет.
Палач указал место, где следовало встать на колени.
Гервез снял плащ и протянул его стражнику. Потом посмотрел на меч, проверяя, хорошо ли заточено лезвие.
— Надеюсь, он умеет им пользоваться, — сказал он мне.
— Если нет, я обязательно подам жалобу.
— Всегда знал, что на тебя можно положиться.
Он встал на колени.
Палач занял место у него за спиной. Во дворе стало так тихо, что я услышал плеск воды в желобе у стены.
Гервез посмотрел на меня.
В его лице больше не было ни страха, ни насмешки. Только усталость человека, которому уже нечего доказывать.
— Когда станешь писать об этом, — сказал он, — сделай меня немного выше.
— Для этого придётся переписать всю твою жизнь.
Он засмеялся.
Палач поднял меч.
Я думал, что навсегда запомню удар.
Но, когда теперь вспоминаю то утро, я слышу только смех Гервеза де Базоша — человека, которого мне много раз хотелось ударить, несколько раз хотелось убить и которого однажды я не сумел спасти.
