Выберите Альтернативную историю в Google
Чаще читайте нас в главных новостях и рекомендациях
Добавить в Google

«Выгнать захватчиков на холод в поле»: Зоя Космодемьянская и секретный приказ Ставки № 0428

-3

17 ноября 1941 года, в один из самых критических моментов битвы за Москву, когда немецкие танковые группы стояли в нескольких десятках километров от столицы, Ставка Верховного Главнокомандования подписала один из самых жёстких документов всей Великой Отечественной войны — Приказ ВГК № 0428 «О мерах по лишению противника возможности использовать для обороны населённые пункты». Под ним стоят подписи И. В. Сталина и начальника Генштаба Б. М. Шапошникова.

В СССР этот документ оставался секретным до конца войны. Вокруг него десятилетиями идут споры: одни называют его жестокой военной необходимостью, ударившей по тылу наступающего вермахта; другие — беспощадной тактикой «выжженной земли», расплатой за которую стали собственные мирные жители.

Telegram

Замысел: лишить немца тёплой избы

К середине ноября 1941 года вермахт готовился ко второму, решающему броску на Москву. Немецкие войска всё ещё не получили зимнего обмундирования — и спасались от наступающих морозов в тёплых крестьянских избах захваченных сёл, выгоняя жителей в сараи, погреба и землянки. Именно этот мотив прямо назван в приказе: «германская армия плохо приспособлена к войне в зимних условиях, не имеет тёплого одеяния и, испытывая огромные трудности от наступивших морозов, ютится в прифронтовой полосе в населённых пунктах».

Текст предписывал:

  • разрушать и сжигать дотла все населённые пункты в тылу немецких войск на расстоянии 40–60 км в глубину от переднего края и на 20–30 км вправо и влево от дорог;
  • использовать для этого авиацию, артиллерийский и миномётный огонь, команды разведчиков, лыжников и партизанские диверсионные группы, снабжённые бутылками с зажигательной смесью, гранатами и подрывными средствами;
  • в каждом полку создать «команды охотников» по 20–30 человек для взрыва и сжигания населённых пунктов, где располагаются войска противника.

Главная цель формулировалась прямо: «лишить германскую армию возможности располагаться в сёлах и городах, выгнать немецких захватчиков из всех населённых пунктов на холод в поле, выкурить их из всех помещений и тёплых убежищ и заставить мёрзнуть под открытым небом».

Диверсанты в немецком тылу

Уже через несколько дней в тыл противника под Волоколамском, Можайском, Наро-Фоминском и Клином ушли десятки диверсионных групп. Формировались они из добровольцев — комсомольцев, спортсменов, бойцов истребительных батальонов. Сотовую работу вела в том числе воинская часть № 9903 штаба Западного фронта, на которую командование возлагало обязанность «сжигать населённые пункты» на заданной территории.

Во исполнение приказа № 0428 в конце ноября 1941 года группа этой части вышла на подмосковную деревню Петрищево (в 1941 году — Верейский район, ныне Рузский район Московской области). В её составе была восемнадцатилетняя москвичка Зоя Космодемьянская. В ночь на 27 ноября Космодемьянская, Борис Крайнов и Василий Клубков подожгли в деревне три дома, где ночевали немецкие солдаты и связисты; в огне погибло, по донесениям, около двадцати армейских лошадей. Вечером 28 ноября при попытке поджечь сарай Зоя была схвачена — её выдали местные жители, чьи дворы пострадали накануне. 29 ноября 1941 года, после пыток и допросов, её казнили на деревенской площади. В феврале 1942 года Зоя Космодемьянская стала первой женщиной, удостоенной звания Героя Советского Союза в годы Великой Отечественной войны.

О месте Зои в современной полемике

Сегодня историю Зои Космодемьянской переживают вторую войну — информационную. Только стреляют теперь не винтовочные пули, а «расследования»: переодетые в учёность публицисты по очереди «устанавливают», что Зоя то ли страдала психическим расстройством, то ли попалась не с поджогом, а с украденным бельём, то ли вообще была ротой бутафории НКВД. Всё это — не новые факты. Это старые немецкие листовки, переписанные с сорок первого года и переведённые в жанр «неожиданного взгляда исследователя». Вермахт в 1941-м писал: девчонка-поджигательница, показания выбиты, партизаны жгут своих же крестьян. Современные «разоблачители» пишут то же самое, только добавляют слово «версия» и подпись «доктор исторических наук». И это самая показательная деталь: у потомков нашлось для клеветы на Зою не больше фантазии, чем было у её палачей.

Откуда эта охота? Прежде всего — от разрыва эпох. Критик 2020-х меряет всё линейкой мирного времени: «сожжение крестьянских домов — военное преступление», «использование восемнадцатилетних девочек в диверсиях — эксплуатация». Красивые слова. Теперь опустим их в ноябрь 1941-го и посмотрим, что они будут стоить там. Немецкие танки стоят в тридцати километрах от Сходни, над столицей нависла угроза, вермахт бессильно мёрзнет в чужих избах и жжёт в них буржуйки. В этой реальности не существовало категории «этически сложное решение» — существовал выбор «остановить или не остановить». И люди его делали, не листая конвенций: восемнадцатилетняя выпускница, не доехавшая до первого курса, пошла поджигать казармы врага, а не писать диссертацию о пропорциональности силы. Судить её поступок из тёплого кабинета через восемьдесят с лишним лет — значит завидовать собственной ограниченности: у критика не было этого экзамена, и он пользуется тем, что ему не пришлось его сдавать.

При этом «современные исследователи» упускают главное — очевидное. Зою не заставили идти: она пришла сама. И её среда не была «завербованной массой» — комсомол для её поколения не был анкетой, которую заполняли для зачётки, а был былью, воздухом, реальной социальной тканью, из которой выходили и диверсанты 9903-й части, и танкисты, и медсёстры. Отряды формировались из добровольцев, и добровольцами эти восемнадцатилетние были в самом буквальном смысле: воинская часть не завербовывала школьниц, школьницы записывались в воинскую часть. Современный исследователь, увидев в этом «механизм принуждения», смотрит на 1941 год с безопасного берега — и подменяет факт собственным испугом: «я бы не пошёл, значит, никто не мог пойти сам».

То же стоит сказать и об отношении к приказу № 0428. В нём не было ни вольного самодурства, ни «безумия вождя» — это был документ, вписанный в реальность той войны и в логику «Всё для фронта, всё для победы». Лозунг этот сегодня произносят со стыдливой иронией, будто это красивая, но пустая риторика. На деле он означал буквально: всё — заводы, урожай, последний хлеб, сама жизнь — уравнено одним вопросом, устоять или не устоять. Приказ № 0428 — не изобретение злой воли, а крайнее выражение состояния страны, воюющей за выживание: государство, которое перед выбором «сжечь свою деревню или отдать её врагу на временное жильё», выбрало первое, потому что второе означало проиграть войну целиком. Это не делает приказ гуманным. Он и не был гуманным. Но он был честным в логике 1941 года — а не играющим по правилам, которые придумали люди, никогда не жившие в декабре сорок первого.

И потому мелочно выпрашивать у Зои Космодемьянской «независимую экспертизу» — значит не понимать, на что замахиваешься. Спорить можно о приказах, о тактике, о цене «выжженной земли» — и это нужно делать без сантиментов. Но человек, который в восемнадцать лет пошёл с бутылками зажигательной смеси против регулярной армии, а попав в руки врага — после пыток, на эшафоте — не назвал ни фамилии, ни части, не вымолил пощады, — не подлежит «пересмотру». О нём можно только молчать или снять шляпу. Третьего, как знали и её палачи, и их генералы, не бывает.

Цена приказа

Выполнить приказ в полном объёме оказалось невозможно: не хватало ни снарядов, ни бомбардировщиков, чтобы сжечь сотни сёл, а крестьяне, оставшиеся с детьми на тридцатиградусном морозе без крыши над головой, нередко вступали в конфликты с поджигателями. В самом тексте документа ни слова о предварительной эвакуации мирного населения: тысячи женщин, стариков и детей оказались на пепелище — между оккупационным режимом и логикой войны, которую их армия вела на собственной земле.

Важен и пропагандистский эпизод. Приказ оставался советской тайной, а немецкая сторона пыталась обратить его в оружие: в тылу Красной армии ходил фальсифицированный перевод, приписывавший командованию переодевание диверсантов в немецкую форму и целенаправленную работу на «свидетелей зверств». Эта версия всплыла и в 1990-е годы, когда её подхватил публицист Фриц Беккер со ссылкой на архив вермахта; однако историки Кристиан Хартманн и Юрген Заруски из Мюнхенского института современной истории проверили указанный документ — нужного приказа в нём не оказалось. Подлинный текст, опубликованный с 1990-х годов в трёх вариантах по советским архивам, не содержит этих положений.

Итог: удар по вермахту — и по своей деревне

Военные историки оценивают приказ № 0428 неоднозначно. С одной стороны, в ледяном декабре 1941 года, когда температура под Москвой опускалась ниже минус тридцати, потеря тёплых зимних квартир в десятках сёл стала для войск, не готовых к зимней войне, тяжёлым ударом: вермахт нёс значительные потери от обморожений, терял темп и управляемость. Всё это сыграло свою роль в том, что 5–6 декабря 1941 года Красная армия смогла перейти в контрнаступление под Москвой.

С другой стороны, нравственная мера документа не изменяется от его военной эффективности: расплатой стали деревни, жители которых не выбирали, чья армия будет сжигать их дома — «чужая, чтобы греться, или своя, чтобы не достались врагу».

Приказ № 0428 — горькое напоминание о том, что война 1941 года не знала лёгких и красивых решений. Он остаётся в истории как документ, в котором военная необходимость и цена для мирного населения слились в одну неразделимую строку — и именно поэтому его нельзя сводить ни к героике, ни к обличению.

источник : Космодемьянская, Зоя Анатольевна — Википедия

Приказ № 0428 — Википедия

Harakternik
Подписаться
Уведомить о
guest
11 комментариев
Старые
Новые Популярные
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
Альтернативная История
Logo
Register New Account