Как создаются неинтеллигентные люди. Из писем академика Лихачева
-1
Зинаида Курбатова. История. 30.07.2026
Одиннадцатого сентября 1981 года оборвалась жизнь Веры Дмитриевны Лихачёвой — профессора Академии художеств, искусствоведа, любимой дочери Дмитрия Сергеевича Лихачёва. Ей было сорок четыре года. Её муж, архитектор Юрий Курбатов, потерял жену в сорок шесть. Их дочери Зинаиде — пятнадцать.
Трагедия произошла на дороге: машина, наезд, мгновенная смерть. Такие удары не переживают — их просто выносят, как выносят зиму, не спрашивая, за что.
Дмитрий Сергеевич потерял дочь. Но он остался дедом пятнадцатилетней девочки, которой теперь предстояло расти без матери. И в январе 1982 года, находясь на вынужденном отдыхе в подмосковном санатории «Узкое», академик Лихачёв пишет письмо своему зятю Юрию в Ленинград. Письмо, которое стало не просто отцовским наставлением, но одним из самых пронзительных документов об интеллигентности, воспитании и человеческом достоинстве в советскую эпоху.
Санаторий «Узкое»: вынужденный покой
Каждый январь Дмитрий Сергеевич с супругой Зинаидой Александровной приезжали в «Узкое» — старинный подмосковный санаторий, расположенный в усадьбе князей Трубецких. Место тихое, заснеженное, с вековыми липами и инеем на ветвях. Сюда Лихачёв приезжал не столько лечиться, сколько вырваться из ленинградского ритма, где каждый день к нему приходили студенты, аспиранты, коллеги, журналисты.
Но и здесь покоя не было. «Отдыха нет, — пишет он в письме. — Каждый день кто-нибудь приезжает по делам». Во вторник его должны были снимать по телевидению. «Мне уже трудно», — добавляет он с той тихой, лихачёвской прямотой, в которой нет ни жалобы, ни позёрства, только констатация факта.
И всё же именно здесь, в этой зимней тишине, среди прогулок по аллее и вечерних киносеансов (вчера, пишет он, смотрели чаплинские «Огни рампы» — «отличный фильм», хотя «много и пустяковых»), Дмитрий Сергеевич находит силы написать зятю длинное, взволнованное письмо о внучке.
Дмитрий Лихачёв (1990)
Письмо из «Узкого»: январь 1982 года
«Дорогой Юрочка!
Меня очень расстраивают успехи Зиночки в пении…»
Так начинается письмо. С тревоги. С той дедовской тревоги, которая не кричит, но звучит в каждой строчке. Пятнадцатилетняя Зиночка — его внучка, дочь погибшей Веры — увлекается пением. И Дмитрий Сергеевич, человек, всю жизнь посвятивший древнерусской культуре и слову, видит в этом увлечении не столько талант, сколько опасность.
«Уже сейчас она должна ценить каждую минуту своего времени и не растрачивать по пустякам ради камерного успеха у не очень интеллигентных людей».
Здесь — вся суть лихачёвского взгляда на воспитание. Не запрет, не окрик, а объяснение. Не «нельзя», а «почему». И дальше он разворачивает перед зятем целую философию — краткую, ёмкую, беспощадную в своей ясности.
Юрий Курбатов
«Как создаются неинтеллигентные люди?»
«Как создаются неинтеллигентные люди? Очень просто! — разного рода трепотня: в компаниях, прогулках, бесконечных разговорах по телефону. Даже спорт должен быть ограничен строгой нормой времени».
Лихачёв пишет это в 1982 году. Но его слова звучат так, будто он видит наше время — время бесконечных мессенджеров, соцсетей, «трепотни» в чатах, которая съедает часы и годы. Он предупреждает зятя: интеллигентность не даётся по наследству. Её нельзя получить в наследство вместе с фамилией, с дедом-академиком, с ленинградской пропиской.
«А то разовьётся психология Фурцевой. Помните, я рассказывал, как Виноградов удивился, что она играет в домино в Крыму, а она ему ответила: «А что, я по-вашему книжки должна читать во время отдыха?»»
Этот эпизод — маленький, почти анекдотичный — Лихачёв приводит как диагноз. Екатерина Фурцева, министр культуры СССР, человек, который по должности должен был быть хранителем культурных ценностей, не видит ничего зазорного в том, чтобы «отдыхать» от книг. Для Лихачёва это не просто курьёз. Это симптом. Симптом того, что интеллигентность в советском обществе стала не внутренней потребностью, а внешней вывеской.
«Студенткой Зине уже будет поздно набираться интеллигентности. Интеллигентность создаётся в школьном возрасте и главным образом чтением…»
Вот она — главная мысль письма. Интеллигентность создаётся. Не наследуется, не приобретается с дипломом, не даётся по блату. Она создаётся — медленно, кропотливо, в школьном возрасте, через книги. Через каждую прочитанную страницу, через каждый разговор, через каждый выбор между «трепотнёй» и чтением.
Лихачёв знает это не понаслышке. Он сам — продукт той самой интеллигентной культуры, которая формировалась в дореволюционной России, в семье инженера, в гимназии, в университете. Он пережил Соловки, лагеря, войну, блокаду. И всю жизнь нёс в себе эту культуру — не как багаж, а как способ существования.
О могиле матери
И вот здесь письмо делает поворот, от которого сжимается сердце. После рассуждений об интеллигентности, о чтении, о времени — Лихачёв пишет о другом. О том, о чём обычно молчат в письмах.
«И могилу матери она должна посещать. Посещение могил родных людей — это нравственное требование, очень важное».
Он пишет это через четыре месяца после гибели дочери. Через четыре месяца после того, как сам стоял у свежей могилы Веры. И теперь он говорит зятю: пятнадцатилетняя девочка должна ходить на могилу матери. Не потому что так принято. Не потому что так надо. А потому что это нравственное требование.
«Горюет? Так должно быть. Человек должен горевать по поводу умерших родных. Не горевать недопустимо…»
В этих словах — вся лихачёвская этика. Горевать — не слабость, не «застревание в прошлом», не «негативные эмоции», которые надо проработать с психологом. Горевать — обязательно. Горевать — правильно. Горевать — по-человечески.
Лихачёв, потерявший дочь, говорит зятю: не ограждайте Зину от горя. Не прячьте от неё могилу матери. Не заменяйте скорбь «позитивным мышлением». Пусть горюет. Это нравственно. Это по-человечески.
В этих нескольких строчках — больше о человечности, чем во многих трактатах.
Вера Курбатова
Возвращение к быту
После этого тяжёлого, высокого места письмо снова возвращается к быту. К прогулкам, к кино, к телевизионным съёмкам.
«Здесь на улице стало теплее и можно немного гулять… Во вторник будут меня снимать по телевидению. Мне уже трудно… Через день здесь кино. Вчера смотрели отличный фильм Чарли Чаплина «Огни рампы», но много и пустяковых фильмов».
Лихачёв не задерживается в пафосе. Он не драматизирует. Он пишет о жизни — такой, какая она есть: с прогулками по аллее, с чаплинским фильмом вечером, с пустяковыми фильмами вперемешку с великими, с телевизионными съёмками, которые «уже трудны».
И в конце — короткое, тёплое:
«Целую. Д. С.»
Три буквы. Дед. Свёкор. Академик. Человек, который только что написал зятю о том, как хоронить горе и как воспитывать интеллигентность. И подписывается просто: Д. С.
Послесловие: письмо, которое осталось
Дмитрий Сергеевич Лихачёв умер в 1999 году, в возрасте девяноста двух лет. Юрий Курбатов, адресат этого письма, прожил долгую жизнь архитектора. Зинаида, та самая пятнадцатилетняя Зиночка, о которой так волновался дед, выросла, стала искусствоведом — как её мать, как её дед по призванию, если не по профессии.
Письмо сохранилось. Оно лежит в семейном архиве Курбатовых-Лихачёвых. И когда его читаешь, понимаешь: это не просто частное письмо. Это документ эпохи. Документ о том, как в советском 1982 году — в стране, где Фурцева играла в домино вместо чтения, где «трепотня» была способом выживания, где могилы предков часто забывались — один старый человек, потерявший дочь, писал зятю о том, что интеллигентность создаётся чтением, а горе — это нравственное требование.
Он не дожил до того времени, когда его внучка стала взрослой. Но он успел написать ей — через зятя, через письмо, через эти строки — самое важное:
Цени каждую минуту. Читай. Горюй, когда надо горевать. Посещай могилы родных. Не растрачивай себя ради камерного успеха у не очень интеллигентных людей.
Это и есть завещание. Не в нотариальном смысле. В человеческом.
Автограф Д. С. Лихачёва
источник :
