«Со временем я заметил одну странность: самые счастливые дни своей жизни человек редко узнаёт сразу. Обычно он понимает, что был счастлив, лишь тогда, когда эти дни заканчиваются. А заканчиваются они, как правило, в самый неподходящий момент».
Из «Записок Анселя де Нантеса».
Другие части цикла
Лето тысяча сто пятого года выдалось в Акре на редкость хлопотным. Впрочем, если бы кто-нибудь спросил меня тогда, чем именно мы занимались все эти месяцы, я, пожалуй, затруднился бы ответить. Мы строили, торговали, судились, спорили, собирали налоги, нанимали работников, чинили дороги, расчищали улицы и ругались с подрядчиками. Каждый вечер я ложился с уверенностью, что завтра наконец разберусь с накопившимися делами, а каждое утро обнаруживал, что за ночь их стало ещё больше. При этом город, словно в насмешку над моими жалобами, продолжал расти и богатеть.
Когда мы взяли Акру, она встретила нас обгоревшими домами, разрушенными стенами и улицами, на которых ещё долго можно было найти следы недавнего сражения. Теперь на месте развалин поднимались новые постройки, торговые ряды заполнялись людьми, а в гавани всё чаще появлялись суда, которых никто прежде не видел. Каменщики работали от рассвета до заката, плотники жаловались на нехватку хорошего дерева, возчики — на состояние дорог, а купцы — на всё сразу. На улицах вновь слышались разговоры на десятке языков. Генуэзцы спорили с сирийцами, греки торговались с армянами, франки пытались объясниться с арабскими ремесленниками, и каждый был совершенно уверен, что остальные намерены его обмануть.
Особенно меня радовала гавань. Не потому, что я полюбил корабли, хотя за год службы бейлифом научился различать их значительно лучше, чем когда-либо рассчитывал, а потому, что строительство королевского причала наконец подходило к завершению. Мы потратили на него столько сил, серебра и нервов, что я начал подозревать: построить крепость в пустыне было бы проще. Брат Бенедикт следил за расходами с таким усердием, словно каждая доска приобреталась на его личные деньги. Ланфранко ди Вольта, напротив, проявлял удивительное спокойствие. Генуэзцы уже имели собственную пристань, склады, грузчиков и давних торговых партнёров. Они совершенно не возражали против появления королевского причала. Более того, Ланфранко несколько раз поздравлял меня с успехами строительства, неизменно добавляя, что здоровое соперничество идёт торговле только на пользу.
При этом генуэзцы весьма предусмотрительно снизили плату за разгрузку и хранение товаров.
Я узнал об этом от Бенедикта, который явился ко мне с очередными счетами и таким выражением лица, словно кто-то только что украл у него алтарную чашу.
— Они сделали это нарочно, — заявил он вместо приветствия.
— Кто?
— Генуэзцы.
— Что на этот раз?
— Снизили сборы.
Я некоторое время смотрел на него, пытаясь понять, почему уменьшение сборов вызывает у нашего казначея такое возмущение.
— Разве это плохо?
— Для них прекрасно. Для нас отвратительно. Теперь купцам дешевле разгружаться у генуэзцев, чем у королевского причала.
— Но наш ещё не открыт.
— Вот именно!
Я отправился к Ланфранко. Тот встретил меня с обычной любезностью, предложил вина и охотно подтвердил, что его соотечественники действительно пересмотрели свои расценки.
— Торговля требует гибкости, сир Ансель, — объяснил он.
— Удивительно, как вовремя вы проявили эту гибкость.
— Мы стараемся не отставать от обстоятельств.
— Особенно когда обстоятельства строят новый причал?
Ланфранко улыбнулся.
— Вы построили прекрасный причал. Теперь осталось убедить купцов им пользоваться.
Я ушёл от него с неприятным ощущением, что меня только что вежливо выставили за дверь собственного города. Впрочем, сердиться на Ланфранко было трудно. Он защищал интересы генуэзцев, не нарушая ни одного закона, и делал это весьма искусно. Я даже начал испытывать к нему некоторое уважение, хотя предпочёл бы, чтобы его способности проявлялись где-нибудь подальше от королевской казны.
Выход нашёлся не сразу. Мы несколько раз собирались с Бенедиктом и Тариком, перебирали различные предложения, спорили о плате за разгрузку, стоимости хранения и порядке оформления грузов. Тарик, который понимал торговлю несравненно лучше нас обоих, посоветовал не пытаться победить генуэзцев одной только дешевизной. Купцы ценили не только серебро, но и время, а ещё возможность заранее знать, сколько им придётся заплатить и когда они получат свои товары. В конце концов мы установили понятные расценки, договорились с грузчиками и устроили работу так, чтобы прибывшее судно не простаивало у причала в ожидании очередного чиновника с печатью.
Первый корабль подошёл к королевской пристани в один из жарких летних дней. Я находился неподалёку, когда ко мне прибежал запыхавшийся служитель и сообщил, что какое-то торговое судно намеревается разгружаться у нас. Сначала я решил, что капитан просто перепутал пристани, но вскоре выяснилось: нет, он прекрасно знал, куда направляется. Более того, заранее расспросил о наших условиях и сознательно предпочёл их генуэзским.
Мы с Бенедиктом поспешили в гавань. Там уже собрались грузчики, писцы и несколько любопытных купцов. Корабль медленно подходил к деревянному настилу, матросы готовили канаты, а капитан с кормы выкрикивал распоряжения. Всё происходило совершенно обыкновенно, как и должно происходить в хорошем торговом порту. Однако Бенедикт наблюдал за этим зрелищем с таким благоговением, словно перед нами совершалось чудо.
— Он действительно идёт к нам, — произнёс казначей.
— Вижу.
— Не к генуэзцам.
— Бенедикт, я тоже умею различать причалы.
— И груз у него приличный.
— Надеюсь.
— Если всё пройдёт как следует, он вернётся.
Я посмотрел на нашего монаха и вдруг обнаружил, что тот улыбается. За всё время знакомства мне доводилось видеть его разгневанным, встревоженным, усталым, возмущённым и однажды даже откровенно счастливым, когда ему удалось обнаружить ошибку в чужих счетах. Но такой улыбки я ещё не замечал.
— Брат Бенедикт, вы здоровы?
— Вполне, господин.
— Тогда почему улыбаетесь?
— Потому что сегодня в казну поступит больше, чем мы потратим на содержание этого причала.
— Такое вообще бывает?
— Как видите.
К вечеру судно разгрузили, товары разместили на складах, сборы внесли в книги, а капитан, к моему немалому удовольствию, остался доволен. Через несколько дней пришёл второй корабль. Затем третий. Генуэзская пристань, разумеется, не опустела, да мы к этому и не стремились. Однако теперь у купцов появился выбор, а у короля — собственный источник доходов, который больше не зависел от доброй воли наших предприимчивых союзников.
Ланфранко при следующей встрече поздравил меня с успехом.
— Я же говорил, сир Ансель, здоровое соперничество полезно для торговли.
— Особенно когда соперник наконец начинает зарабатывать?
— Особенно тогда.
Мы выпили по чаше вина, и я впервые за долгое время расстался с ним без желания немедленно проверить городские счета.
Если в гавани распоряжались Бенедикт и Тарик, то на военных площадках Акры безраздельно властвовали Хакон и сир Арно де Монклар. За лето они сумели превратить обучение солдат в занятие, от которого страдала значительная часть городского населения. Хакон муштровал мою новую сотню с таким упорством, словно собирался уже завтра вести её на штурм Константинополя. Арно занимался своими людьми, помогал готовить городскую стражу и охотно вмешивался в обучение всякого, кто имел несчастье оказаться поблизости с оружием в руках.
У Хакона существовало твёрдое убеждение, что солдат должен выполнять простейшие команды даже тогда, когда устал, голоден, промок до нитки и совершенно не понимает, зачем его заставляют делать одно и то же в двадцатый раз. Поэтому его люди бесконечно строились, перестраивались, поднимали щиты, опускали копья, ходили вперёд, отступали назад и вновь занимали прежние места. Он заставлял их маршировать в полном снаряжении, переносить тяжести, устраивать караулы и подниматься по тревоге. Особенно доставалось Симону, нашему огромному портовому грузчику, который обладал силой небольшого быка, но долгое время не мог разобраться, где у него правая сторона, а где левая.
К середине лета Симон наконец научился выполнять команды без посторонней помощи. Правда, Пьетро утверждал, что достигнуто это было ценой нескольких лет его собственной жизни.
— Зато теперь он отличный солдат, — заметил однажды Хакон.
— Отличный? — переспросил Пьетро. — Вчера он сломал тренировочное копьё.
— Сильный удар.
— Он сломал его, когда пытался поставить в стойку!
— Значит, стойку надо сделать крепче.
Спорить с Хаконом было бесполезно. К тому же результаты его стараний становились заметны даже мне. Люди, которые весной едва умели держать щит, теперь двигались строем, понимали команды и уже не пытались разбегаться во все стороны при первом неожиданном упражнении. Особенно хорошо показали себя трое братьев, принятых во время набора. Михаил и Стефан быстро стали надёжными бойцами, а Фома, которого поначалу считали самым неуклюжим, неожиданно оказался превосходным копейщиком, стоило ему привыкнуть к товарищам по десятку. Хакон был доволен, хотя, разумеется, никогда не говорил этого при самих солдатах.
Сир Арно придерживался несколько иных методов. Он тоже требовал дисциплины, умел заставить людей работать до полного изнеможения и совершенно не терпел небрежности в обращении с оружием. Но всякое упражнение неизменно сопровождал рассказом из его богатого прошлого. За свою долгую жизнь Арно успел принять участие в таком количестве баронских распрей, осад, набегов и прочих неприятностей, что я порой удивлялся, каким образом во Франции вообще остались замки, которые он ещё не пытался взять или защитить.
Стоило какому-нибудь стражнику задремать на посту, как Арно немедленно вспоминал одну осаду в Гаскони, где часовой уснул и впустил неприятеля через калитку. Если солдат неправильно держал щит, следовал рассказ о рыцаре, которому под Каркассоном проломили голову именно потому, что он не прикрыл левое плечо. Когда же Пьетро пожаловался, что новобранцы устали после долгого перехода, Арно с удовольствием поведал о трёхдневном марше под проливным дождём, во время которого его прежний сеньор потерял половину обоза, двух лошадей и всякое желание продолжать войну.
— А потом? — спросил один из солдат.
— Потом мы всё-таки взяли замок.
— Как?
— Через кухню.
— Через кухню?
— Да. Но это уже другая история.
Эту другую историю Арно рассказывал на следующий день. Причём столь подробно, что к её окончанию солдаты успевали разобрать и вновь собрать тренировочное заграждение, несколько раз сменить караул и совершенно забыть, с чего начался разговор.
Постепенно среди людей распространилось своеобразное суеверие. Если сир Арно произносил слова «А вот однажды под Каркассоном…», ближайшие солдаты старались немедленно найти себе какое-нибудь срочное дело. Хакон, наблюдая за этим, однажды заметил, что старый гасконец добился замечательного результата: теперь его люди способны разбегаться по приказу быстрее, чем любая другая пехота королевства.
Арно нисколько не обиделся.
— Зато они всегда возвращаются, — ответил он. — Хотят узнать, чем закончилась история.
Впрочем, за бесконечными рассказами скрывался опытный воин. Арно прекрасно понимал, как держать строй, как прикрывать товарища, как вести людей через пересечённую местность и почему иногда лучше вовремя отступить, чем красиво погибнуть. Он особенно любил упражнения, в которых небольшие отряды должны были действовать самостоятельно. Порой я заставал его посреди площадки, где он с боевым молотом в руке показывал молодым сержантам, как разбить неприятельский строй или удержать узкий проход. В такие минуты он забывал о шутках и говорил коротко, ясно и с той уверенностью, которую человеку дают только долгие годы настоящих сражений.
Хакон и Арно часто спорили о способах обучения. Первый считал, что хороший строй способен выдержать почти всё, второй напоминал, что строй иногда приходится менять, а иногда и вовсе бросать. Споры их могли продолжаться часами, но стоило начаться совместным учениям, как оба действовали с удивительным согласием. К концу лета мои люди, воины Арно и городская стража уже вполне прилично выполняли совместные упражнения. Карл де Монсе, командовавший сотней постоянного гарнизона Акры, тоже участвовал в этих занятиях и следил, чтобы его солдаты не уступали новобранцам.
Я же всё чаще обнаруживал, что военные дела требуют от меня значительно меньше внимания, чем городские. Хакон прекрасно управлялся с моей дружиной, Арно — со своими людьми, Карл — с гарнизоном. Мне оставалось лишь время от времени приезжать на учения, выслушивать жалобы Пьетро и делать вид, будто я лично понимаю, почему сегодня сотня перестраивается на три удара барабана, а завтра на два.
К концу лета Акра уже мало напоминала тот город, который мы получили после осады. Разумеется, далеко не все раны успели затянуться. На некоторых улицах по-прежнему стояли пустые дома, кое-где ещё разбирали завалы, а старые укрепления требовали ремонта. Но жизнь возвращалась с удивительной быстротой. Рынки расширялись, мастерские открывались одна за другой, в гавани постоянно разгружались суда. Даже городские споры постепенно меняли свой характер. Если прежде люди приходили ко мне жаловаться на разграбленное имущество и разрушенные дома, то теперь всё чаще спорили о границах участков, цене товаров, долгах и праве поставить лавку на особенно выгодном месте.
Я начал подозревать, что мирное управление городом способно измучить человека не хуже долгого похода. Только в походе неприятель хотя бы не приносит с собой три свидетельства, двух родственников и требование немедленно восстановить справедливость.
Брат Бенедикт теперь регулярно являлся ко мне с отчётами о городской казне. Прежде такие посещения почти неизменно заканчивались жалобами на нехватку денег. Теперь он всё чаще сообщал о новых поступлениях, растущих сборах и удачных сделках. Особенно его радовало, что королевский причал начал приносить доход, а расходы на его содержание оказались ниже первоначальных опасений. Иногда Бенедикт даже позволял себе небольшие траты без долгих уговоров, что вызывало у меня почти суеверный страх: не случилось ли с нашим казначеем чего-нибудь необычного?
Однажды я застал его за столом с чашей вина. Перед ним лежали счета, но вместо привычной складки между бровями на лице монаха было выражение глубокого удовлетворения.
— Что произошло? — спросил я.
— Ничего дурного, господин.
— Тогда почему вы так довольны?
— Потому что впервые за долгое время мне не приходится решать, какой из необходимых расходов отложить до следующего месяца.
— И что вы собираетесь делать с такой свободой?
— Не тратить лишнего.
Я рассмеялся. Бенедикт посмотрел на меня с лёгким неодобрением, но затем и сам улыбнулся. В тот день я окончательно убедился, что город действительно начинает богатеть.
Вечерами я возвращался домой, где меня ждали Лейла и дети. После целого дня среди купцов, чиновников, строителей и солдат наш двор казался мне самым спокойным местом во всём королевстве. Жофруа уже уверенно бегал по двору и проявлял живейший интерес ко всему, что могло упасть, разбиться или причинить неприятности окружающим. Мария пока предпочитала наблюдать за его подвигами с безопасного расстояния, хотя Лейла уверяла, что скоро и она начнёт участвовать в них самым деятельным образом.
Лейла с удовольствием слушала мои рассказы о городских делах, особенно когда речь заходила о торговле. В таких вопросах она обладала удивительной способностью замечать то, что ускользало от меня после нескольких часов обсуждений. Иногда она задавала один-единственный вопрос, и мне приходилось на следующий день вновь собирать Бенедикта с купцами, чтобы разобраться в обстоятельстве, которое мы все дружно упустили.
Однажды за ужином я долго рассказывал о споре между двумя торговцами, которые никак не могли договориться, кому принадлежит право разгружать товары у одного из складов. Лейла слушала, покачивая на руках Марию, а когда я закончил, посмотрела на меня с весёлым любопытством.
— Ещё немного, и ты станешь настоящим купцом.
— Я рыцарь.
— Конечно.
— И королевский бейлиф.
— Разумеется.
— Почему ты улыбаешься?
— Потому что сегодня ты полчаса рассказывал мне о цене досок, а вчера почти столько же — о стоимости верёвок.
— Это важные вещи.
— Я и не спорю. Просто раньше ты рассказывал о битвах.
— Битвы случаются не каждый день.
— Слава Богу.
Она сказала это совершенно спокойно и вернулась к ужину. Я посмотрел на неё, затем на детей, на освещённый вечерним солнцем двор и вдруг подумал, что давно не испытывал желания немедленно куда-нибудь отправиться. Мне нравилось возвращаться домой, нравилось видеть, как растёт Жофруа, нравилось слушать, как Лейла спорит с Тариком о торговых делах. Даже бесконечные счета Бенедикта и жалобы строителей уже стали частью привычной жизни.
Я почти привык к мысли, что впереди у нас ещё много таких лет.
Королевский гонец прибыл в Акру в конце августа.
В тот день я находился в своей резиденции и разбирал с Бенедиктом очередные городские дела. Мы обсуждали ремонт участка стены, когда во дворе послышался стук копыт, а вслед за ним — торопливые шаги. Георгий вошёл без обычных церемоний.
— Господин, гонец от короля.
Я сразу понял, что ничего хорошего он не привёз. Королевские посланники, прибывавшие с мирными поручениями, обычно не загоняли лошадей до пены.
Всадник был покрыт дорожной пылью, плащ его потемнел от пота, а лицо выглядело усталым. Он поклонился и протянул мне письмо с королевской печатью. Я сломал воск, развернул пергамент и быстро пробежал глазами несколько строк.
Фатимиды вновь выступили против королевства.
Балдуин созывал своих людей под знамёна и требовал, чтобы те, кто способен явиться с оружием, без промедления направлялись к месту сбора. Подробностей было немного. Неприятель двигался с юга, угрожая землям королевства, и король намеревался встретить его прежде, чем египтяне успеют разорить окрестности.
Я перечитал письмо ещё раз.
— Когда ты выехал? — спросил я гонца.
Тот назвал день. Судя по всему, Балдуин действовал быстро и не собирался ждать, пока противник сам выберет место сражения.
— Король уже выступил?
— Он собирает войско, господин. Нам приказано разослать вести по всем городам и замкам.
Я кивнул и велел накормить гонца, напоить его коня и дать человеку отдохнуть перед дальнейшей дорогой. Затем передал письмо Бенедикту.
Монах прочитал его, и хорошее расположение духа, которым он радовал нас всё лето, исчезло без следа.
— Опять, — произнёс он.
— Опять.
Я вышел во двор и некоторое время стоял неподвижно, слушая привычные звуки города. Где-то за стенами кричали торговцы, стучали молотки плотников, звонили колокола. Жизнь Акры продолжалась, словно ничего не произошло. Но я уже знал, что к завтрашнему утру всё изменится. Во дворе появятся вооружённые люди, начнут седлать коней, грузить обоз, проверять оружие и собирать припасы. А потом мы снова отправимся на юг, навстречу войску, о котором пока почти ничего не знали.
Я велел позвать Хакона, Арно, Карла де Монсе, Пьетро и Марко.
Совет собрался быстро. Хакон явился прямо с учений, в запылённой одежде и с обычным невозмутимым выражением лица. Арно пришёл следом, всё ещё заканчивая какой-то рассказ, который, судя по всему, начал по дороге. Карл де Монсе принёс сведения о состоянии гарнизона, а Пьетро и Марко уже успели услышать о королевском гонце и потому не задавали лишних вопросов.
Я положил письмо на стол.
— Египтяне снова идут на королевство. Балдуин созывает знамёна. Выступаем как можно скорее.
Хакон кивнул.
— Сколько берём?
— Всех наших походных людей. Конруа и сотню пеших. Всего около ста пятидесяти человек.
— Пехота готова, — ответил Хакон. — Не ветераны, конечно, но строй держат.
— Проверишь оружие и припасы. Пьетро, Марко — займётесь людьми. Хочу, чтобы к выступлению всё было готово.
Оба сержанта кивнули.
Я повернулся к Арно.
— Сир Арно, ваши люди?
— Двести человек. Могу вывести их хоть завтра.
— Завтра и выступим, если успеем собрать обоз.
— Успеем.
Арно произнёс это с такой уверенностью, что я не стал сомневаться. Его люди были давно обучены и привыкли к походам, а сам он, несмотря на бесконечные истории о баронских войнах, относился к сборам с исключительной серьёзностью.
— Итак, триста пятьдесят человек, — подвёл я итог. — Этого достаточно, чтобы достойно явиться к королю.
— А Акра? — спросил Карл де Монсе.
— Остаётся под вашим началом. Ваша сотня гарнизона и городская стража никуда не уходят. Ворота, стены, гавань, склады — всё должно быть под охраной. Особенно гавань. Я не хочу вернуться и обнаружить, что наш новый причал кто-нибудь успел присвоить.
Карл позволил себе короткую улыбку.
— Город будет в порядке, господин.
— Брат Бенедикт продолжит заниматься казной и хозяйственными делами. Если возникнут вопросы, решайте их вместе. И не позволяйте никому воспользоваться нашим отсутствием.
Бенедикт, присутствовавший при разговоре, заверил меня, что городские счета останутся под его наблюдением. Я нисколько в этом не сомневался. Скорее уж неприятель сумел бы незаметно пройти через городские ворота, чем какой-нибудь купец получил бы из казны лишнюю монету без ведома нашего монаха.
Оставалось договориться о порядке выступления. Хакон предложил вывести пехоту раньше, чтобы она не задерживала всадников. Арно согласился и тут же вспомнил, как однажды под Каркассоном конный отряд потерял целый день из-за обоза, застрявшего на узкой дороге. Пьетро тяжело вздохнул, но на этот раз история оказалась короткой: я прервал её, прежде чем Арно успел перейти к описанию самого замка.
Мы распределили припасы, назначили место сбора и договорились, кто отвечает за обоз. На этом совет закончился. Люди разошлись выполнять распоряжения, а я ещё некоторое время сидел за столом, глядя на королевское письмо.
Всего несколько часов назад мы обсуждали ремонт стены. Теперь собирались на войну.
Вечером я вернулся домой позже обычного. Лейла уже знала о гонце. Такие новости распространяются по городу быстрее любых распоряжений, и скрывать их не имело смысла. Она встретила меня во дворе, где Жофруа увлечённо пытался заставить деревянного коня перепрыгнуть через небольшую скамью.
— Когда выступаете? — спросила она.
— Завтра утром.
Лейла кивнула.
— Я распорядилась приготовить тебе вещи.
— Ты ещё не знала, что я скажу.
— Зато я хорошо знаю короля Балдуина.
Я улыбнулся и присел возле сына. Жофруа немедленно протянул мне деревянного коня, требуя, чтобы тот совершил прыжок, который никак не удавался его маленьким рукам. Я послушно помог, после чего мальчик потребовал повторить подвиг ещё несколько раз. Лейла наблюдала за нами, держа на руках Марию. Некоторое время мы провели во дворе, и я старался не думать о завтрашнем утре.
Позднее, когда дети уснули, Лейла помогла мне собраться. Она проверила дорожную сумку, сложила чистую одежду, велела принести запасной плащ и лично убедилась, что в седельных сумках найдётся место для всего необходимого. Я попытался возразить, что за годы походов научился собираться самостоятельно, но она лишь посмотрела на меня с тем выражением, которое обычно означало, что спорить бесполезно.
— В прошлый раз ты забыл запасную рубаху, — напомнила она.
— Зато взял два ножа.
— Очень полезно. Особенно когда приходится спать в грязной одежде.
Я решил не продолжать разговор.
Когда приготовления закончились, мы вышли на террасу. Над городом стояла тёплая летняя ночь. Со стороны гавани доносились голоса матросов, где-то лаяли собаки, в соседнем дворе тихо разговаривали люди. Акра спала далеко не полностью: торговый город редко позволяет себе такую роскошь. Впрочем, после дневной суеты даже эти звуки казались частью тишины.
Лейла стояла рядом, опираясь руками на каменные перила.
— Надолго? — спросила она.
— Не знаю.
— Ты ведь говорил, что египтяне уже дважды пытались взять Рамлу.
— Говорил.
— И теперь снова?
— Похоже на то.
Она немного помолчала.
— Тогда постарайся вернуться раньше, чем Жофруа научится ездить верхом.
— У него ещё есть время.
— Ты плохо знаешь своего сына.
Я рассмеялся. Потом обнял её, и некоторое время мы просто стояли рядом. Лейла не просила меня остаться. За годы нашей жизни она слишком хорошо узнала, что означает служба королю, и никогда не пыталась превратить прощание в спор, который всё равно не могла выиграть. Но я чувствовал, как крепко она держит мою руку.
— Ансель, — сказала она наконец.
— Да?
— Только прошу тебя об одном.
— О чём?
— Постарайся на этот раз не возвращаться с новым прозвищем.
Я не удержался от смеха.
— Неужели старое тебе так не нравится?
— Одного Акрийского в доме вполне достаточно.
Утром меня разбудили ещё до рассвета. Во дворе уже ждали Георгий и слуги, готовившие коней. Из кухни тянуло запахом свежего хлеба. Лейла вышла проводить меня, закутавшись в лёгкий плащ. Жофруа ещё спал, и я не стал его будить. Мария тоже оставалась в своей комнате.
Я проверил подпругу, поправил дорожную сумку и взял поводья. Лейла подошла ближе, ещё раз оглядела меня, словно проверяя, всё ли на месте, и поправила ремень плаща.
— Возвращайся, — сказала она.
— Вернусь.
Она поцеловала меня, затем отступила на шаг. Я поднялся в седло и на мгновение задержался у ворот, глядя на неё. В сером предрассветном свете она казалась совсем молодой, почти такой, какой я впервые увидел её много лет назад. Только теперь за её спиной был наш дом, а наверху спали наши дети.
Я тронул коня.
Улицы Акры ещё не успели наполниться обычной дневной суетой, но город уже просыпался. Пекари открывали лавки, грузчики спешили к гавани, у ворот переговаривались стражники. Где-то впереди, за домами, слышались голоса моих людей, звон оружия и нетерпеливое ржание коней.
Я направился к месту сбора.
