Зачем нам Испания?
Дорога из Арагона на север проходила без особых приключений. Позади остались жаркие испанские равнины, замки с зубчатыми стенами, пыльные дороги и бесконечные разговоры о предстоящей войне. Король Генрих II возвращался в свои владения в сопровождении небольшой, но внушительной свиты. Рядом с ним ехал Олаф Ярославич, а несколько позади — Рюрик и другие приближённые. Впереди их ожидали недели пути, прежде чем можно будет приступить к настоящим приготовлениям.
Первые дни Генрих пребывал в превосходном расположении духа. Он обсуждал с советниками снабжение армии, прикидывал, сколько кораблей потребуется для перевозки людей и лошадей, вспоминал отдельные подробности переговоров с Хайме Арагонским. Олаф же большей частью молчал. Он привык к тому, что всякий поход должен иметь ясную цель, но чем дальше оставалась позади Испания, тем чаще ему приходила в голову одна и та же мысль.
Однажды, когда королевский кортеж двигался по широкой дороге между невысокими холмами, Олаф придержал коня, поравнявшись с Генрихом.
— Государь, позвольте задать вам один вопрос.
— Только один? — усмехнулся Генрих. — Обычно после первого у вас появляется ещё десяток.
— Возможно, появятся и сегодня. Но пока меня интересует один.
— Спрашивайте.
— Зачем нам всё это?
Генрих повернул голову.
— Испания?
— Именно. Мы только что закончили одну большую войну, ещё не успели как следует перевести дух после другой. У нас есть земли, которые нужно устраивать, города, которые нужно восстанавливать, и люди, которые хотят спокойно жить. А мы снова собираем войско и отправляем его за сотни миль. Ради чего?
— Ради Средиземного моря, — ответил Генрих без колебаний. — Вы сами знаете, какое значение имеет проход через пролив между Испанией и Африкой. Пока оба его берега находятся под властью наших противников, торговля и военное сообщение с восточными землями зависят от чужой воли. Сегодня нас пропустят, завтра потребуют пошлину, послезавтра закроют путь вовсе. Мне это не нравится.
— Мне тоже. Но ради одного пролива затевать столь большое предприятие?
— Нет, Олаф. Не ради одного пролива.
Король некоторое время ехал молча, словно решая, стоит ли продолжать разговор. Затем неожиданно спросил:
— Скажите, сколько у вас в Нортумбрии молодых рыцарей, которые не имеют собственной земли?
— Достаточно. Но к чему вы клоните?
— А у меня их сотни. Возможно, уже тысячи, если считать не только посвящённых рыцарей, но и тех, кто вот-вот получит шпоры. Сыновья графов, баронов, владельцев небольших замков. Старший наследует отцу, второй ещё может рассчитывать на приданое богатой невесты или церковную должность, а что делать третьему? Четвёртому? Пятому?
— Служить королю.
— Они и служат. Только служба не заменяет человеку собственного замка, деревень и доходов. Особенно если он с детства привык считать себя благородным господином, которому по праву рождения полагается больше, чем жалованье и место за чужим столом.
Олаф кивнул. Подобная проблема была знакома ему и по Англии, и по Франции.
— Прежде такие люди отправлялись в Святую землю, — продолжал Генрих. — Там они надеялись приобрести славу, богатство и владения. Но теперь Кнут говорит, что вопросы веры следует отстаивать словом, а не мечом. И я, между прочим, с ним согласен. Только от согласия с разумной мыслью молодые рыцари не становятся менее честолюбивыми.
— Значит, вы хотите заменить им Святую землю Испанией?
— Я хочу дать им возможность приобрести то, чего они никогда не получат дома.
— Землю?
— Землю, положение, будущее. Называйте как угодно. Если этого не сделать, рано или поздно они сами начнут искать себе место под солнцем. И боюсь, искать станут не за морем, а в моих собственных владениях.
Генрих помрачнел.
— Вы давно были на рыцарском турнире, Олаф?
— Давно. Предпочитаю настоящие сражения. Там хотя бы понятно, за что рискуешь жизнью.
— А зря. Вам стоило бы посмотреть, во что превратились наши турниры. Ещё недавно рыцари состязались ради славы, награды и благосклонного взгляда какой-нибудь красавицы. Теперь всё чаще выходят друг против друга с боевым оружием. Не затупленными мечами, не копьями с безопасными наконечниками, а с настоящим железом. Смертельные исходы уже перестали быть редкостью.
— Разве вы не можете запретить подобное?
— Могу. И запрещаю. Только молодые глупцы находят способы обойти запреты. Вчера один оскорбил другого на пиру, сегодня они встретились за городской стеной, завтра родственники убитого требуют мести. А за каждым стоят братья, кузены, друзья и десятки вооружённых людей. Так рождаются частные войны.
— И вы рассчитываете отправить всех этих горячих голов в Испанию?
— Не всех. Но самых беспокойных — непременно. Пусть лучше сражаются за новые земли, чем разоряют старые. Пусть добывают себе замки в Андалусии, а не пытаются отнять соседский замок в Анжу или Нормандии.
Олаф некоторое время обдумывал услышанное. В рассуждениях короля была своя логика, и немалая. Но чем яснее становился ему замысел Генриха, тем отчётливее он видел и его слабое место.
— Хорошо, государь. Допустим, всё получится именно так, как вы задумали. Мы победим, завоюем новые земли, раздадим их вашим молодым рыцарям. Они обзаведутся замками, женятся, нарожают детей. Но что дальше?
— Что вы имеете в виду?
— А то, что через десять или двадцать лет у этих рыцарей вырастут собственные сыновья. И снова старший получит наследство, а младшие останутся ни с чем. К тому же за это время в Англии, Нормандии и Анжу появится ещё одно поколение безземельных дворян. И мы снова окажемся перед той же самой проблемой. Что же, нам теперь каждые двадцать лет искать новые земли для завоеваний? Неужели вы собираетесь воевать бесконечно?
Генрих посмотрел на Олафа и неожиданно улыбнулся.
— Именно так, Олаф.
— Что?
— Именно так. Нам придётся постоянно искать новые земли.
Олаф даже придержал коня.
— Государь, надеюсь, вы шутите?
— Нисколько. Вы ведь сами прекрасно знаете, что наши владения не могут расти изнутри. Земли больше не становится, сколько бы детей ни рождалось у моих баронов. А вот за пределами наших границ её предостаточно.
— Но и там живут люди, которые вряд ли захотят добровольно уступить нам свои владения.
— Разумеется. Поэтому я и говорю о завоеваниях.
— Значит, Испания — только начало?
— Именно. И если всё пойдёт так, как мы задумали, то за Испанией нас ждёт целая Африка.
Олаф удивлённо посмотрел на короля.
— Африка?
— А почему нет? — Генрих указал рукой на юг. — Мы уже говорили о проливе. Если нам удастся овладеть его северным берегом, а затем закрепиться и на южном, перед нами откроются совершенно новые возможности. Посмотрите на карту, Олаф. За проливом лежат огромные земли. Марокко, дальше Алжир, Тунис, а за ними ещё множество стран, о которых мы знаем куда меньше, чем хотелось бы. Там можно завоёвывать владения не десятилетиями — столетиями!
— Вы намерены покорить всю Африку? — с недоверием спросил Олаф.
— Я намерен открыть перед моими подданными дорогу, по которой смогут идти их дети, внуки и правнуки. Мне совершенно необязательно завоёвывать всё самому. Более того, я прекрасно понимаю, что даже мои внуки едва ли увидят конец такого предприятия. Но если мы создадим прочную опору в Испании, обеспечим проход через пролив и закрепимся на африканском берегу, дальнейшее продвижение станет делом будущих поколений.
— Вы говорите так, будто собираетесь превратить войну в наследственное занятие английского рыцарства.
— А разве оно уже не является таковым? — возразил Генрих. — Разница лишь в том, что сейчас наши рыцари воюют друг с другом, а я предлагаю направить их силы за пределы королевства. Пусть лучше расширяют наши владения, чем разоряют земли собственных соседей.
— И вы надеетесь таким образом решить проблему безземельных рыцарей?
— Не навсегда, разумеется. Но на столетия — вполне. Во всяком случае, я хочу дать нашим потомкам возможность решать её так же, как собираюсь решить сейчас. Сегодня мы отправим в Испанию несколько тысяч молодых людей, завтра их сыновья получат владения за проливом, а послезавтра уже их потомки двинутся дальше. И так до тех пор, пока хватит земель, которые можно завоевать.
Олаф покачал головой.
— Вы замахнулись на многое, государь.
— Разве вы ожидали от меня меньшего?
— Нет. Но я начинаю подозревать, что вы задумали войну, которая никогда не закончится.
— Все войны когда-нибудь заканчиваются, Олаф. Но это не означает, что после них не начинаются новые. И если уж нам суждено воевать, я предпочёл бы, чтобы каждая следующая война делала моё королевство сильнее.
— А что, если завоевания потребуют больше сил, чем принесут пользы?
— Тогда мои наследники остановятся. Или найдут другой путь. Я не собираюсь предписывать им решения на сотню лет вперёд. Но я могу оставить им возможность выбора. И это куда лучше, чем завещать королевство, в котором сотни вооружённых молодых людей только и мечтают отнять друг у друга последние клочки земли.
Олаф некоторое время молчал, глядя на дорогу. Он понимал, что Генрих рассуждает не как полководец, рассчитывающий выиграть очередное сражение, а как государь, пытающийся заглянуть далеко за пределы собственной жизни. И всё же сама мысль о бесконечном расширении владений казалась ему одновременно заманчивой и тревожной.
— Значит, ваша испанская война — это ещё и способ сохранить мир дома?
— Прежде всего способ сохранить мир дома, — ответил Генрих. — Пролив нужен нам для торговли и безопасности. Но королевство держится не только на торговле. Если в нём слишком много вооружённых людей, которым нечего терять и нечего наследовать, рано или поздно они найдут себе занятие. И лучше, если занятие им предложу я.
— А что будет, когда они завоюют земли?
— Получат владения на условиях службы короне. Женятся, заведут детей, построят дома. Самые удачливые станут баронами. Остальные хотя бы приобретут добычу и славу. И, надеюсь, перестанут смотреть на соседские поля как на своё законное наследство.
— А если испанская война затянется?
— Тогда у них будет достаточно времени, чтобы проявить себя.
— Вы жестокий человек, государь.
— Нет, Олаф. Я просто слишком долго был королём, чтобы путать милосердие с беспечностью.
Олаф рассмеялся.
— Вот теперь я понимаю. Вы решили отправить в Испанию всех, кто мешает вам спокойно спать.
— Не всех. Некоторые из них мне ещё пригодятся дома.
— А кого же вы поставите во главе первого контингента Плантагенетов?
Генрих взглянул на него с таким невинным выражением лица, что Олаф сразу насторожился.
— Собственно говоря, я как раз собирался поговорить с вами об этом.
— Нет, — немедленно сказал Олаф.
— Вы ещё не услышали предложения.
— Зато прекрасно знаю это выражение вашего лица. Всякий раз, когда вы собираетесь возложить на меня очередную заботу, вы смотрите именно так.
— Неужели?
— Совершенно точно.
— Тогда не стану ходить вокруг да около. Я хотел бы, чтобы первым войском командовали вы.
— А я хотел бы хотя бы однажды вернуться домой и обнаружить, что никто не собирается отправлять меня на очередную войну.
— Вы же сами согласились с необходимостью испанского похода.
— С необходимостью похода. Но не с необходимостью моего участия.
— Однако вы прекрасно знаете испанские обстоятельства, присутствовали на переговорах, знакомы с Хайме. Кроме того, вместе с вами отправится Котян. Вы старые друзья, понимаете друг друга и умеете действовать сообща.
— Котян и без меня прекрасно справится.
— С половцами — несомненно. Но я собираюсь послать не только половцев. Будут рыцари из Анжу, Нормандии, Аквитании. Люди с разными привычками, характерами и представлениями о собственном достоинстве. Им нужен командующий, чей авторитет никто не станет оспаривать.
— Вы слишком высокого мнения обо мне.
— Напротив. Я слишком хорошо знаю своих рыцарей. Они скорее станут спорить с собственным королём, чем с человеком, который уже несколько раз приводил их к победе.
Олаф покачал головой.
— А если я откажусь?
— Тогда мне придётся искать другого командующего.
— Вот и прекрасно.
— И объяснять Котяну, почему вы не захотели отправиться вместе с ним.
Олаф посмотрел на Генриха.
— Это уже нечестно.
— Я король. Мне позволено иногда пользоваться преимуществами своего положения.
— Вы становитесь опаснее с каждым годом.
— Надеюсь, это относится и к вам.
Они оба рассмеялись, однако Олаф понимал, что разговор ещё не окончен. Генрих редко обращался к нему с подобными просьбами без серьёзной причины. А главное, король был прав: объединённому войску из столь разных людей действительно требовался командующий, которому доверяли бы все.
— Хорошо, — наконец произнёс Олаф. — Я возглавлю первый поход. Но при одном условии.
— Каком?
— После его завершения вы дадите мне хотя бы год покоя.
Генрих задумался.
— Год — это очень долго.
— Государь!
— Хорошо, хорошо. Постараюсь.
— Вот именно этого я и опасался.
Старые друзья
Через несколько дней королевский кортеж вступил в Пуату. Земли эти за прошедшие годы заметно изменились. После окончания французской войны здесь постепенно восстанавливалась мирная жизнь, оживлялась торговля, возвращались в обработку заброшенные поля. Но главным изменением было появление многочисленных половецких поселений. Там, где прежде стояли лишь небольшие деревни, теперь виднелись новые дома, конские загоны и просторные пастбища.
Котян встретил гостей неподалёку от Пуатье. Несмотря на годы, половецкий хан сохранял привычную стать и уверенность движений. Он выехал навстречу королю в сопровождении нескольких десятков всадников, среди которых выделялись люди в богатых восточных кафтанах и молодые половецкие воины.
Завидев Олафа, Котян пришпорил коня.
— Морской волк! — прогремел он так, что обернулись даже ехавшие позади рыцари. — Наконец-то ты вспомнил дорогу к старому другу!
Олаф рассмеялся и направил коня навстречу.
— А ты, я вижу, всё ещё кричишь так, будто собираешься перекричать целую орду!
— И перекричу, если понадобится!
Они спешились и крепко обнялись.
— Давно не виделись, — произнёс Котян, отступив на шаг и оглядывая друга. — А ты почти не изменился.
— Чего не скажешь о тебе. Смотри, скоро борода станет совсем седой.
— Это не старость, Олаф. Это мудрость.
— Тогда ты, должно быть, самый мудрый человек во всём Пуату.
— Не сомневайся!
Подъехавший Генрих с улыбкой наблюдал за встречей.
— Полагаю, теперь можно считать, что все необходимые приветствия состоялись?
Котян немедленно поклонился.
— Государь, простите старого человека. Не каждый день встречаешь друга, с которым столько пережито.
— Ничего страшного, граф. Но надеюсь, для короля у вас тоже найдётся немного времени.
— Для короля — сколько потребуется. Для Олафа — сколько он сам пожелает.
— Тогда боюсь, нам придётся оставить его здесь.
Олаф повернулся к Генриху.
— Собственно говоря, государь, именно это я и собирался предложить.
— Вот как?
— Мы с Котяном действительно давно не виделись. К тому же нам предстоит вместе отправиться в Испанию. Думаю, будет разумно обсудить приготовления здесь, в Пуату.
Генрих кивнул.
— Я не возражаю. Но кто тогда займётся сбором нортумбрийского войска?
— Рюрик.
Молодой князь, ехавший неподалёку, удивлённо поднял голову.
— Я?
— А кто же ещё? Ты прекрасно знаешь наших людей, командиров и порядок сбора. Отправишься в Бамборо, объявишь о походе и приведёшь войско сюда.
— Но отец…
— Твой отец, — перебил Олаф, — слишком долго делал всё сам. Пора и тебе привыкать к самостоятельным поручениям.
Генрих внимательно посмотрел на Рюрика.
— Справитесь, князь?
— Справлюсь, государь, — ответил тот после короткой паузы.
— Вот и прекрасно. Значит, решено.
Король повернулся к Котяну.
— А вам, граф, надлежит немедленно приступить к сбору половецких сил. Подготовьте людей, коней, припасы и всё необходимое для дальнего похода. Время выступления сообщим дополнительно, но рассчитывайте, что ждать придётся недолго.
— Сколько людей потребуется?
— Столько, сколько вы сможете выставить без ущерба для порядка в Пуату. Окончательную численность согласуйте с Олафом.
Котян усмехнулся.
— Значит, теперь нам предстоит повоевать и в Испании?
— Именно, — ответил Генрих.
— Давно хотел посмотреть на эту страну. Говорят, там прекрасные пастбища и быстрые кони.
— Надеюсь, вы найдёте там не только пастбища, но и достойных противников, — заметил король.
— Одно другому не мешает, государь. Мои люди будут довольны.
В тот же вечер состоялся прощальный пир. На следующий день Генрих продолжил путь на север, а вместе с ним отправился Рюрик, которому предстояло добраться до Бамборо и приступить к сбору нортумбрийского войска.
Олаф же остался в Пуату.
Когда королевский кортеж скрылся за поворотом дороги, Котян повернулся к другу.
— Ну что, Морской волк, теперь ты мой гость. И не думай, что сумеешь отделаться одним ужином.
— Я и не собирался.
— Вот и хорошо. У меня накопилось столько новостей, что тебе понадобится не меньше недели, чтобы их выслушать.
— А мне казалось, ты всё время проводишь в седле.
— Иногда приходится слезать. Особенно когда становишься графом.
— Неужели титул так изменил твою жизнь?
— Хуже, Олаф. Теперь вместо того, чтобы самому решать споры, я должен выслушивать людей, которые объясняют мне, как их следует решать.
Олаф расхохотался.
— Добро пожаловать в общество благородных господ!
Дикая кобылица
Вечером Олаф и Котян расположились в просторном зале графского замка. На столе стояли кувшины с вином, блюда с жареным мясом, свежим хлебом и фруктами. Однако старые друзья больше разговаривали, чем ели. Слишком многое произошло за последние годы, слишком редко выпадала возможность спокойно посидеть вместе, не прислушиваясь к звукам боевых труб и не ожидая донесений от разведчиков.
— Ну, рассказывай, старый друг, — предложил Олаф, наполняя кубки. — Как тебе живётся во Франции? Не скучаешь по степи?
Котян задумчиво погладил седую бороду.
— Иногда скучаю. Особенно весной, когда ветер приносит запах молодой травы. Здесь, конечно, тоже есть просторные луга, хорошие пастбища, но всё равно не то. В степи садишься на коня и скачешь, пока не надоест. А здесь непременно упрёшься либо в чужое поле, либо в деревню, либо в какого-нибудь барона, который станет доказывать, что ты проехал по его земле и теперь должен ему за это заплатить.
— Неужели до сих пор не привык?
— К хорошему привыкаешь быстро. А вот к глупости — никогда! Хотя, признаться, здешняя жизнь имеет свои преимущества. Земля богатая, урожаи хорошие, города полны купцов. Мои люди уже начинают понимать, что иногда выгоднее продать коня, чем угнать его у соседа.
— Большой шаг вперёд, — усмехнулся Олаф.
— Не то слово! Но если ты думаешь, что мой клан просто приехал сюда и спокойно расселился по новым землям, то глубоко ошибаешься. Один только переезд стоил мне стольких денег и нервов, что я иной раз предпочёл бы ещё раз повоевать с монголами.
— Насколько я помню, ты ведь сам не сопровождал переселенцев?
— Конечно нет! Я уже находился здесь, в Пуату. Нужно было готовить земли, устраивать поселения, договариваться с соседями, собирать продовольствие. Да и бросить графство сразу после его получения было бы не слишком разумно. Поэтому перевозку всего клана я поручил Раулю де Монпупону.
— Тому самому французскому рыцарю?
— Ему. Вместе с ним отправился его друг Этьен. Два молодых француза, полторы сотни воинов и пятьдесят тысяч половцев, которых нужно было доставить через половину Европы. Причём большая часть этих пятидесяти тысяч — женщины, дети, старики и пастухи. Боеспособные мужчины у меня уже находились во Франции.
Олаф удивлённо поднял брови.
— Всего полторы сотни воинов на пятьдесят тысяч человек?
— Именно. Я, конечно, понимал, что дорога будет нелёгкой. Но полагал, что мы сумеем договориться о безопасном проходе. Всё-таки речь шла не о вражеской армии, а о переселении целого народа. К тому же Рауль заранее получил деньги на дорожные расходы и полномочия заключать соглашения с местными владетелями.
— И как, помогли ему эти соглашения?
Котян громко рассмеялся.
— Ещё как! Особенно тем, кто их заключал. Олаф, ты даже не представляешь, сколько в Европе баронов, считающих любую проходящую мимо повозку своей законной добычей! Один требовал золото за право проехать по его дороге, другой — серебро за переправу через реку, третий — плату за пастбища, четвёртый — просто потому, что ему не нравились наши лица. А некоторые умудрялись требовать деньги сразу за всё.
— Пятьдесят тысяч человек — немалое испытание для любого владения.
— С этим я не спорю. Но ведь Рауль платил! Причём немало. Я снабдил его деньгами, рассчитывая, что этого хватит на дорогу. Однако очень скоро выяснилось, что европейские бароны способны проглотить столько серебра, сколько не вместит ни одна повозка.
Котян отпил вина и продолжил:
— Самое удивительное, что Рауль со всем этим справлялся. Он заранее отправлял гонцов, договаривался о проходе, нанимал проводников, покупал продовольствие. Этьен помогал ему следить за порядком в колонне. Представь себе: пятьдесят тысяч человек, тысячи повозок, несметное количество лошадей и скота. Пока голова колонны уже устраивалась на ночлег, последние повозки ещё только покидали предыдущую стоянку. И всё это нужно было кормить, охранять и вести вперёд.
— Тяжёлая задача даже для опытного военачальника.
— А Рауль тогда ещё не имел большого опыта командования. Зато оказался человеком с головой. И, что особенно важно, не боялся принимать решения. Впрочем, настоящая проверка ожидала его в Германии.
Олаф заинтересованно подался вперёд.
— Что там произошло?
— Нашёлся один немецкий барон. Имя его я предпочёл бы забыть, хотя, признаться, иногда жалею, что не могу лично с ним встретиться. Этот бесчестный человек сначала потребовал изрядную сумму за проход через свои владения. Рауль заплатил. Получил грамоту с печатью, подтверждавшую, что переселенцы имеют право беспрепятственно пройти через земли барона. Казалось бы, дело улажено.
— Но барон передумал?
— Хуже. Он решил, что может получить деньги дважды. Когда колонна углубилась в его владения, немец увидел, что охраняют её всего полторы сотни воинов. А богатства в обозе немало: золото, серебро, дорогие ткани, оружие, породистые кони. И этот мерзавец решил просто ограбить переселенцев.
— После того как получил плату за проход?
— Именно! Собрал своих рыцарей, перегородил дорогу и объявил, будто Рауль нарушил какие-то условия соглашения. Потребовал ещё денег. А когда Рауль предъявил ему грамоту, немец рассмеялся и заявил, что грамоты ничего не стоят, если за ними не стоит меч.
— Смелое заявление.
— Глупое! Особенно если учесть, что собственных воинов у этого барона оказалось ещё меньше, чем у Рауля. Он, видимо, рассчитывал, что французы не станут рисковать жизнью ради чужого народа, а половцы, оставшись без своих лучших воинов, не смогут оказать сопротивления.
— И что сделал Рауль?
— Сначала попытался договориться. Предложил барону вспомнить о собственной чести и исполнить подписанное соглашение. Но тот лишь потребовал отдать ему часть обоза. Тогда Рауль велел готовиться к бою.
Котян улыбнулся, явно наслаждаясь воспоминанием.
— Знаешь, Олаф, когда мне потом рассказали, как всё произошло, я пожалел, что не видел этого собственными глазами. Немец выстроил своих рыцарей поперёк дороги и решил, что одного вида закованных в железо всадников будет достаточно. Но Рауль не стал атаковать их в лоб. Он поручил Этьену удерживать дорогу с частью воинов, а сам обошёл противника с остальными.
— Полутора сотен для такого манёвра немного.
— Немцев было ещё меньше. К тому же Рауль правильно выбрал место. С одной стороны дороги тянулся лес, с другой — невысокие холмы. Пока Этьен отвлекал барона переговорами, Рауль провёл своих людей через лес и неожиданно ударил во фланг. Немецкие рыцари даже не успели толком развернуться.
— И чем закончилось?
— Полным разгромом. Несколько рыцарей погибли, остальных обратили в бегство. Сам барон удрал, бросив людей и имущество. Рауль захватил лошадей, оружие и кое-какие ценности. Правда, вернуть деньги, заплаченные за проход, так и не удалось.
— Но колонна продолжила путь?
— Разумеется. Более того, после этого случая местные владетели стали гораздо сговорчивее. Слухи ведь распространяются быстро. Оказалось, что полторы сотни хорошо обученных воинов — не такая уж лёгкая добыча, особенно если командует ими человек, который умеет воевать.
— А Этьен?
— Показал себя ничуть не хуже. Рауль потом говорил, что без него не сумел бы одновременно удерживать противника и наносить удар. Эти двое прекрасно дополняли друг друга. Один придумывал, другой исполнял. Хотя, подозреваю, временами они менялись местами.
Олаф улыбнулся.
— Значит, в Германии всё обошлось?
— Там — да. Но в Ломбардии начались приключения куда серьёзнее.
— Неужели нашёлся ещё один любитель чужого серебра?
— На этот раз дело было не в серебре. Один ломбардский барон решил жениться на моей дочери.
— На Елизавете?
— На ней самой.
Олаф рассмеялся.
— Помню эту девчонку! Кажется, она ещё в детстве предпочитала лошадей куклам, а вместо вышивания училась стрелять из лука.
— Ничего не изменилось! — вздохнул Котян. — Разве что выросла и стала красавицей. Но характер остался прежним. Я уже начал опасаться, что никогда не сумею выдать её замуж. Стоило появиться жениху, как она немедленно находила в нём какой-нибудь недостаток. Один плохо ездил верхом, другой не умел стрелять, третий слишком много говорил. А однажды она отказала вполне достойному молодому человеку только потому, что тот признался, будто боится лошадей.
— Разумное решение, — заметил Олаф. — С таким мужем ей было бы скучно.
— Вот и она так сказала! Только выразилась куда грубее. В общем, когда этот ломбардский барон увидел Елизавету, он немедленно решил, что должен на ней жениться. Богатый, знатный, с хорошим замком. По местным меркам — прекрасная партия.
— Но Елизавета отказала?
— Разумеется. Причём так, что у него, наверное, уши горели ещё неделю. Однако барон оказался человеком, который привык получать всё, чего пожелает. И решил, что согласие девушки ему совершенно ни к чему.
Котян помрачнел.
— Однажды Елизавета выехала верхом в сопровождении нескольких девушек и небольшой охраны. Этот мерзавец устроил засаду, перебил сопровождавших её людей и похитил дочь. А затем отправил Раулю послание, в котором объявил, что Елизавета находится в его замке и вскоре станет его женой.
— И что сделал Рауль?
— То, что и должен был сделать настоящий рыцарь. Сначала потребовал немедленно освободить девушку. Но барон ответил, что не собирается отказываться от своего намерения. Тогда Рауль решил действовать силой.
— С полутора сотнями воинов против укреплённого замка?
— Вот именно. И ведь большая часть этих воинов должна была продолжать охранять переселенцев! Оставить пятьдесят тысяч человек без защиты посреди чужой страны Рауль не мог. Поэтому ему пришлось действовать хитростью.
Котян налил себе ещё вина.
— Он несколько дней изучал окрестности замка, расспрашивал местных жителей, выяснял, как доставляют туда продовольствие. А потом узнал, что барон собирается устроить свадебный пир. Представляешь, мерзавец уже назначил день свадьбы, даже не спросив согласия невесты!
— Самонадеянный человек.
— И глупый. Потому что именно этим Рауль и воспользовался. Он отправил в замок несколько своих людей под видом слуг купца, доставлявшего вино и припасы для пира. А ночью, когда большая часть стражи уже спала, они открыли боковую калитку.
— И Рауль ворвался внутрь?
— Вместе с Этьеном и несколькими десятками отборных воинов. Они захватили ворота, перебили оказавших сопротивление стражников и освободили Елизавету. Но барон успел собрать своих рыцарей. Во дворе замка началась схватка.
— И чем всё закончилось?
— Рауль предложил барону сдаться. Тот отказался и вызвал его на поединок. Видимо, считал, что французский рыцарь не сможет противостоять столь знатному господину.
— Ошибся?
— Ещё как! Они сражались прямо во дворе, на глазах у обеих сторон. Барон был силён, хорошо вооружён и, надо признать, неплохо владел мечом. Но Рауль оказался искуснее. В конце концов он выбил у противника оружие. А когда тот попытался достать кинжал, пронзил его своим клинком.
— Значит, Елизавета была спасена?
— Да. Но на этом история не закончилась. У покойного обнаружилась целая куча родственников. Братья, кузены, племянники, какие-то дальние свойственники. И все до единого объявили, что Рауль убил благородного господина и должен ответить за это кровью.
— А о похищении твоей дочери они предпочли забыть?
— Разумеется! По их словам, барон имел полное право жениться на Елизавете, поскольку предложил ей достойное положение. А то, что она не желала становиться его женой, они считали пустяком.
Олаф недовольно покачал головой.
— И что было дальше?
— Маленькая война, — ответил Котян с таким видом, словно рассказывал о незначительной дорожной неприятности. — Родственники барона начали нападать на наши обозы, пытались перекрывать дороги, подкупали местных воинов. Однажды даже устроили засаду в горном проходе. Но Рауль и тут оказался на высоте.
— Каким образом?
— Он не позволил втянуть себя в бесконечные стычки. Прежде всего позаботился о безопасности клана. Разделил колонну на несколько частей, заранее занял удобные переправы, выставил разведчиков. Там, где противник был силён, обходил его. Там, где дорогу преграждали небольшие отряды, наносил быстрые удары. А когда несколько баронов решили собрать все силы и устроить настоящее сражение, Рауль вместе с Этьеном ночью провёл большую часть своих воинов по обходной дороге и на рассвете ударил противнику в тыл.
— И снова победил?
— Разумеется. После этого желающих мстить за покойного родственника заметно поубавилось. Остальные предпочли вспомнить, что у них дома имеются жёны, дети и хозяйства, требующие заботы.
Олаф некоторое время молчал, затем покачал головой.
— Пятьдесят тысяч человек, немецкие разбойники, похищенная дочь, война с ломбардскими баронами… И всё это во время мирного переселения?
— Вот именно! — воскликнул Котян. — Я ведь тебе говорю: сражений и приключений оказалось не меньше, чем во время хорошей войны. Только в настоящем походе хотя бы не приходится одновременно заботиться о том, чтобы у женщин было где ночевать, дети не голодали, а скот не разбредался по чужим полям.
— И всё это Рауль проделал всего с полутора сотнями воинов?
— С полутора сотнями и своим другом Этьеном. Причём довёл до Пуату практически весь клан. Конечно, дорога не обошлась без потерь. Кто-то заболел, кто-то умер от старости, несколько человек погибли в стычках. Но если учесть, через какие земли им пришлось пройти, результат был просто невероятным.
— Теперь понимаю, почему ты так высоко ценишь этого человека.
— Высоко? — Котян усмехнулся. — Да я ему жизнью обязан! Не своей, разумеется, а жизнью моего народа. Ведь представь, что случилось бы, если бы переселенцы застряли где-нибудь в Германии или Ломбардии. Пятьдесят тысяч человек без достаточной охраны, без постоянного снабжения, среди чужих владений. Рано или поздно их начали бы грабить, обращать в рабство, разгонять по разным землям. А Рауль сумел провести их через всю Европу и доставить ко мне.
— Значит, он заслужил хорошую награду.
— Ещё какую! Но самое интересное началось уже после прибытия клана.
Олаф вопросительно посмотрел на друга.
— Когда Рауль привёл переселенцев в Пуату, я устроил большой пир. Нужно было отметить окончание столь тяжёлого путешествия. Пригласил всех старейшин, военачальников, самого Рауля и Этьена. И вот во время пира замечаю, что моя Елизавета всё время смотрит на Рауля.
— После того как он спас ей жизнь, это неудивительно.
— Сначала и я так подумал. Но потом заметил, что она буквально не отходит от него. То предлагает показать новую лошадь, то приглашает на охоту, то спрашивает его мнение о каком-нибудь пустяке. А ведь прежде она ни у кого совета не спрашивала!
Олаф улыбнулся.
— Кажется, понимаю, к чему ты клонишь.
— А я тогда ещё не понимал! Представляешь, старый дурак! Думал, дочь просто благодарна своему спасителю. Пока однажды не увидел, как они вдвоём возвращаются с прогулки. Елизавета смеётся, Рауль что-то ей рассказывает, а она смотрит на него так, словно перед ней не французский рыцарь, а сам небесный владыка.
Значит, твоя дикая кобылица наконец нашла себе достойного всадника?
— Именно! Хотя, признаться, иногда мне кажется, что это она его оседлала. Во всяком случае, когда Рауль пришёл просить её руки, я согласился без малейших колебаний.
— И щедрое приданое за дочерью дал?
— Ещё какое! — расхохотался Котян. — Да я был готов отдать ему половину своего графства, лишь бы он не передумал! Представляешь, Олаф, сколько лет я пытался найти жениха для этой упрямицы? А тут человек не только сам пожелал на ней жениться, но ещё и сумел добиться её согласия!
— Значит, Рауль совершил подвиг посерьёзнее тех, что выпали ему в Германии и Ломбардии?
— Несомненно! Там ему приходилось сражаться с баронами, а здесь предстояло прожить всю жизнь с моей дочерью. И, поверь, я ещё не знаю, где требуется больше мужества!
Олаф расхохотался.
— Надеюсь, Елизавета не слышит, как ты о ней отзываешься?
— Упаси Господь! — Котян опасливо оглянулся на дверь. — Я ведь не настолько храбр, как мой зять!
— А как они живут?
— Прекрасно. Рауль теперь моё доверенное лицо. Он занимается управлением землями, разбирает споры с соседями, следит за доходами и помогает мне устраивать дела клана. Елизавета, разумеется, не оставила своих привычек. По-прежнему ездит верхом, охотится и считает, что половина мужчин вокруг совершенно не умеет обращаться с оружием. Но теперь у неё появился человек, который способен с ней спорить и при этом не боится получить по голове.
— А дети?
Лицо Котяна мгновенно просияло.
— Двое! Оба мальчики. Старший, Этьен, родился в двадцать шестом году. Младший, Котян, — в двадцать девятом. Представляешь, назвали в мою честь!
— Значит, у тебя уже подрастает наследник имени.
— И не только имени! Старшему всего пять лет, а он уже пытается ездить верхом без помощи взрослых. Младший пока больше интересуется тем, как отобрать игрушки у брата. Но я уверен, из обоих выйдут настоящие воины.
— Или французские бароны.
— Одно другому не мешает.
Олаф поднял кубок.
— За Елизавету, Рауля и их сыновей!
— За них!
Они выпили. Некоторое время оба молчали, вспоминая прошедшие годы. За окнами окончательно стемнело, и в зале стало слышно, как потрескивают поленья в камине.
— Знаешь, Олаф, — наконец произнёс Котян, — когда мы только собирались переселяться, я не раз сомневался, правильно ли поступаю. Всё-таки степь была нашим домом на протяжении многих поколений. Там жили наши отцы и деды, там мы воевали, любили, растили детей. А здесь всё чужое: язык, обычаи, законы. Но теперь смотрю на своих внуков и думаю, что, возможно, именно здесь у нашего рода будет будущее.
— Уверен, будет.
— Только иногда мне становится немного грустно.
— Почему?
— Потому что однажды мои потомки забудут степь. Будут говорить по-французски, носить французские одежды, строить каменные замки. И, может быть, уже не вспомнят, откуда пришли их предки.
Олаф задумался.
— Возможно. Но разве это самое важное?
— А что же?
— Чтобы они помнили, кем были их предки. Не обязательно жить так же, как они. Достаточно не стыдиться своего происхождения.
Котян медленно кивнул.
— Хорошо сказано, Морской волк.
— Иногда и мне удаётся сказать что-нибудь разумное.
— Редко, но случается.
Они снова рассмеялись. За долгие годы их дружбы было немало побед, поражений, опасностей и разлук. Но сейчас, сидя за одним столом в далёком Пуату, оба чувствовали себя так, словно снова оказались у походного костра где-нибудь в бескрайних степях, где когда-то начиналась их общая история.
Три сына Бояна
Два месяца пролетели незаметно. Пока Олаф гостил у Котяна, в Пуату шли приготовления к предстоящему походу. Половецкие всадники собирались со всех концов графства, приводили коней, проверяли оружие, запасались стрелами и продовольствием. На дорогах всё чаще появлялись небольшие отряды в восточных кафтанах, а на просторных лугах возле Пуатье ежедневно проводились конные упражнения.
Котян, несмотря на возраст, лично следил за подготовкой. Он по-прежнему требовал от своих людей строгой дисциплины и не терпел небрежности.
— В Испании нам придётся иметь дело с противником, который прекрасно знает, как воевать верхом, — говорил он командирам. — Там не будет беспомощных крестьян, которых можно напугать одним видом конницы. Поэтому пусть каждый вспомнит, как держать строй, как отходить под прикрытием стрел и как не терять голову при виде богатой добычи.
Олаф занимался согласованием снабжения, изучал дороги через Пиренеи и переписывался с королевскими чиновниками. Несколько раз он отправлял гонцов в Бамборо, требуя сообщать о ходе сбора войска.
Наконец однажды утром на дороге, ведущей к Пуатье, показались первые нортумбрийские знамёна.
Рюрик прибыл во главе большого отряда. За ним двигались рыцари, конные дружинники, лучники, пехотинцы и длинная колонна обозных повозок. Люди выглядели утомлёнными дорогой, но порядок в войске был образцовый.
Олаф встретил сына у ворот замка.
— Ну что, князь, справился?
Рюрик спешился и поклонился.
— Как видите, отец. Все, кого удалось собрать в назначенный срок, прибыли.
— Потери в дороге?
— Несколько заболевших и отставших. Ничего серьёзного.
— Хорошо. А как дела дома?
Рюрик на мгновение замялся.
— В целом спокойно. Но есть одна неприятная новость.
— Какая?
— Боян Вышатич совсем плох.
Олаф нахмурился.
— Что с ним?
— Суставы. Он почти не может двигаться. Когда я приехал, Боян уже несколько недель не вставал с постели. Говорит, что боли такие, будто кто-то раскалённым железом выкручивает ему руки и ноги.
— Лекарей приглашали?
— Разумеется. Но пока никто не смог ему помочь. Он очень хотел отправиться с нами, однако даже сам понимает, что это невозможно.
Олаф тяжело вздохнул.
— Старый воин… Сколько же мы с ним прошли.
— Он просил передать вам, что сожалеет о своём отсутствии.
— Глупости. Пусть думает о здоровье. Воевать найдётся кому.
Рюрик улыбнулся.
— Именно так он и сказал. Поэтому вместо себя прислал сразу троих сыновей.
— Всех троих?
— Всеволода, Ярослава и Мстислава.
Олаф удивлённо поднял брови.
— Даже Мстислава? Он ведь ещё совсем молод.
— Двадцать один год, отец. Не так уж мало. Вообще-то он на один год старше меня
— Для меня он всё ещё мальчишка, который бегал по двору с деревянным мечом. Впрочем как и ты.
— Боюсь, теперь он предпочитает настоящее оружие.
Рюрик обернулся и подозвал трёх молодых воинов.
Первым подошёл Всеволод Боянович, старший сын Бояна. Ему исполнился тридцать один год. Высокий, широкоплечий, с серьёзным лицом и спокойным взглядом, он заметно напоминал отца в молодости. За ним следовал двадцативосьмилетний Ярослав — более подвижный, с живыми глазами и улыбкой человека, которому трудно долго оставаться на одном месте. Последним подошёл Мстислав, младший из братьев, которому только исполнился двадцать один год. Он старался держаться с достоинством, но в его взгляде ещё чувствовалось волнение перед встречей с прославленным военачальником.
Все трое поклонились.
— Князь Олаф, — произнёс Всеволод, — отец велел передать вам своё почтение и просил принять нас на службу.
— Передайте отцу, что я благодарен ему за такой подарок, — ответил Олаф. — Хотя предпочёл бы увидеть его самого здоровым и сидящим за столом, а не лежащим в постели.
— Мы тоже, князь, — тихо сказал Всеволод.
Олаф внимательно оглядел братьев.
— Значит, решили продолжить отцовское дело?
— Мы с детства слышали рассказы о ваших походах, — ответил Ярослав. — Было бы странно, если бы теперь остались дома.
— А ты, Мстислав? — спросил Олаф. — Тоже мечтаешь о славе?
Младший Боянович смутился, но ответил твёрдо:
— Хочу доказать, что достоин имени своего отца.
Олаф улыбнулся.
— Хороший ответ. Только запомни: славу легче приобрести, чем сохранить. А жизнь потерять ещё легче.
— Я понимаю, князь.
— Пока только думаешь, что понимаешь. Но ничего, Испания быстро научит.
Он повернулся к Рюрику.
— Как показали себя в дороге?
— Всеволод помогал командовать конницей. Ярослав занимался разведкой и охранением. Мстислав отвечал за часть обоза. Жалоб не было.
— Значит, отец воспитал достойных сыновей.
— Мы постараемся не посрамить его имени, — произнёс Всеволод.
— И правильно сделаете. Боян слишком долго служил мне верой и правдой, чтобы я позволил его сыновьям опозориться в первом же походе.
Олаф хлопнул старшего Бояновича по плечу.
— Добро пожаловать, друзья. Надеюсь, вы привезли с собой не только мечи, но и немного отцовского здравого смысла.
Ярослав усмехнулся.
— Отец говорил, что здравый смысл в походе полезнее самого острого меча.
— Вот видишь, Рюрик! — воскликнул Олаф. — Хоть кто-то в нашей армии это понимает!
— А вы, отец, разве нет?
— Я понимаю. Просто не всегда следую этому правилу.
***
В последующие дни Пуату превратилось в огромный военный лагерь. Нортумбрийцы размещались рядом с половцами, знакомились с будущими товарищами по оружию, проверяли снаряжение и готовились к дальнейшему пути. Между молодыми рыцарями и степными всадниками быстро возникло соперничество: одни хвастались силой удара копья, другие — искусством стрельбы из лука и верховой езды. Котян и Олаф не препятствовали этим состязаниям, пока они не выходили за пределы разумного.
Рауль де Монпупон взял на себя значительную часть хозяйственных забот. Благодаря его усилиям удалось быстро наладить снабжение армии, распределить обозы и подготовить необходимое количество продовольствия. Елизавета, к немалому удивлению нортумбрийских рыцарей, лично участвовала в проверке половецкой конницы. Когда один из молодых англичан позволил себе неосторожную шутку о женщинах в седле, она предложила ему состязание в стрельбе из лука и выиграла с таким преимуществом, что тот предпочёл больше не высказываться.
Наконец все приготовления были завершены.
Однажды утром Олаф и Котян стояли на небольшом возвышении, наблюдая за выстроившимся войском. Перед ними простирались ряды всадников, пехотинцев и лучников. На ветру развевались нортумбрийские знамёна и половецкие стяги. За боевыми порядками тянулись обозы, а дальше виднелись многочисленные табуны запасных лошадей.
— Ну что, старый друг, — произнёс Котян, — снова в поход?
— Снова.
— Не надоело?
Олаф задумался.
— Иногда кажется, что надоело. Особенно когда возвращаешься домой и видишь, как быстро растут дети. Но потом появляется новое дело, и снова приходится седлать коня.
— Значит, мы с тобой неисправимы.
— Боюсь, что так.
Котян посмотрел на юг.
— Говорят, в Испании хорошие пастбища.
— Надеюсь, ты не собираешься переселять туда ещё один клан?
— Пока нет. Но если земли окажутся хорошими, кто знает…
Олаф рассмеялся.
— Только сначала давай их завоюем.
— Разумное предложение.
Вскоре прозвучали трубы. По колоннам пронеслись команды, заскрипели колёса повозок, зазвенело оружие. Первые отряды двинулись по дороге на юг.
Впереди лежали Пиренеи, за которыми их ожидала Испания.
И новая война, которая должна была принести молодым рыцарям земли и славу, а королю Генриху — спокойствие в собственных владениях.
Но ни Олаф, ни Котян ещё не знали, какую цену придётся заплатить за осуществление этих замыслов.





