Начало июля 1224 года. Окрестности Жи, Франция.
Вышка
Французы выбрали хорошее место для сражения. Это Олаф Ярославич понял ещё во время первой разведки. Между небольшими речками Эпиньер и Аннэн поднимался пологий холм, на вершине которого стояло аббатство Жи. Именно здесь Людовик VIII расположил свою сорокапятитысячную армию. С возвышенности открывался прекрасный вид на поле, а обе речки затрудняли обход флангов. Англичанам, если бы они решили атаковать, пришлось бы наступать вверх по склону, под ударами французских лучников и арбалетчиков, а затем столкнуться с многочисленной пехотой и рыцарской конницей.
Гуго де Лузиньян явно не зря изучал местность. Олаф даже мысленно похвалил противника. Впрочем, признавать достоинства чужого плана ещё не означало намереваться действовать так, как рассчитывал его создатель.
Утром 2 июля Олаф приказал собрать плотников.
— Мне нужна вышка, — объявил он.
Боян Вышатич, которому предстояло руководить работами, уточнил:
— Какая именно?
— Высокая. На четырёх крепких опорах, с помостом наверху. Чтобы могли стоять несколько человек. И лестницу сделайте хорошую.
— Насколько высокую?
— Насколько сможете, только чтобы не рухнула.
Присутствовавший при разговоре Генрих удивлённо посмотрел на своего полководца.
— Олаф, зачем тебе вышка?
— Наблюдать за полем боя.
— А с земли разве не видно?
— Видно, ваше величество. Вон холм, вон французы. Но когда начнётся сражение, между нами будет несколько десятков тысяч людей. Поднимется пыль, появятся обозы, раненые, бегущие лошади. С земли я перестану понимать, что происходит даже в нескольких сотнях шагов. А мне нужно видеть всё поле, насколько это возможно.
— Ты собираешься командовать оттуда?
— По крайней мере, в начале сражения. Когда придётся вводить резервы, нужно знать, куда их направлять.
Генрих посмотрел на французские позиции.
— А у Людовика уже есть целый холм.
— Вот именно. Не вижу причин предоставлять ему ещё и это преимущество.
— Хорошо. Стройте.
Боян некоторое время прикидывал, сколько потребуется дерева.
— После Буржа осталось немало балок от осадных машин. Можно использовать их.
— Используй. И сделай ограждение на помосте, — добавил Олаф. — Не хочу свалиться оттуда, когда начнётся сражение.
— А если французы станут стрелять по вышке? — спросил Генрих.
— Поставим её за нашими рядами. На таком расстоянии, чтобы до неё не доставали. А если Людовик решит специально послать за мной своих рыцарей, ему сначала придётся пройти через всю нашу армию.
— Надеюсь, до этого не дойдёт.
— Я тоже. У меня на этот день другие планы.
Работы заняли почти двое суток. К вечеру 3 июля над английским лагерем поднялась деревянная башня с широким помостом. На неё вела крутая лестница, а четыре опоры были укреплены поперечными балками. Сооружение выглядело несколько неуклюже, зато было прочным. Олаф лично поднялся наверх, прошёлся по помосту, проверяя, не раскачивается ли он, и остался доволен.
Отсюда действительно открывался отличный обзор. Были видны английские боевые порядки, пространство перед ними, французский холм и даже часть лагеря возле аббатства. Конечно, заглянуть за возвышенность вышка не позволяла, но и этого было вполне достаточно.
— Принесите сюда карту и небольшой стол, — распорядился Олаф. — И несколько тяжёлых камней, чтобы ветер не унёс пергамент.
Боян усмехнулся.
— Может, ещё кресло поставить?
— Не надо. Я здесь работать собираюсь.
— А поесть?
— Поем после победы.
— Значит, если проиграем, останешься голодным?
— Вот поэтому я и собираюсь победить.
План Гуго
3 июля 1224 года. Французский лагерь у аббатства Жи.
Вечером накануне сражения в шатре Людовика VIII собрался военный совет. Кроме короля присутствовали Гуго де Лузиньян, Тибо IV Шампанский и Амори VI де Монфор. На большом столе лежала карта местности, а рядом стояли несколько кувшинов с вином и блюда с почти нетронутым ужином. Разговор предстоял серьёзный. Сорокапятитысячная французская армия занимала холм у аббатства Жи, между речками Эпиньер и Аннэн, и теперь всем хотелось понять, каким образом англичане собираются её атаковать. Во всяком случае, Людовик не сомневался, что они непременно попытаются это сделать.
— Итак, господа, — начал король, — завтра мы наконец дадим Генриху сражение. Хочу услышать ваши предложения. Как будем действовать?
— Я предлагаю ничего не делать, — ответил Гуго.
Людовик удивлённо посмотрел на него.
— Как это ничего?
— Очень просто, ваше величество. Мы останемся здесь, на холме, и будем ждать.
— Чего?
— Когда англичане пойдут на нас.
Амори де Монфор нахмурился.
— А если не пойдут? Мы так и будем сидеть здесь, пока не закончится продовольствие?
— Не думаю, что нам придётся ждать настолько долго.
— Почему ты так уверен? — спросил Тибо.
Гуго указал на карту.
— А зачем англичанам наступать? Подумайте, господа, зачем они вообще переправились на этот берег Йевра? Могли бы сидеть и дальше за этой проклятой рекой. Мы ведь ничего не могли с ними сделать. У них был высокий берег, город, укрепления и лучники. Мы потратили несколько дней, пытаясь найти переправу, и ничего не добились. А теперь они сами восстановили мост, перешли реку и пришли сюда. Для чего?
— Чтобы дать нам сражение, — ответил Людовик.
— Именно. Значит, у Олафа есть план победы. Вот и посмотрим, что он придумал.
— И ради этого ты предлагаешь стоять на холме? — спросил Амори.
— Да. Потому что здесь у нас есть все преимущества, а у англичан почти никаких. Посмотрите на местность. Наши фланги прикрывают две речки. Перед нами открытое поле, за которым расположилась армия Генриха. Чтобы атаковать нас, им придётся подниматься по склону. Их пехота устанет ещё до столкновения, а конница не сможет набрать достаточную скорость для сильного удара. Мы же будем стоять на месте и ждать, когда противник сам приблизится к нашим рядам.
Тибо некоторое время рассматривал карту, затем кивнул.
— Действительно, положение у нас хорошее. Но ведь можно воспользоваться нашим превосходством в коннице и атаковать первыми.
— Ни в коем случае, — решительно ответил Гуго. — При любой нашей атаке мы попадём под удар английских лучников. Вы забыли Бугуэн?
В шатре наступила короткая тишина.
— Я ничего не забыл, — мрачно произнёс Людовик.
— Тогда вы понимаете, о чём я говорю. У Ламбона мы уже пытались решить сражение ударом рыцарской конницы. Англичане заставили нас наступать там, где им было удобно, встретили стрелами, а потом ударили с тыла. Я не собираюсь второй раз наступать на те же грабли.
— Но теперь у нас пятнадцать тысяч всадников, — заметил Амори. — В прошлый раз было значительно меньше.
— И что это меняет? Если Олаф выставит перед своими лучниками заграждения, нам придётся атаковать под обстрелом. Чем больше рыцарей мы пошлём, тем больше потеряем. А если он снова подготовил какую-нибудь ловушку, то численное превосходство нам не поможет.
— Значит, конница вообще не будет участвовать в сражении? — спросил Тибо.
— Напротив. Я рассчитываю, что именно она принесёт нам победу. Но только если мы используем её правильно.
Гуго передвинул несколько деревянных фигурок на карте.
— Главная сила англичан — лучники. Именно они разбили нас в прошлом году. Именно они не позволили нам переправиться через Йевр. Пока эти люди стоят за своей пехотой и укреплениями, добраться до них очень трудно. Но если Олаф захочет атаковать наш холм, ему придётся вывести лучников на открытое поле. И вот тогда мы сможем достать их кавалерией.
Людовик заинтересованно наклонился над картой.
— То есть ты предлагаешь дождаться, пока они подойдут поближе, а затем бросить на них рыцарей?
— Не сразу. Пусть англичане начнут наступление. Пусть их пехота поднимется по склону и завяжет бой с нашей. Лучникам придётся двигаться следом, иначе они не смогут поддерживать своих. А когда они окажутся достаточно далеко от собственных укреплений, мы ударим по ним конницей. На открытом поле лучник почти беззащитен перед рыцарем.
— Если успеем до них добраться, — заметил Тибо.
— Поэтому и не следует атаковать слишком рано. Пусть неприятель сам сократит расстояние. У нас пятнадцать тысяч всадников, господа. Пятнадцать тысяч! Если хотя бы половина из них доберётся до английских лучников, от тех ничего не останется.
Амори наконец улыбнулся.
— Вот это уже мне нравится.
— А мне нравится ещё больше, что для этого не нужно штурмовать английские позиции, — продолжил Гуго. — Мы заставим их покинуть свои укрепления и атаковать нас. И будем молиться Господу, чтобы Олаф действительно вывел лучников в поле.
Людовик некоторое время молчал, разглядывая расставленные на карте фигурки.
— А пехота? Ты ведь столько времени заставлял её учиться сражаться против лучников.
— И не напрасно. Она будет стоять на холме. Если англичане начнут обстрел, наши люди прикроются щитами. Мы уже убедились на учениях, что плотный строй способен выдержать даже сильный поток стрел. Потери, конечно, будут, но не настолько большие, чтобы заставить нас покинуть позицию. Главное — не поддаваться на провокации.
— А если англичане атакуют пехотой? — спросил Тибо.
— Тогда наша пехота встретит их на склоне. Причём с преимуществом высоты. Пусть попробуют выбить нас отсюда.
— А если Олаф вообще не станет наступать? — снова спросил Амори.
Гуго развёл руками.
— Тогда мы будем ждать.
— Сколько?
— Столько, сколько потребуется. Он сам пришёл сюда. Не мы переправлялись через Йевр, чтобы искать сражения. Это Генрих и Олаф оставили удобные позиции у Буржа и двинулись за нами. Значит, они чего-то хотят. Вот пусть и покажут, чего именно.
Людовик откинулся на спинку кресла.
— Мне не очень нравится мысль о том, что мы будем просто стоять и смотреть, как англичане готовятся к атаке.
— Ваше величество, — ответил Гуго, — вы хотели генерального сражения. Теперь оно у нас будет. Но нет никакой необходимости помогать противнику победить нас. Мы выбрали хорошее место. Пусть Олаф думает, как нас отсюда выбить.
— А если он всё-таки найдёт способ?
— Тогда будем действовать по обстоятельствам. Но я предпочитаю встретить его замысел здесь, на холме, а не бросать нашу армию вперёд, не зная, что он приготовил.
Король посмотрел на Тибо.
— Что скажешь?
— Я согласен с Гуго. Наши позиции слишком хороши, чтобы добровольно от них отказываться. Если англичане хотят сражения, пусть наступают.
— Амори?
— Я предпочёл бы атаковать. Но после Бугуэна не стану спорить. Я там не был.
Людовик некоторое время барабанил пальцами по столу, затем кивнул.
— Хорошо. Значит, остаёмся на холме. Пехота держит позиции, конница ждёт приказа. Никто не начинает наступления без моего разрешения.
— Именно так, ваше величество, — ответил Гуго.
— И если англичане выведут лучников в поле…
— Тогда, государь, я надеюсь, мы наконец заставим их пожалеть об этом.
На этом совет закончился. Военачальники разошлись по своим отрядам, чтобы отдать последние распоряжения. Людовик ещё некоторое время оставался в шатре, изучая карту. Впервые за последние недели он чувствовал, что инициатива постепенно переходит в его руки. Англичане сами пришли к Жи, сами расположились перед французской армией и теперь должны были решать, как атаковать хорошо укреплённый холм.
Гуго де Лузиньян тоже был доволен. Его план основывался на простом расчёте: английская армия не сможет победить, не покинув своих позиций, а любое наступление заставит её лучников оказаться на открытом поле, где французская конница получит возможность наконец добраться до них. Если же Олаф решит атаковать одной пехотой, французам будет достаточно удерживать склон.
Было лишь одно обстоятельство, которого Гуго не знал.
Он видел Чёрных клобуков, сражался против них и хорошо представлял, на что способны эти степные всадники. Но о прибытии Котяна с пятью тысячами половцев ему ещё никто не сообщил. Гуго готовился к встрече с английскими лучниками, которых нужно было заставить выйти из-за своих укреплений. Он даже не подозревал, что Олаф теперь располагает ещё одной огромной силой лучников — конных, способных приблизиться к французским позициям, осыпать их стрелами и уйти прежде, чем тяжёлая конница успеет нанести удар.
Именно эта неизвестная Гуго сила должна была на следующее утро поставить под угрозу весь его тщательно продуманный план.
Карусель
3 июля 1224 года. Английский лагерь у Жи.
На следующий день Генрих поднялся на наблюдательную вышку, построенную по приказу Олафа. С её помоста открывался прекрасный вид на французские позиции. Холм у аббатства Жи был почти целиком покрыт синими знамёнами, шатрами и плотными рядами воинов. Между речками Эпиньер и Аннэн стояла сорокапятитысячная армия Людовика VIII. Французы расположились основательно, явно рассчитывая принять сражение именно здесь. Их фланги прикрывали речки, а перед позициями простиралось открытое поле, по которому англичанам пришлось бы наступать под обстрелом, а затем подниматься вверх по склону.
Генрих некоторое время молча рассматривал неприятеля, затем повернулся к Олафу.
— Ну что, Олаф, ты собираешься штурмовать этот холм?
— Нет, ваше величество.
— Совсем?
— Совсем.
— Тогда как мы собираемся победить? У французов очень сильная позиция. Если мы пойдём на них в лоб, то потеряем множество людей ещё до того, как доберёмся до их рядов.
— Именно поэтому мы и не пойдём на них в лоб. Нужно заставить французов самих спуститься на равнину.
— А если они не захотят?
— Захотят. Нужно только сделать так, чтобы оставаться на холме им стало гораздо неприятнее, чем покинуть его.
Генрих посмотрел на Олафа с любопытством.
— И как ты собираешься этого добиться?
— Сейчас увидишь.
Олаф приказал позвать Котяна. Вскоре новый граф Пуату появился возле вышки в сопровождении Тогрул-шаха, Юрия и нескольких половецких военачальников. Почти одновременно подошёл Алтун, командовавший Чёрными клобуками. Котян с интересом осмотрел деревянное сооружение, на котором находились король и его полководец.
— Это ты для себя построил? — спросил он Олафа.
— Для себя.
— Высоко забрался.
— Отсюда лучше видно.
— А с коня разве плохо?
— С коня я вижу то, что происходит передо мной. А отсюда вижу всё поле.
— Ну, тебе виднее. Я бы предпочёл коня.
— Сегодня у тебя будет такая возможность.
Котян сразу оживился.
— Наконец-то будем сражаться?
— Будем. Но сначала мне нужно, чтобы вы с Алтуном немного подразнили французов.
— Это мы умеем, — усмехнулся хан.
Олаф развернул на столе карту и показал на французский холм.
— Видите их пехоту? Она стоит на очень удобной позиции. Если мы начнём наступление, нам придётся подниматься по склону под стрелами, а затем атаковать плотные ряды. Я не собираюсь губить людей ради удовольствия Людовика. Поэтому наша задача — заставить французов самих спуститься с холма.
— И что ты предлагаешь? — спросил Тогрул-шах.
— Котян возьмёт свои пять тысяч половцев, Алтун — две тысячи клобуков. На рассвете вы выедете перед французскими позициями и начнёте обстреливать их пехоту. Подходите на расстояние уверенного выстрела, выпускайте стрелы, отходите, разворачивайтесь и снова сближайтесь. Действуйте непрерывно, сменяя друг друга. Пока одни стреляют, другие готовятся к следующему заходу. Пусть французы не могут ни спокойно стоять, ни перестроиться, ни даже снять щиты.
Котян посмотрел на холм, прикидывая расстояния.
— А если они пошлют на нас конницу?
— Немедленно отходите. Не принимайте боя. Пусть рыцари гонятся за вами. Если они приблизятся к нашим позициям, их встретят нортумбрийские лучники.
— А потом мы возвращаемся?
— Именно. Как только французская конница отступит, снова выезжаете к их пехоте и продолжаете обстрел.
Алтун кивнул.
— Значит, будем водить их туда и обратно, пока им не надоест?
— Пока не надоест их королю, — поправил Олаф. — Мне нужно, чтобы Людовик сам приказал пехоте наступать.
Тогрул-шах задумчиво посмотрел на французские ряды.
— А если они всё-таки останутся на холме?
— Продолжайте стрелять.
— Пока не кончатся стрелы?
— Пока не кончится их терпение.
Котян рассмеялся.
— Хороший план. Мне нравится. Мы в степи так часто делали. Только обычно противник сам бросался за нами, не дожидаясь приказа.
— Французы тоже могут броситься, — ответил Олаф. — Но я надеюсь, что их командиры окажутся достаточно разумными, чтобы не отправлять всю армию в погоню за конными лучниками. Нам нужно другое: пусть сначала попытаются прогнать вас рыцарями, потеряют людей, а затем поймут, что единственный способ прекратить обстрел — двинуть вперёд пехоту.
— А когда пехота пойдёт? — спросил Алтун.
— Тогда немедленно прекращаете обстрел и отъезжаете в тыл нашей армии. Людям дать отдохнуть, коней напоить и накормить. Пополнить колчаны. Впереди будет ещё одно дело, гораздо важнее первого.
Котян внимательно посмотрел на Олафа.
— Значит, ты собираешься использовать нас дважды?
— Возможно, и трижды. Всё будет зависеть от того, как поведут себя французы.
— А если их рыцари всё-таки сумеют нас догнать?
— Тогда постарайтесь не дать им такой возможности. У вас лёгкие кони, вы умеете стрелять на скаку и гораздо лучше приспособлены к подобной войне. Но помните: мне нужны живые всадники, а не герои, погибшие у подножия французского холма.
Котян усмехнулся.
— Олаф, я ведь не вчера впервые сел на коня.
— Знаю. Именно поэтому и поручаю это тебе.
Генрих, до этого молча слушавший разговор, вмешался:
— А наша пехота? Что она будет делать, пока половцы обстреливают французов?
— Стоять на месте и ждать. Лучники тоже. Их задача — встретить французскую конницу, если та слишком увлечётся преследованием. А когда пехота Людовика начнёт наступать, наши лучники откроют по ней огонь.
— Но ведь французы готовились к этому, — заметил король. — Разведчики сообщали, что Гуго специально обучал своих пехотинцев действовать против лучников.
— Я об этом помню. И не рассчитываю, что одними стрелами мы сумеем остановить всю французскую армию.
— Тогда что же ты задумал?
Олаф посмотрел на французский холм, где под утренним солнцем блестели тысячи шлемов и наконечников копий.
— Людовик привёл сюда пятнадцать тысяч всадников. Он считает их главной силой своей армии. Я хочу, чтобы они вступили в бой не тогда, когда это будет удобно ему, а тогда, когда это понадобится нам.
— И ты думаешь, что сможешь заставить его?
— Думаю, что смогу создать для этого подходящие обстоятельства.
Генрих снова посмотрел на холм. Французы стояли спокойно, уверенные в прочности своих позиций. С такого расстояния казалось, что ничто не способно заставить эту огромную армию покинуть удобную возвышенность.
— А если Людовик окажется терпеливее, чем ты рассчитываешь?
— Тогда Котяну придётся потратить больше стрел.
— И всё?
— Пока всё.
Котян, слушавший разговор, довольно кивнул.
— Мне нравится твоя война, Олаф. Сначала мы стреляем, потом отдыхаем, а потом снова сражаемся.
— Только не перепутай порядок.
— Не перепутаю.
— И ещё одно, — добавил Олаф. — Никаких самостоятельных атак на французские ряды. Даже если покажется, что они дрогнули. Ваша задача не разбить пехоту, а заставить её покинуть холм.
— Понял.
— Алтун?
— Понял. Будем держаться рядом с половцами и действовать по их сигналам.
— Хорошо. Тогда готовьтесь. На рассвете начинайте.
Котян уже собирался уходить, но вдруг остановился и посмотрел на вышку.
— А ты всё с неё будешь смотреть?
— Пока не придётся спуститься.
— Ну, смотри внимательно. Мы постараемся устроить хорошее представление.
— Постарайтесь, — ответил Олаф. — От этого представления зависит, где завтра будет сражаться вся наша армия.
Когда степные военачальники ушли, Генрих ещё некоторое время оставался на помосте. Он смотрел на французский холм, пытаясь представить, как семь тысяч всадников будут кружить перед сорока пятью тысячами неприятелей, осыпая их стрелами.
— Олаф, — наконец произнёс он, — а ведь Гуго наверняка понимает, что мы хотим выманить его с холма.
— Конечно, понимает.
— Тогда почему он должен поддаться?
— Потому что понимать замысел противника и иметь возможность ему помешать — не одно и то же. Гуго может приказать своим людям стоять под стрелами. Но долго ли они выдержат? И что скажет Людовик, когда увидит, как его солдаты гибнут, не имея возможности даже приблизиться к неприятелю?
— Ты рассчитываешь на нетерпение короля?
— И на стрелы Котяна. Одного нетерпения может оказаться недостаточно.
Генрих медленно кивнул.
— Значит, завтра всё начнётся с половцев.
— Да. Французы ждут, что мы пойдём на их холм. А вместо этого к ним приедут семь тысяч конных лучников.
— И Гуго об этом знает?
Олаф улыбнулся.
— О клобуках знает. А вот о пяти тысячах Котяна, думаю, пока даже не подозревает.
Король посмотрел на французские позиции и впервые за всё утро улыбнулся.
— Тогда завтра его ждёт неприятный сюрприз.
— Надеюсь, первый из нескольких.
Битва при Жи
4 июля 1224 года. Раннее утро.
Солнце едва поднялось над горизонтом, когда перед английскими позициями появились первые половецкие всадники. За ними двигались всё новые отряды, и вскоре на равнине собралось семь тысяч конных воинов — пять тысяч людей Котяна и две тысячи Чёрных клобуков Алтуна. Над их головами развевались бунчуки, среди которых особенно выделялись знаки самого хана и его ближайших военачальников. Красные накидки, выданные перед сражением, делали степняков хорошо заметными даже издалека.
Французы наблюдали за их построением с вершины холма. Людовик стоял рядом с Гуго, Тибо и Амори. Внизу степная конница разделилась на несколько больших групп и начала движение вдоль французских позиций.
— Капюшоны, — произнёс Людовик.
— Не только, — ответил Гуго. — Похоже, Генрих получил подкрепление. Посмотрите, сколько их.
— Тысяч пять?
— Больше. Думаю, около семи.
— И что они собираются делать?
— Скоро узнаем.
Ответ последовал довольно быстро. Степняки приблизились к французским рядам, развернулись боком к противнику и начали стрелять. Первая волна стрел ударила по щитам, шлемам и кольчугам. Французская пехота немедленно сомкнула ряды, подняла щиты и приготовилась выдержать обстрел. Именно этому её учили последние месяцы.
Однако вскоре выяснилось, что учебные стрельбы и настоящее сражение — вещи совершенно разные.
Половцы не стояли на месте. Они двигались вдоль французских рядов, постоянно меняя направление, сближаясь и отходя. Одни всадники выпускали стрелы, другие в это время готовили новые, третьи уже разворачивались для следующего захода. Клобуки действовали так же, и вскоре перед французскими позициями образовалась огромная движущаяся карусель. Стрелы летели почти непрерывно. Большинство действительно застревало в щитах или отскакивало от железных шлемов, но часть находила незащищённые места. Люди падали, их место занимали следующие, а над рядами раздавались крики раненых.
— Держать строй! — кричали французские десятники. — Щиты выше! Не разбегаться!
Пехота держалась. Обучение Гуго приносило плоды. Но каждая новая волна стрел уносила несколько жизней, и никто не мог сказать, сколько ещё продлится этот обстрел.
Людовик наблюдал за происходящим всё мрачнее.
— Лузиньян, если так пойдёт, к вечеру у нас не останется пехоты.
Гуго посмотрел на Амори.
— Амори, убери их с поля.
Тот кивнул и направился к своим рыцарям.
Через несколько минут французская конница двинулась вперёд. Сначала рысью, затем всё быстрее, пока склон не загрохотал под копытами тысяч лошадей. Рыцари опустили копья, рассчитывая смять лёгкую степную конницу одним ударом.
Но половцы не стали ждать столкновения.
Едва французы приблизились, степняки развернули коней и понеслись прочь. При этом многие продолжали стрелять, оборачиваясь в седле. Французские рыцари пытались догнать их, но тяжёлые боевые кони быстро уставали, а расстояние до противника почти не сокращалось. Когда же преследователи приблизились к английским позициям, по ним ударили нортумбрийские лучники.
Стрелы посыпались с такой силой, что Амори немедленно приказал трубить отход. Французская конница повернула назад, оставив на поле убитых и раненых людей и лошадей.
Половцы дождались, пока рыцари вернутся на холм, и снова приблизились к французской пехоте.
Карусель возобновилась.
Вторая атака Амори оказалась ничуть не удачнее первой. Степняки снова отступили, увлекая за собой французов, а английские лучники вновь встретили преследователей стрелами. На этот раз Амори повернул конницу раньше, но потерь избежать не удалось.
Вернувшись к королю, он даже не стал скрывать раздражения.
— Ваше величество, ещё пара таких атак, и мы останемся не только без пехоты, но и без кавалерии!
— И что ты предлагаешь? — спросил Людовик.
— Либо стоять и ждать, пока эти проклятые Капюшоны расстреляют наших людей, либо наконец начать настоящее сражение!
Гуго молчал. Он понимал, чего добивается Олаф, но другого выхода уже почти не видел. Если французская армия останется на холме, обстрел продолжится. Если конница снова попытается прогнать степняков, она лишь понесёт новые потери. Атаковать неприятеля одной кавалерией было ещё хуже.
Людовик посмотрел на Лузиньяна.
— Пехота готова?
— Готова, государь.
— Тогда пусть наступает.
Гуго медленно кивнул.
— Передайте приказ. Всем пехотным полкам начать общее наступление. Держать строй, щиты не опускать. Конница остаётся в резерве.
Над французскими позициями протрубили рога. С вершины холма начали спускаться огромные массы пехоты, разделённые на отдельные полки. Синие сюрко и щиты постепенно заполнили весь склон. Движение было медленным, но уверенным. Люди держались плотными рядами, прикрываясь большими щитами, и не обращали внимания на продолжавшийся обстрел.
С английской вышки Олаф наблюдал за ними с явным удовлетворением.
— Вот теперь начинается.
Он повернулся к стоявшему рядом гонцу.
— Передай Котяну и Алтуну: отходить за наши позиции. Людям дать отдохнуть, коней напоить. И чтобы никто не вздумал продолжать перестрелку.
— Слушаюсь.
Генрих посмотрел на приближающуюся французскую пехоту.
— Они действительно идут.
— Конечно. Им надоело стоять под стрелами.
— И что теперь?
— Теперь пусть наши лучники покажут, на что способны.
Когда французы подошли на расстояние уверенной стрельбы, нортумбрийцы открыли огонь. Тысячи стрел поднялись над английскими рядами и обрушились на наступающую пехоту. Но на этот раз привычного результата не последовало. Французы подняли щиты, сомкнулись ещё плотнее и продолжили движение. Стрелы застревали в дереве, разбивались о металлические умбоны, скользили по шлемам и кольчугам. Конечно, люди гибли и получали ранения, но потери оказались гораздо меньше тех, на которые рассчитывал Олаф.
— Хорошо их научили, — заметил Боян.
— Вижу, — ответил Олаф.
— Может, приказать лучникам стрелять чаще?
— Они и так стреляют достаточно часто. Дело не в этом.
Французская пехота продолжала приближаться. Когда до английских рядов оставалось несколько десятков шагов, лучники начали прекращать стрельбу. Теперь они рисковали поражать собственных людей, стоявших впереди.
Около полудня две армии столкнулись.
Удар был страшным. Тысячи щитов сошлись с глухим треском, копья ломались, мечи и топоры находили незащищённые места. Французская пехота превосходила английскую числом, но англичане стояли плотно и не собирались уступать. Передние ряды рубились почти вплотную, задние подталкивали товарищей, стараясь продавить неприятельский строй. Раненые падали под ноги, а на их место немедленно становились другие.
Прошёл час, затем второй, но ни одна сторона не могла добиться решающего преимущества. Французы местами теснили англичан, однако те быстро восстанавливали положение. Англичане предпринимали встречные атаки, но французские полки выдерживали их. На всём протяжении линии шла тяжёлая, изнурительная рубка, в которой невозможно было определить победителя.
Генрих, стоявший возле вышки, всё чаще поглядывал на Олафа.
— Долго это ещё будет продолжаться?
— Пока кто-нибудь не устанет.
— А если первыми устанут наши?
— Поэтому я и не собираюсь ждать.
Олаф подозвал гонца.
— Передай Котяну, Алтуну и нашим рыцарям: готовиться к атаке. Вся конница идёт в обход правого фланга французской пехоты. Цель — выйти ей в тыл.
— Вся?
— Вся. Около десяти тысяч всадников. Пора заканчивать.
Король и хан
Когда огромная масса английской конницы появилась на фланге сражающейся пехоты, Людовик сначала даже обрадовался. Он давно ждал, когда Олаф решится ввести в бой своих всадников. Теперь перед французами открывалась возможность использовать главное преимущество их армии — пятнадцать тысяч рыцарей и конных воинов, до сих пор остававшихся в резерве.
— Вот они! — воскликнул король. — Наконец-то!
Гуго внимательно смотрел на приближающегося противника. Английская конница двигалась широкой массой. Впереди и по сторонам шли степняки, в центре виднелись плотные ряды рыцарей. Красные сюрко делали всю эту массу необычайно пёстрой на фоне зелёного поля, но вместе с тем позволяли легко отличать своих от французов.
— Похоже, Олаф решил ударить нам в тыл, — сказал Гуго.
— Значит, мы ударим ему навстречу!
Людовик приказал седлать коня. Вскоре он уже находился впереди французской кавалерии вместе с Гуго, Тибо Шампанским и Амори де Монфором. Среди многочисленных рыцарей, готовившихся к атаке, находился и Этьен де Бриенн. Молодой человек поправил ремень щита, проверил крепление шлема и крепче сжал копьё. Он не знал, чем закончится предстоящее столкновение, но надеялся, что на этот раз французские рыцари сумеют доказать своё превосходство.
Людовик поднял меч.
— За Францию! За короля!
Тысячи всадников ответили ему криком. Затем французская конница двинулась вперёд.
Сначала шагом, потом рысью, затем галопом. Земля загудела под копытами. Пятнадцать тысяч всадников представляли собой силу, способную смять почти любого противника, и Людовик не сомневался, что англичане не выдержат удара. Десять тысяч неприятельских кавалеристов, значительная часть которых состояла из лёгкой степной конницы, должны были уступить тяжеловооружённым французским рыцарям.
Однако за несколько мгновений до столкновения произошло неожиданное.
Половцы, шедшие впереди английских рыцарей, внезапно разделились на две большие группы. Одна ушла вправо, другая влево, освобождая пространство перед тяжёлой конницей. Затем степняки развернулись и начали стрелять по французским всадникам с флангов.
Стрелы били по лошадям, попадали в лица, руки и ноги рыцарей, находили щели в доспехах. Французский строй начал терять плотность ещё до столкновения. Одни всадники пытались уклониться от обстрела, другие ускоряли коней, надеясь скорее добраться до противника. Но главная масса продолжала движение вперёд.
В центре английского строя, рядом с рыцарями, шли Котян, Тогрул-шах и Юрий. Хан не собирался участвовать в обстреле. Он хотел встретить французскую конницу лицом к лицу.
Две лавины сближались.
Котян давно привык к подобным мгновениям. За свою жизнь он участвовал в бесчисленных степных схватках, сражался с русскими князьями, монголами, сельджуками и множеством других противников. Он умел оценивать движение всадника по тому, как тот держал поводья, как сидел в седле и куда направлял оружие. Теперь перед ним приближался рыцарь в богатом синем сюрко, вооружённый тяжёлым копьём. Котян не знал, кто это. Он видел лишь хорошо снаряжённого противника, явно привыкшего к турнирным схваткам.
Это был Людовик VIII.
Хан направил коня так, чтобы оказаться справа от французского рыцаря. Людовик заметил его и приготовился нанести удар копьём, однако в последний момент Котян резко изменил направление и начал уходить под левую руку противника. Теперь французу пришлось переносить тяжёлое копьё через шею коня, пытаясь направить его на неожиданно изменившую положение цель.
Именно этого Котян и добивался.
На короткое мгновение рыцарь раскрылся. Его щит сместился, рука с копьём оказалась занята, а грудь осталась недостаточно защищённой.
Котян метнул своё лёгкое степное копьё.
Расстояние было ничтожным. Бросок получился коротким, но исключительно сильным и точным. Железный наконечник ударил в грудь Людовика, пробил кольчугу и вошёл глубоко в тело, поразив сердце.
Король умер почти мгновенно.
Его руки разжались, тяжёлое копьё выпало, а тело начало заваливаться набок. Ещё несколько скачков конь продолжал нестись вперёд, прежде чем Людовик окончательно выскользнул из седла и рухнул на землю.
Котян уже выхватил саблю, готовясь встретить следующего противника, но сражаться ему больше не пришлось.
Французская кавалерия начала отступать.
Сначала повернули отдельные всадники, затем небольшие группы. Вскоре движение охватило целые отряды. Рыцари из задних рядов, ещё не успевшие вступить в бой, разворачивали коней и уходили прочь. Некоторые пытались пробиться обратно через собственные ряды, создавая страшную неразбериху.
Причина этого неожиданного бегства заключалась не только в гибели короля, о которой большинство ещё ничего не знало.
Почти половина французских рыцарей уже побывала в английском плену после предыдущих сражений. Их отпустили за выкуп и под письменные обязательства, согласно которым повторное попадание в плен грозило потерей владений. Пока речь шла о победе, эти расписки казались неприятной, но далёкой угрозой. Теперь же, когда французская конница столкнулась с английскими рыцарями, а с обоих флангов её осыпали стрелами половцы, многие вспомнили о своих обязательствах.
Для них вопрос стоял уже не о славе и не о победе.
Они могли потерять всё.
И потому, едва появилась возможность уйти, они воспользовались ею.
Бегство быстро превратилось в обвал. Рыцари, ещё несколько мгновений назад уверенные в своём превосходстве, покидали поле боя целыми отрядами. Их примеру следовали те, кто прежде не собирался отступать, но теперь видел, что остаётся без поддержки. Попытки отдельных командиров остановить бегущих ни к чему не приводили.
Французская кавалерия, гордость королевства, исчезала с поля боя.
Половцы некоторое время преследовали бегущих, стреляя им вслед, но вскоре Котян приказал возвращаться. Главная задача была выполнена. Теперь требовалось завершить разгром оставшейся французской армии.
Аркан
Гуго де Лузиньян не видел гибели Людовика. В тот момент, когда Котян метнул своё копьё, граф Ангулемский находился в самой гуще кавалерийской схватки.
Первого английского рыцаря он выбил из седла точным ударом копья. Второй попытался атаковать его справа, но Гуго успел повернуть коня и нанёс удар в грудь противника. Наконечник пробил кольчугу, однако копьё застряло в теле падающего всадника, и Лузиньяну пришлось выпустить древко.
Он выхватил меч.
Следующий англичанин ударил его копьём в щит, но Гуго сумел отвести наконечник и проскочить мимо. Ещё один рыцарь попытался достать его сбоку, однако француз успел отклониться и отбил удар мечом.
Когда непосредственная опасность миновала, Гуго оглянулся.
И не поверил своим глазам.
Позади него не было французской конницы.
Вернее, отдельные французские всадники ещё сражались, но основная масса рыцарей уже уходила прочь. Тысячи коней неслись обратно к холму и дальше, к дорогам, ведущим на север. Англичане преследовали их, а по сторонам двигались половцы, осыпая бегущих стрелами.
— Что за дьявольщина?! — вырвалось у Лузиньяна.
Он попытался повернуть коня и найти короля, но вместо Людовика увидел приближающихся степняков. Несколько всадников окружили его полукольцом, явно собираясь атаковать.
Гуго приготовил меч.
Однако половцы не спешили вступать с ним в ближний бой. Один из них раскрутил над головой длинную верёвку с петлёй на конце.
Аркан.
Гуго успел уклониться от первого броска. Петля пролетела мимо плеча и упала на траву. Второй половец оказался удачливее. Его аркан захлестнул шею французского рыцаря.
Лузиньян немедленно схватился за верёвку, пытаясь ослабить петлю, но в этот момент третий степняк набросил ещё один аркан, на этот раз зацепив его руку и плечо. Верёвки натянулись с разных сторон. Гуго потерял равновесие и вылетел из седла.
Он тяжело ударился о землю.
Конь продолжал движение, а половцы несколько шагов протащили пленника по траве, прежде чем остановились. Гуго попытался подняться, но двое степняков уже спрыгнули с коней и бросились к нему. Один прижал его к земле, другой вырвал меч. Через несколько мгновений руки графа Ангулемского были связаны за спиной.
— Проклятые дикари! — прохрипел Гуго.
Один из половцев, не понимавший французского, довольно улыбнулся.
— Живой, — сказал он товарищу. — Хороший пленник.
Лузиньян попытался вырваться, но получил сильный толчок в спину.
— Сиди спокойно, франк. За тебя много дадут.
Гуго замолчал. Он ещё не знал, что Людовик мёртв, но уже понимал, что сражение проиграно.
Неподалёку от него, среди растоптанной травы и мёртвых лошадей, лежал Этьен де Бриенн.
Для молодого рыцаря столкновение оказалось гораздо менее удачным. В первой схватке его копьё сломалось о щит английского всадника. Этьен успел выхватить меч, но следующий противник ударил его копьём в бедро. Наконечник распорол кольчугу и глубоко вошёл в ногу, после чего скользнул дальше и ранил коня.
Животное взвилось на дыбы.
Этьен не удержался и рухнул на землю.
Боль была настолько сильной, что он на несколько мгновений потерял способность двигаться. Из раны хлестала кровь. Он попытался подняться, но нога не слушалась. Вокруг грохотали копыта, проносились всадники, падали люди и лошади. Этьен с ужасом понял, что может погибнуть не от меча или копья, а просто под копытами собственного или чужого коня.
Он закрыл голову руками и начал молиться.
Сколько времени прошло, он не знал. Возможно, несколько минут, а возможно, значительно меньше. Когда шум сражения немного отдалился, рядом остановились два половецких всадника.
Один спешился и наклонился над раненым.
— Живой?
— Живой, — ответил второй.
— Крови много.
— Если умрёт, выкупа не будет.
Они быстро перетянули Этьену бедро выше раны, затем наложили тугую повязку из полос ткани. Кровотечение удалось уменьшить. Молодой рыцарь стонал, но не сопротивлялся. После этого половцы связали ему руки спереди, рассудив, что с такой раной он всё равно никуда не убежит.
— Лежи, — сказал один из них на ломаном французском. — Живой будешь.
Этьен хотел спросить, что происходит, но сил не осталось. Он только смотрел на небо и пытался не потерять сознание.
А Тибо Шампанскому удалось спастись.
Когда французская конница начала отступать, граф Шампанский оказался среди тех, кто сумел развернуть коня и уйти от столкновения. Несколько половцев бросились за ним в погоню. Одна стрела ударила Тибо в спину, пробила ткань сюрко и застряла в кольчуге, не проникнув глубоко. Удар был болезненным, но не смертельным. Граф пригнулся к шее коня и продолжал скакать, пока поле боя не осталось далеко позади.
Он не знал, жив ли король. Не знал, что стало с Гуго и Амори. Знал только одно: ещё несколько минут назад французская армия казалась непобедимой, а теперь её конница бежала, словно за ней гнались все силы ада.
Тридцать пять тысяч
Гибель Людовика и бегство конницы решили исход сражения быстрее, чем кто-либо мог ожидать.
Французская пехота всё ещё продолжала рубиться с англичанами, когда сзади появились первые английские всадники. Затем подошли новые отряды, и вскоре стало ясно, что французские полки оказались между двумя неприятельскими силами. Спереди их удерживала английская пехота, сзади стояла конница Олафа, а по флангам двигались половцы и Чёрные клобуки.
В рядах французов началось беспокойство. Сначала отдельные люди оборачивались, пытаясь понять, что происходит. Потом кто-то закричал, что рыцари бежали. Почти сразу вслед за этим по полкам пронёсся другой слух.
Король убит.
Никто не знал, откуда пришло это известие, но оно распространялось с невероятной быстротой. Одни утверждали, что видели Людовика падающим с коня, другие говорили, будто его тело уже нашли англичане. Командиры пытались восстановить порядок, однако прежней уверенности больше не было. Люди, ещё недавно сражавшиеся с отчаянным упорством, теперь видели, что их бросили без поддержки и окружили.
Первыми сложили оружие несколько небольших отрядов. Затем за ними последовали целые полки. Французские солдаты бросали копья и мечи, опускали щиты и поднимали руки. Некоторые становились на колени, другие просто садились на землю, ожидая, что с ними будет дальше.
К вечеру сражение закончилось.
Победа англичан оказалась полной. Французская конница была рассеяна, король погиб, значительная часть командиров попала в плен или исчезла, а почти вся пехота сложила оружие.
Но теперь перед Генрихом и Олафом возникла проблема, к которой они совершенно не были готовы.
Пленных оказалось около тридцати пяти тысяч.
Их было настолько много, что английские военачальники сначала даже не представляли, куда всех разместить. В конце концов французов разделили на большие группы и рассадили прямо на поле под охраной пехоты. Оружие складывали отдельно, раненых собирали в нескольких местах, а уцелевших офицеров пытались отделить от простых солдат.
Английская армия больше не могла никуда двигаться. Почти все свободные люди требовались для охраны пленных, сбора оружия, помощи раненым и поиска собственных убитых. Победа оказалась настолько огромной, что на её последствия понадобилось не меньше сил, чем на само сражение.
Генрих стоял возле своей вышки и смотрел на бесконечные ряды сидящих французов.
— Олаф, — наконец произнёс он, — что мы будем с ними делать?
Олаф некоторое время молчал.
— Пока не знаю.
— Ты не знаешь?
— Нет. Я рассчитывал победить французов, но не думал, что они почти все сдадутся.
— Их тридцать пять тысяч!
— Вижу.
— Мы не можем кормить их бесконечно!
— Поэтому и придётся что-нибудь придумать.
Генрих тяжело вздохнул.
— Ты хотя бы понимаешь, что мы сегодня сделали?
Олаф посмотрел на поле, где ещё утром сражались две огромные армии.
— Думаю, изменили историю Франции.
— И Англии.
— И Англии тоже.
Первый король
Котян вернулся в английский лагерь ближе к вечеру. Он был утомлён, его конь покрылся потом и пылью, а красное сюрко нового графа Пуату выглядело так, словно хан успел провести в нём не один бой. Однако сам Котян пребывал в превосходном настроении.
Он ещё не успел спешиться, когда к нему подошёл Олаф.
— Котян, а ты хоть знаешь, кого сегодня убил?
Хан удивлённо посмотрел на него.
— Кого-то в синем. А что?
— Это был король Франции.
Котян замер.
— Король?
— Людовик VIII.
Несколько мгновений хан молчал, затем медленно покачал головой.
— Надо же. Ханов я убивал, князей тоже, а вот короля убил впервые. Будет о чём детям рассказать.
Олаф рассмеялся.
— Хан… Нет, уже граф, вы войдёте в историю.
— Я и без этого собирался.
— Но теперь уж точно войдёте.
К этому времени весть о том, кто именно убил Людовика, успела разойтись по английскому лагерю. Котян неожиданно оказался главным героем дня. К нему подходили английские рыцари, нортумбрийские лучники, клобуки, русские дружинники и даже люди, которые ещё утром не знали, как зовут нового графа Пуату. Все хотели поздравить его, пожать руку, обнять или хотя бы прикоснуться к человеку, который одним броском копья решил судьбу сражения.
Котян сначала принимал поздравления с удовольствием, затем начал уставать. Особенно его раздражали английские бароны, которые считали своим долгом хлопнуть победителя по плечу.
— Олаф, — пожаловался он наконец, — если они ещё немного меня поздравят, мне придётся лечить плечо.
— Терпи. Ты теперь знаменитый человек.
— Лучше бы я ещё с десятком французов подрался.
— Поздно. Они уже сдались.
Вскоре к Котяну подошёл Генрих. Король некоторое время смотрел на него, затем протянул руку.
— Граф Пуату, сегодня вы оказали мне услугу, которую невозможно оценить ни землями, ни золотом.
— Я просто сражался, ваше величество.
— И убили моего главного врага.
— Я не знал, что это он.
— От этого ваша заслуга не становится меньше.
Котян пожал плечами.
— В бою редко успеваешь спросить человека, как его зовут.
Генрих улыбнулся, но быстро посерьёзнел.
— Сегодня погиб король Франции. Его армия разбита, а десятки тысяч людей находятся в нашем плену. Думаю, последствия этого дня будут ощущаться ещё очень долго.
— Значит, война закончилась? — спросил Котян.
Олаф и Генрих переглянулись.
— Не знаю, — ответил король. — Людовик мёртв, но Франция осталась. У него есть наследники, есть знать, есть города и крепости. Возможно, кто-нибудь захочет продолжить войну.
— Тогда придётся победить и его, — спокойно сказал Котян.
— Возможно.
Генрих посмотрел в сторону французского лагеря, где над аббатством Жи всё ещё развевались королевские знамёна. Ещё утром под ними стояла армия Людовика VIII. Теперь самого Людовика не было в живых, его полки сидели на поле без оружия, а рыцари, сумевшие спастись, спешили как можно дальше от места поражения.
— Олаф, — произнёс Генрих, — ты ведь говорил, что нам нужна одна большая победа.
— Говорил.
— Мы её получили?
— Думаю, даже больше, чем рассчитывали.
Король некоторое время молчал.
— И что теперь?
Олаф посмотрел на огромное поле, усеянное оружием, телами людей и лошадей. На бесконечные ряды пленных, на усталых английских солдат, на половцев, которые всё ещё возвращались из преследования.
— Теперь, ваше величество, нам придётся научиться пользоваться победой.
Генрих кивнул.
— А завтра?
— Завтра будем решать, что делать с тридцатью пятью тысячами французов.
Котян, до этого молча слушавший разговор, вдруг рассмеялся.
— Странные вы люди. У нас в степи, если победил врага, забираешь его коней и радуешься. А вы победили целое королевство и теперь не знаете, что делать.
— Мы ещё не победили целое королевство, — возразил Олаф.
— Тогда зачем вы так радуетесь?
— Потому что сегодня сделали к этому очень большой шаг.
Котян задумался, затем кивнул.
— Ну, тогда ладно. Только коней всё равно надо собрать.
Олаф рассмеялся.
— Вот этим и займись, граф Пуату.
Когда хан ушёл, Генрих ещё некоторое время стоял рядом с Олафом. Солнце опускалось за горизонт, и длинные тени постепенно покрывали поле недавнего сражения. Где-то вдали слышались стоны раненых, крики людей, собиравших оружие, и ржание лошадей.
— Знаешь, Олаф, — наконец произнёс король, — мне всё время кажется, что всё это произошло слишком быстро.
— Что именно?
— Ещё утром Людовик собирался нас разбить. А теперь он мёртв, и почти вся его армия у нас в плену.
— Так бывает.
— Но почему они побежали? Ведь их рыцарей было больше, чем наших!
Олаф посмотрел на французский холм.
— Потому что многие из них боялись попасть в плен больше, чем проиграть сражение.
— Из-за тех расписок?
— Из-за них.
Генрих медленно покачал головой.
— Значит, всё решили несколько клочков пергамента?
— Не только они. Котян убил короля, половцы ударили с флангов, наши рыцари выдержали столкновение. Но расписки сделали то, чего не смогли бы сделать ни стрелы, ни копья. Они заставили французских рыцарей думать не о победе, а о том, как сохранить свои владения.
Король некоторое время молчал.
— А ведь мы сами заставили их подписать эти обязательства.
— Именно.
— И теперь они обернулись против Людовика.
— Да.
Генрих посмотрел на бесконечные ряды пленных.
— Дорогая получилась расписка.
Олаф кивнул.
— Очень дорогая, ваше величество.
Он ещё раз взглянул на французский холм, где над аббатством медленно опускались последние лучи солнца.
— Сегодня Франция заплатила за неё своим королём.
