История православной Британии. Часть 2.4. Рождение Морского волка Северного моря (1201–1209)
2
Другие части цикла
Возвращение в Нормандию
Ветер с Ла-Манша всё ещё нёс запах гари и мокрой земли — след великой кампании, что шесть месяцев терзала берега Нормандии. Олаф стоял на носу нортумбрского кога, вглядываясь в серую линию горизонта, где Англия медленно проступала из утреннего тумана. Позади остались осаждённые замки, звон стали и та кровь, что пропитала прибрежные луга до самого прилива.
Воины его дружины — закалённые ветераны, познавшие и славу, и горечь потерь, — скучали по дому. Но не таков был Олаф, чтобы сидеть у очага, перебирая добычу. В самой глубине его существа, там, где у иных людей гнездится покой, дремало беспокойство — то самое, что гонит человека к горизонту, не давая ему мира.
— Княже, — раздался рядом молодой голос.
Олаф обернулся. Рядом стоял Боян — сын Вышаты Вышатича, того самого новгородского боярина, чья дружина когда-то обучала молодого нортумбрийца тонкостям мечного боя. Боян унаследовал от отца и рост, и широкие плечи, но в глазах его был тот юношеский огонь, что горит только у тех, кто ещё не знает собственных пределов.
— Правда ли, что мы плывём в Новгород? — спросил Боян.
Правда. В тот год — 1200-й от Рождества Христова — Олаф задумал плавание, которое казалось его людям и дерзким, и странным. Но для Олафа оно было естественным, как дыхание. Северная торговля — та самая жила, что питала и Нортумбрию, и дальние русские земли. И разве не Новгород научил его всему, что он знал о торговом деле и о чести?
Так нортумбрский ког, гружёный аквитанским вином и другими товарами, отчалил от причалов Бамборо и взял курс на восток — туда, где Волхов встречает Ильмень.
Каттегат: Тень на зеркале вод
Путь до Новгорода был долгим, но не тягостным. Кормчий вёл корабль уверенно, а Олаф и Боян с жадностью впитывали каждое слово старого моряка с просоленной кожей — о течениях, о звёздах, о том, как читать ветер по гребням волн.
В Новгороде их встречали как родных. Купцы почтительно расступались, узнавая герб Нортумбрии — золотого орла, сидящего на чёрной скале на красно-синем фоне. Дни сплетались в круговерть торговых рядов, и трюмы Олафа заполнялись на глазах: сначала в них появились тюки с тончайшими шерстяными тканями, затем связки меховых шкур, ну и в конце там оказался самый дорогой товар — ящики с солнечным камнем, янтарём, прозрачным, как застывший мёд, с золотой искрой внутри.
В обратный путь, нагруженные добром, они отправились в начале лета 1201 года. Обратный путь лёг через Каттегат — пролив, что разделял датские острова и шведское побережье. Здесь, в этих сжатых водах, царил свой закон — закон пошлин и поборов.
— Мы должны спустить парус, — сказал кормчий, когда вдали показались мачты кораблей датских таможенников.
Олаф недовольно сжал губы. Практика была давней и обидной: датские таможенники поднимались на борт, оценивали груз и, что было важнее, высматривали охрану. Узрев молодого купца с горсткой провожатых, они понимающе переглядывались, брали плату за проход и молча сходили на свои корабли. А потом начиналось негласное, но оттого не менее жестокое — то, о чём знали все и о чём никто не говорил вслух.
Таможенники высматривали корабли без защиты, запоминали их и передавали весть местным пиратам. Плата за молчание была высокой, и собиралась исправно — кровью и смертью купцов.
— Княже, — тихо сказал Боян, глядя, как с борта датского сторожевого судна провожают их корабль цепкими взглядами. — Они слишком долго на нас смотрели.
— Я знаю, — ответил Олаф.
Он знал это заранее. Ещё в Новгороде его предупреждали: на обратном пути через Каттегат держи ухо востро, ибо дорогой товар притягивает опасных врагов.
Ночь, когда море заговорило
Они прошли пролив и вышли в открытые воды Северного моря, когда солнце уже клонилось к закату. Олаф, утомлённый многочасовым напряжением, задремал в кормовой каюте, положив руку на рукоять меча.
Разбудил его крик. Не привычный крик чаек, а протяжный, полный ужаса вопль человека, увидевшего смерть.
Олаф вскочил, и в ту же секунду палуба содрогнулась от удара. Сквозь доски пробился скрежет дерева о дерево — это в борт их кога впились абордажные крючья. Снаружи грохотали боевые рога.
Он выбежал на палубу и увидел, как из вечерних сумерек, притершись к правому борту, проступил силуэт датского дракара — узкого, длинного, змееголового. На его борту толпились воины с топорами и секирами, и в их криках слышалось довольное рычание зверей, настигших добычу.
Датские таможенники сделали своё дело: весть была получена теми, кому нужно.
Боян уже стоял у мачты с мечом в руке, вокруг сбивались ветераны Нормандии — те самые, чья выдержка была проверена осадами и штурмами. Их было не более десятка против трёх десятков пиратов.
— Не подпускайте их к бортам! — рявкнул Олаф, выхватывая клинок. — Рубите крючья!
Началась рубка — жестокая, отчаянная, среди мокрого дерева, скользкой палубы и брызг, что взбивали вёсла. Олафа оттеснили к фальшборту; перед ним вздымались щиты и топоры. Но каждый удар его меча находил свою цель — то в горле, то в сочленениях доспеха, то в груди пирата, что лез через борт.
Боян сражался рядом, как его учил отец: широко, мощно, без колебаний. Молодой витязь с каждым ударом набирал силу, и вскоре вокруг него стало просторно — пираты попятились, не ожидая такого отпора.
Долгим был тот бой. Кровь смешивалась с морской водой, и сумерки сгущались вокруг сражающихся, будто само море наблюдало за исходом. Наконец, поняв, что лёгкой добычи здесь не будет, датчане обрубили концы и, нечестиво ругаясь, отвалили прочь, оставив в борту кога застрявшие дротики и обломки вёсел.
Олаф стоял на палубе, тяжело дыша. Под ногами хлюпала вода, смешанная с кровью — своей и чужой. Двое его людей были ранены, один — смертельно, и его душа уже отлетала к тем, кто ушёл раньше.
— Княже… — Боян шагнул к нему, стирая с лица кровь. — Их было втрое больше. Что-то здесь не так.
— Не так, — эхом отозвался Олаф. Он поднял взгляд к тёмному небу, где одна за другой загорались звёзды. — Теперь всё ясно. Этот промысел — сговор таможенников и пиратов — пожирает торговлю, как корабельная гниль пожирает дерево. Пока мы платим им дань кровью, ни один честный купец не будет в безопасности.
Он опустил меч, коснувшись его остриём палубы.
— С этим нужно покончить. Раз и навсегда.
Рождение эскадры: 1202 год
Бамборо, эту древнюю цитадель на утёсе над морем, редко видел такую суету, какая воцарилась в его гавани той весной 1202 года.
Олаф пришёл к графу Нортумбрии, своему старшему брату, с готовой мыслью, и мысль эта была дерзкой: вместо того чтобы защищать торговые корабли поодиночке, выйти в море и уничтожить само гнездо пиратства. Не три корабля, не пять — а целую флотилию. Три дракара, лучших из того, что могли построить плотники Севера, вооружённые как военные суда, а не как торговые корыта.
Работа закипела. Верфи Нортумбрии стонали от скрипа пил и стука молотов. Смола варилась в котлах, парусина кроилась на тугие полотнища, на которые нашивали герб графства — золотого орла, сидящего на чёрной скале на красно-синем фоне. Делали это так, чтобы каждый, кто видел парус издали, понимал: это не купец, это волк.
Корабли получили имена. Их называли по тем зверям, чьи морды, вырезанные из дуба, украшали форштевни, угрожающе глядя вперёд и рассекая волны:
«Морской волк» — флагман Олафа, чей нос венчала оскаленная волчья пасть. Этот зверь был ему по нраву — зверь, что ходит крадучись, но бьёт насмерть. «Морской змей» — с изогнутой змеиной головой, чей деревянный гребень змеился по планширу, как полустёртая руна. «Морской орёл» — с распахнутыми крыльями, простирающимися над форштевнем, будто хищник уже пикирует на добычу.
Но корабли — лишь дерево и парус. Воины — вот что решает исход битвы. И именно здесь Олаф столкнулся с трудностью, что едва не похоронила весь замысел.
Формирование команд: Клич меча и лука
Собственная тактика Олафа, которую он обдумывал долгими зимними вечерами, требовала необычного бойца. Это должен был быть человек, одинаково смертоносный в двух стихиях: на расстоянии и в ближнем бою.
Олаф искал стрелков, владеющих большими боевыми луками Севера — теми, в которые вкладывается вся сила плеча, — но при этом умеющих держать меч не хуже витязя. Либо витязей — но таких, кто не счёл бы зазорным взять в руки лук и спустить тетиву.
И тут его ждало жестокое разочарование.
— Витязи? — усмехался старый бронник, качая головой. — Дружинник бережёт честь, господин. А что за честь — стрелять из лука, как простой мужик? На то есть лучники. Каждому своё ремесло.
И впрямь: в землях, где меч был символом достоинства, а лук — оружием охотника да низшего люда, понятие «витязь, ведающий лучной стрельбой» казалось почти противоречием. А среди лучников, прирождённых стрелков, почти не находилось тех, кто владел бы мечом достаточно уверенно, чтобы выстоять в абордажной рубке.
Набрать триста таких редких бойцов — три полные команды — оказалось делом, что затянулось не на недели, а на месяцы. Олаф и Боян ездили по замкам и селениям, слушали, присматривались, испытывали. Одних брали заступничеством, других — щедрой платой, третьих — обещанием славы и добычи.
— Княже, — удивлялся Боян, когда очередной витязь, отбросив лук с презрением, уходил в сторону. — Зачем нам такие сложности? Поставь в строй простых воинов — и делу конец.
— Потому что я не хочу равной драки, — отвечал Олаф. — Я хочу, чтобы враги погибали, даже не успев коснуться нашего борта. Что бы они умирали ещё на палубах своих кораблей. Но когда мы ступим на их палубы — нам нужен меч. Один человек, что умеет и то, и другое, стоит в бою троих.
К концу 1202 года команды были собраны. Редкие, отборные, вышколенные. Олаф вёл «Морского волка»; Боян, к своей гордости, получил под начало «Морского змея». Третьим — «Морским орлом» — командовал старый нортумбрский сотник Аск, седобородый, но с глазом ясным, как у ястреба.
Первый выход: Жатва в проливе
Они вышли в море в тот же год. И первая же охота превзошла все ожидания.
Тактика, отточенная Олафом в нормандских походах, нашла в море новое воплощение. Его корабли держались скрытно, в полумиле от цели, и когда пиратский дракар, учуявший «лёгкую» торговую добычу, устремлялся на перехват, начиналось то, что вскоре стало легендой.
Лучники Олафа начинали стрельбу с запредельных дистанций — с той черты, за которой пиратская стрела ещё бессильна, а их тяжёлые северные луки уже достают до цели. Свистящие стрелы били в палубу врага, выкашивая абордажные команды ещё до того, как те успевали вскинуть щиты. Витязи же, владевшие и мечом, и луком, почти безжалостно вели прицельный огонь по кормчим, по рулевым, по тем, кто пытался подняться из-за укрытия.
Паника на вражеском корабле росла с каждой стрелой. Но пираты были людьми упорными и, случалось, всё же пытались уйти — направить израненный дракар к кромке берега или к спасительной песчаной отмели.
И вот тогда вступала в дело вторая, ещё более страшная струна тактики Олафа — огненные стрелы.
Пакля, пропитанная смолой, была обмотана вокруг древка; стоило дать искру — и стрела превращалась в летящий факел. Ударившись в натянутый парус, она вспыхивала, и полотнище охватывалось пламенем. Огонь пожирал парус, пожирал снасти — и бегство пиратского корабля замедлялось, как замедляется бег раненого зверя. Обугленный, обездвиженный, лишённый ветра, дракар беспомощно замирал на волнах — и тогда его брали на абордаж почти без потерь.
Первый выход был триумфом. В гавань Бамборо, под восторженные крики горожан и звон рынды, привели три трофейных пиратских дракара — обезоруженных, но целых, пригодных для службы.
Олаф не стал продавать их на дрова. На них набрали новые команды из числа тех, что показали себя в первом походе, — и эскадра выросла. Теперь она насчитывала шесть кораблей, и Северное море начало узнавать имя своего нового хозяина.
Второй выход: 1203 год и датский ответ
Успех первого похода всколыхнул воды Северного моря, как камень всколыхивает тихий пруд. Но волны, поднятые этим камнем, дошли очень скоро и до датских берегов.
Год 1203-й. Эскадра Олафа, уже обретшая уверенность и опыт, крейсировала вдоль фризского побережья. Методично, без спешки, она выискивала гнёзда пиратства. Три фризских дракара один за другим попали в её ловушки — каждый был захвачен с минимальным уроном, а их экипажи отправились либо на дно моря, либо на рудники.
Датчане долго терпели. Но когда охота Олафа стала угрожать самому их промыслу — тому самому, что держался на доносительствах таможенников, — они решились на открытый ответ.
Случилось это летом 1203 года. Утро выдалось туманным и тихим — тем тревожным затишьем, что предшествует беде. Вахтенный на «Морском волке» первым заметил на горизонте цепь тёмных силуэтов.
— Корабли! Много кораблей! — закричал он.
Олаф поднялся на корму и посмотрел в указанном направлении. Он пересчитал силуэты. Пересчитал ещё раз, не веря.
Девять. Десять. Датский флот — целая армада, собранная, чтобы раздавить дерзкую нортумбрскую эскадру.
Против десяти датских кораблей у Олафа было лишь шесть дракаров. И хотя его команды были отборными, враг имел численный перевес почти вдвое. Датчане, видимо, рассчитывали именно на это — на массу, на стойкость, на долгую рубку, в которой большее число возьмёт верх.
Но датчане ещё не знали тактики Морского волка.
Олаф не дал им сомкнуться. Вместо того чтобы принять открытый бой, он развернул свою эскадру в линию и начал медленно отходить, заманивая врага на удобную для себя позицию. Датские дракары, ободрённые мыслью о добыче, устремились в погоню, теряя строй, растягиваясь по воде единой колонной.
И тогда Олаф ударил.
Его корабли, развернувшись, вонзились в растянутый датский флот, как клин в треснувшее полено. Лучники открыли шквальный огонь с запредельных дистанций. Датчане, умевшие биться отважно, но не ведавшие такой войны, падали один за другим, выкашиваемые прежде, чем успевали поднять лук в ответ.
Сражение длилось с полудня до заката. Волны Северного моря в тот день стали красными, и крики тонущих датчан смешивались с воем ветра. Когда последний датский корабль попытался бежать к своему берегу, огненные стрелы Олафа сожгли его парус, и он беспомощно лёг в дрейф.
Итог этой битвы ошеломил даже самих нортумбрийцев: пять датских дракаров захвачено в целости, а их экипажи — лучшие воины Северного моря — либо легли на дно, либо связанными лежали на палубах. И среди пленников оказались трое датских баронов — людей знатных и богатых.
Выкуп за столь благородных пленников был назначен щедрый. И когда он был выплачен золотом и серебром, звон монет долго ещё отдавался в ушах нортумбрийских казначеев.
Шесть лет патруля: 1204–1209
После сокрушительного разгрома датского флота Северное море узнало, что в нём появился новый хозяин — и хозяин беспощадный. Но Олаф не собирался почивать на лаврах. Он знал: уничтожить пиратство одним ударом нельзя. Его надо душить — год за годом, поход за походом.
Шесть следующих лет — с 1204 по 1209-й — эскадра Морского волка не сходила с морских дорог. Она патрулировала воды от шведских шхер до фризских отмелей, от датских проливов до нортумбрийских скал.
За это время в Бамборо были приведены десятки пиратских дракаров. Судьба их была разной: часть встала в строй самой эскадры, усилив её до внушительных размеров, часть пошла на продажу, а большая часть — на дрова, в топившиеся верфи, где их дерево перерождалось в новые корабли.
Особой статьёй доходов стали выкупы. Пиратское дело на Севере не было занятием голытьбы; за спинами многих разбойников стояли обедневшие бароны, изгнанные ярлы и разорившиеся шведские хёвдинги, что ходили в море в поисках лёгкой наживы. Олаф, в отличие от жестоких конкурентов, не вешал пленников скопом. Он оценивал знатность каждого взятого в бою и назначал цену — неумолимую, но честную.
Щедрые выкупы, полученные за фризских, датских и шведских баронов и ярлов, текли в казну Нортумбрии золотой рекой. Эта река вернулась в страну иначе, чем могло бы показаться: ею платили плотникам, оружейникам, кузнецам; ею снаряжали новые корабли и нанимали новых воинов. Война против пиратства сама себя оплачивала, и это делало её почти бесконечной — и почти безболезненной для бюджета графства.
Но была у патрулей и другая, более тихая и более благородная миссия.
Погоня за когами: Освобождение торговли
Северная торговля держалась на когах — грузных, вместительных торговых судах, что бороздили воды между Новгородом и Англией, между скандинавскими портами и германскими городами. Именно эти суда и были главной добычей пиратов: захватить ког с товаром было вернее, чем биться с вооружённым военным кораблём.
Олаф знал, что воюет не только с разбойниками, но и с тенью, что лежит на торговых путях. Поэтому в его походах была и особая цель: поиск захваченных нортумбрийских и новгородских торговых когов.
Эти миссии были опасны по-своему. Пираты не держали трофейные корабли в открытом море; их прятали в изгибах побережья, в полузабытых гаванях, за песчаными косами и в устьях рек, где не ходили большие военные суда.
Олаф, однако, знал эти берега. И когда разведка или захваченный пленник указывали на прибрежный городок, где прятались захваченные купеческие корабли, эскадра Морского волка приходила туда со всей своей беспощадной методичностью.
Корабли входили в гавань. Если на рейде обнаруживался захваченный торговец, моряки Олафа отбивали его, безжалостно уничтожали пиратскую охрану. После чего торговые суда, освобождённые, возвращались к своим владельцам — целыми, с грузом, насколько это было возможно. Наградой же Олафу была слава освободителя.
А вот сам городок, что держал у себя пиратское добро под своей сенью, терпел суровую кару. Воины Олафа высаживались на берег, выводили коги из гавани, а над самым городком вздымалось пламя. Горели склады, укрывавшие добро, горели дома тех, кто делил с пиратами наживу. Дым этих сожжённых городков столбами поднимался над Северным морем, и весть о том, как Нортумбрия мстит за своих купцов, разносилась далеко по побережьям.
Это было жестоко. Но это было справедливо — по меркам эпохи, где жестокость была единственным языком, который понимали и море, и берег.
Эпилог: Волк и его чайки
К концу десятилетия — к 1209 году — то, что казалось невозможным, свершилось. Пиратство в Северном море сошло почти на нет.
Не то чтобы море стало совершенно чистым — такого не бывает, как не бывает воды без пены. Но гнёзда разбойников были выжжены, флоты разбиты, а те, кто ещё помышлял о лёгкой добыче, вспоминали о судьбе своих предшественников и отступались. Главное же — атаковать нортумбрийские или русские корабли больше никто не рисковал.
От Балтики до Ла-Манша, от Норвегии до Фризии моряки теперь смотрели на паруса с гербом Нортумбрии — золотым орлом, сидящим на чёрной скале на красно-синем фоне — с чувством, близким к священному трепету. Под этими парусами шёл не купец и не грабитель; шёл судья и палач, хозяин этих вод. Корабли Олафа знали и уважали практически все, кто выходил в море.
А сам Олаф получил прозвище, что приросло к нему, как морская соль к дубовой палубе: Морской волк — в честь своего флагманского корабля «Морской волк», нос которого так и оскалился дубовой пастью, встречая то, что прежде было его врагами, а теперь стало лишь памятью.
Имя Морского волка гремело по всем северным водам. В пивных Скандинавии и в теремах Новгорода, у костров рыбаков и в медовых залах ярлов — везде рассказывали о нём.
И скальды слагали песни.
О песнях этих говорили, что они достойны того, чтобы звучать вечно: про человека, что взял в руки лук и меч, что собрал триста редких бойцов, что сжёг паруса врагов и выжег их гнёзда, что вернул морю честность, а торговле — безопасность. Про волка, что был хозяином этого моря.
