«Летописцы не любят мирные годы. В них нет сражений, коронаций и великих смертей. Зато именно в такие годы рождаются дети, взрослеют сыновья и человек успевает понять, ради чего вообще пережил войну».
Из «Записок Анселя де Нантеса»
Другие части цикла
Утром Арда снова была королевой.
Она сидела рядом с отцом за длинным столом в светлой галерее, выходившей во внутренний двор. На ней было тёмное платье византийского покроя, волосы скрывало тонкое покрывало, на запястье лежал узкий золотой браслет. Спина оставалась прямой, голос — спокойным, а каждое движение выглядело настолько точным, словно вчерашнего сада вовсе не существовало.
Женщина, плакавшая у меня на груди, снова скрылась там, где прожила большую часть своей жизни.
Я не знал, должен ли радоваться этому или сожалеть.
Татул был уже одет для дел. Возле его места лежали два свитка, восковая табличка и письмо с ещё не застывшей печатью. Он поднялся мне навстречу и протянул руку.
— Я отправлю королю подтверждение, что моя дочь прибыла в Константинополь благополучно.
— Гуго де Сент-Омер оценит подтверждение ещё выше королевской благодарности.
Татул улыбнулся.
— Я слышал, что он любит порядок.
— Иногда мне кажется, что порядок — единственное, что он любит безоговорочно.
— Значит, вы хорошо служите подходящему человеку.
— Он считает, что это он служит подходящему королю.
— А король?
— Король пока не высказывался.
Татул рассмеялся. Арда тоже улыбнулась, но лишь на мгновение.
На стол подали хлеб, сыр, фрукты, густой мёд и разбавленное вино. Я ел мало. Предстояло проверить людей, отправить поклажу в гавань, рассчитать плату корабельщику и ещё раз убедиться, что Уильям не забыл ни одного сундука. Последнее было почти излишним: за время путешествия мой оруженосец успел пересчитать имущество столько раз, что, кажется, знал не только количество мешков, но и число пряжек на каждом ремне.
Разговор оставался спокойным и совершенно безопасным. Татул расспрашивал о Балдуине, торговле Акры и дороге на Дамаск. Я отвечал. Арда несколько раз добавляла короткие замечания, но не сказала ничего такого, чего не могла бы произнести при десятке свидетелей.
Только один раз наши взгляды встретились дольше, чем требовала вежливость.
Никто этого не заметил.
Во всяком случае, мне хотелось так думать.
После завтрака Татул проводил меня во двор. Там уже стояли осёдланные лошади, слуги выносили последние сундуки, а Георгий проверял людей с таким видом, будто собирался вести их не к кораблю, а через вражескую землю. Большой Симон ругался с возчиком. Михаил и Стефан затягивали верёвки на поклаже, Фома пытался объяснить византийскому слуге, что один из мешков следует положить сверху. Они говорили на разных языках, но это совершенно не мешало спору.
Хакон стоял у ворот.
Рядом с ним находился Эйрик — тот самый старый варяг, который узнал его при нашем прибытии. Они не обнимались и не произносили длинных прощальных слов. Северяне вообще редко тратили слова там, где южанин успел бы произнести речь.
— Значит, снова уходишь, — сказал Эйрик.
— Снова.
— Теперь уже навсегда?
Хакон посмотрел на городские крыши, купола и далёкие стены.
— Я слишком стар, чтобы говорить «навсегда».
Эйрик кивнул.
— Разумно.
— Поэтому ты и не говоришь?
— Поэтому я остался.
Они пожали друг другу предплечья. Эйрик отошёл, не оборачиваясь.
Хакон некоторое время смотрел ему вслед, затем проверил подпругу и забрался в седло.
— Жалеешь? — спросил я.
— О чём?
— Что не остался.
Он подумал.
— Нет.
Я уже собирался отъехать, когда он добавил:
— Но это не значит, что я не буду помнить.
Из дома вышла Арда.
Все разговоры во дворе сами собой стихли. Даже Большой Симон перестал спорить с возчиком и поспешно снял шлем.
Арда подошла к нам вместе с отцом. Сначала попрощалась с Георгием и Уильямом, поблагодарила Хакона, затем остановилась передо мной.
— Вы исполнили поручение короля, сэр Ансель.
— Мне ещё предстоит вернуться и отчитаться.
— Тогда не заставляйте Гуго де Сент-Омера ждать. Мне говорили, что он не любит ждать.
— Он считает ожидание разновидностью беспорядка.
— Теперь я понимаю, почему он выбрал именно вас.
Я не нашёлся с ответом.
Арда протянула руку. Я склонился и коснулся губами её пальцев.
Накануне эти руки лежали у меня на груди.
Теперь перед нами стояли Татул, Хакон, Георгий, Уильям, десять сержантов, слуги и половина двора. Никакого сада не было. Никаких слёз. Только бывшая королева Иерусалима прощалась с рыцарем, доставившим её к отцу.
— Доброй дороги, сэр Ансель.
— Мирного дома, госпожа.
Я отпустил её руку и сел на коня.
Когда мы выехали за ворота, я не обернулся.
Тогда мне казалось, что это потребовало большого самообладания. Теперь думаю, что мне просто не хотелось узнать, смотрит ли она вслед.
Наш корабль покинул Константинополь после полудня.
Город ещё долго оставался виден за кормой. Сначала исчезли отдельные дома, потом стены, затем купола и башни слились в одну тёмную полосу. Последней над водой виднелась Святая София. Казалось, она не уменьшается, а лишь медленно отдаляется в другой мир.
Хакон стоял у борта, пока не исчезла и она.
Больше он не смотрел назад.
Обратная дорога заняла меньше времени. Море было спокойным, ветер большую часть пути оставался попутным, а корабельщик, получивший половину платы заранее и обещание второй половины в Акре, обнаружил редкую способность избегать лишних остановок. Мы прошли мимо Родоса, пополнили воду у Кипра и однажды переждали короткую бурю в небольшой бухте, где не было ничего, кроме камней, коз и человека, назвавшего себя сборщиком пошлины.
Уильям спросил, с чего именно тот собирает пошлину.
Человек ответил, что с пользования бухтой.
Я поинтересовался, кому она принадлежит.
Он назвал какого-то местного архонта.
Я попросил показать грамоту.
После этого выяснилось, что бухта принадлежит Господу, море — императору, а платить нам не обязательно.
Хакон заметил, что хорошая грамота полезнее меча, если противник умеет читать. Уильям записал это на восковой табличке, хотя я почти уверен, что Хакон не собирался произносить наставление.
О саде Арды никто не спрашивал.
Георгий был занят людьми. Уильям — счётами. Сержанты играли в кости, спали, ругались с моряками и поочерёдно страдали от морской болезни. Хакон иногда садился рядом со мной, но говорил только о ветре, пути и том, сколько денег мы потеряем, если капитан действительно вздумает зайти в Тир.
Лишь однажды ночью, когда остальные уже спали, он спросил:
— Константинополь изменился?
— Да.
— Нет.
Я посмотрел на него.
— Тогда зачем спрашиваешь?
— Хотел узнать, изменился ли ты.
— И?
Хакон пожал плечами.
— Пока не понял.
На этом разговор закончился.
Акру мы увидели утром.
После Константинополя город должен был показаться небольшим. В нём не было бесконечных дворцов, огромных площадей, императорских колонн и храмов, способных вместить целую армию. Но стоило показаться знакомым стенам, башням и мачтам в гавани, как я почувствовал облегчение, которого не испытывал при виде ни одного великого города.
Я любил Акру.
Любил её запахи, хотя большинство из них не заслуживало любви. Любил крики грузчиков, ругань моряков, скрип телег, шум рынков и вечные споры у таможни. Любил то, что в этом городе никто не мог пройти от ворот до гавани, не встретив хотя бы трёх людей, пытавшихся что-нибудь продать, купить или провезти без пошлины.
Константинополь поражал человека своим величием.
Акра позволяла ему вернуться домой.
Нас заметили ещё до того, как корабль подошёл к причалу. Кто-то из портовых людей узнал знамя де Нантеса, кто-то побежал сообщить в дом, и к тому времени, когда спустили сходни, на берегу уже стоял один из моих слуг.
— Господин!
— Я вижу, что город не сгорел.
— Нет, господин.
— Стены на месте?
— Да.
— Ланфранко не захватил гавань?
Слуга растерялся.
— Насколько мне известно, нет.
— Значит, мы отсутствовали недолго.
Ланфранко ди Вольта впоследствии утверждал, что захватил бы гавань значительно тише и я узнал бы об этом только при получении первого счёта.
До дома мы добрались ближе к полудню. Весть о нашем возвращении опередила нас, и ворота уже были открыты.
Первым выбежал Жоффруа.
За время моего отсутствия он снова вырос. Мне всегда казалось несправедливым, что дети делают это именно тогда, когда отца нет рядом. Сын попытался остановиться в нескольких шагах и встретить меня с достоинством почти взрослого мужчины. Продержался он недолго. Через мгновение бросился ко мне, и я едва успел спешиться.
— Ты долго.
— Мы ездили в Константинополь.
— Я знаю.
— Это далеко.
— Я тоже знаю.
— Тогда почему спрашиваешь?
— Я не спрашивал. Я сказал.
С этим было трудно спорить.
Я поднял его на руки и сразу понял, что скоро уже не смогу этого делать.
Мария вышла следом за матерью. Она остановилась возле двери, некоторое время рассматривала меня, затем спросила:
— Ты привёз подарок?
— И я рад тебя видеть.
— Привёз?
— Привёз.
Только после этого она позволила себя обнять.
Лейла ждала возле ступеней. На ней было простое домашнее платье, волосы прикрывало лёгкое покрывало. Она улыбалась, но в глазах оставалось напряжение, исчезнувшее лишь тогда, когда я подошёл и коснулся её руки.
— Всё хорошо? — спросила она.
— Всё хорошо.
— Королева?
— С отцом.
Лейла медленно выдохнула.
— Значит, вы сделали то, что должны были.
— Да.
Это была правда.
Не вся, но правда.
Она обняла меня. Я почувствовал запах её волос, хлеба из кухни и знакомых трав, которыми она перекладывала одежду в сундуках.
Дом снова сомкнулся вокруг меня.
Жоффруа немедленно потребовал рассказать о варягах. Мария снова спросила про подарок. Слуги выносили поклажу. Уильям пытался проследить сразу за шестью сундуками, хотя наших было только пять. Георгий отправился проверять конюшню. Хакон исчез ещё во дворе — Мариам уже узнала о возвращении и, судя по тому, как быстро он ушёл, решила не ждать, пока муж вспомнит дорогу домой.
Я привёз Жоффруа небольшой деревянный корабль с резным зверем на носу. Он тут же объявил его военным и начал выяснять, сколько людей на нём поместится. Марии досталась кукла в византийском платье. Она внимательно осмотрела подарок, сняла с куклы пояс, покрывало и одну туфлю, после чего сообщила, что платье сшито неправильно.
Лейле я привёз шёлк.
— Сколько он стоил? — спросила она.
— Я не помню.
— Значит, слишком много.
— Возможно.
— Тарик назвал бы тебя плохим торговцем.
— Твой отец называет меня так уже десять лет. Было бы странно разочаровать его теперь.
Она провела пальцами по ткани и улыбнулась.
В тот вечер мы ужинали всей семьёй. Я рассказывал о Константинополе, Святой Софии, приёме у Татула, варяжских казармах и встрече Хакона со старыми товарищами. Жоффруа хотел знать, сколько варягов может одновременно сражаться в одном строю. Мария интересовалась, были ли у императора дочери и сколько у них платьев. Лейла спрашивала об Арде.
Я отвечал на все вопросы.
О саде не спросил никто.
Жизнь вернулась на привычное место не сразу. Первые несколько дней мне казалось, что за время отсутствия в Акре должно было измениться всё. Затем выяснилось, что изменилось почти ничего. Карл де Монсе по-прежнему считал гарнизон недостаточным. Брат Бенедикт принёс мне три свитка расходов и сообщил, что один из городских сборщиков либо ворует, либо совершенно не умеет считать. Ланфранко ди Вольта потребовал пересмотреть пошлину на генуэзское вино и начал разговор с уверения, что речь идёт не о его выгоде, а о благополучии всей Акры.
Марко и Пьетро за время моего отсутствия поссорились из-за распределения караулов, но каждый уверял, что ссоры не было. Георгий разобрал спор между двумя сержантами без моей помощи и лишь потом сообщил о решении. Уильям обнаружил ошибку в счёте на овёс, чем сэкономил дому сумму, достаточную для содержания трёх коней в течение месяца.
Я снова ездил в гавань, сидел на судах, принимал просителей, проверял склады и получал письма из Бейт-Ралифа. Мирная жизнь быстро напомнила, что вовсе не состоит из отдыха. Она просто требует решать множество дел, ни одно из которых не кажется достойным песни.
Наверное, поэтому менестрели так редко поют о хороших управляющих.
Осенью Лейла начала отказываться от вина.
Я заметил это не сразу.
В тот вечер мы ужинали во внутреннем дворе. Жоффруа пытался доказать Георгию, что уже способен ездить на настоящем боевом коне. Георгий объяснял, что для начала неплохо было бы научиться самостоятельно затягивать подпругу. Мария кормила хлебом кошку, хотя ей трижды запретили это делать. Кошка относилась к запрету с тем же уважением, что и моя дочь.
Лейла отодвинула кубок.
— Не нравится? — спросил я.
— Нравится.
— Тогда почему не пьёшь?
Она посмотрела на меня.
— Наконец-то.
— Что?
— Я ждала, когда ты заметишь.
— Ты могла сказать.
— Могла.
Я ещё несколько мгновений не понимал.
Потом понял.
— Ты беременна?
Жоффруа немедленно перестал спорить с Георгием.
Мария перестала кормить кошку.
Даже кошка подняла голову.
Лейла вздохнула.
— Я собиралась сообщить тебе наедине.
— Ты сказала это за столом.
— Потому что наедине ты всё время занят.
— Я не всё время занят.
Она просто посмотрела на меня.
— Почти всё время, — признал я.
Жоффруа подошёл ближе.
— Там ребёнок?
Он показал на живот матери.
— Да, — ответила Лейла.
— Мальчик?
— Мы пока не знаем.
— Пусть будет мальчик.
Мария немедленно возразила:
— Девочка.
— Мальчик.
— Девочка.
— Мы не можем заказать ребёнка, — сказал я.
Оба посмотрели на меня с искренним недоверием.
— Почему? — спросила Мария.
Я повернулся к Лейле.
— Объясни ей.
— Нет, — сказала жена. — На этот раз объясняй сам.
Так началось ожидание нашего третьего ребёнка.
Лейла переносила беременность спокойно. Я — значительно хуже.
После рождения Жоффруа и Марии мне уже было известно слишком много. Я знал, сколько женщин умирает при родах, сколько детей не доживает до крещения и как быстро радость может превратиться в молчание возле маленькой могилы. Эти знания совершенно не помогали. Они лишь давали воображению больше пищи.
Я начал чаще возвращаться домой к ужину. Старался не уезжать надолго. Расспрашивал Лейлу о самочувствии настолько часто, что однажды она попросила брата Бенедикта объяснить мне разницу между заботой и назойливостью.
Бенедикт выслушал её, затем посмотрел на меня.
— Разница существует.
— Какая?
— Госпожа де Нантес сообщает, что вы её уже перешли.
Хакон проявлял больше понимания.
— Женщины рожали до тебя, — сказал он.
— Я знаю.
— Будут рожать после.
— Знаю.
— Тебя это не успокаивает?
— Нет.
— Тогда я исчерпал мудрость Севера.
К началу лета 1109 года Лейла почти перестала выходить из дома. Мариам часто оставалась с ней, а Хакон всё чаще находил причины появляться у меня. Он утверждал, что проверяет караулы. Я не спрашивал, почему для проверки караула возле моего дома ему требовалось по три раза в день заходить во двор и узнавать, нет ли новостей.
Ребёнок родился ночью.
Меня снова выставили из комнаты.
К этому времени я уже дважды проходил через подобное ожидание и потому знал, что оно не становится легче. В первый раз человек боится неизвестности. Во второй — того, что уже знает. В третий обнаруживает, что для страха вообще не требуется причина.
Во дворе собралась половина дома.
Марко ходил от стены к стене. Пьетро сидел возле стола и точил нож, хотя лезвие давно могло брить. Георгий стоял у лестницы. Уильям присматривал за Жоффруа и Марией, которых следовало давно уложить спать, но никто не решался отправить их наверх.
Хакон сидел напротив меня.
— Перестань, — сказал он.
— Что?
— Стучать ногой.
Я остановился.
Через несколько мгновений снова начал.
— Ансель.
— Я ничего не могу сделать.
— Именно.
— Это должно меня успокоить?
— Нет. Но хотя бы перестань раздражать остальных.
Большой Симон заглянул во двор, увидел нас и сразу попытался уйти.
— Стой, — приказал я.
Он замер.
— Что происходит у ворот?
— Ничего, господин.
— На стенах?
— Тоже ничего.
— В гавани?
— Я не знаю.
— Узнай.
Он посмотрел на Хакона.
Хакон покачал головой.
— Не узнавай. Иди спать.
Большой Симон исчез прежде, чем я успел отменить отмену собственного приказа.
Время тянулось медленно. Из комнаты наверху доносились приглушённые голоса, шаги, иногда стон Лейлы. Каждый раз я поднимал голову. Каждый раз ничего не происходило.
Жоффруа сидел возле меня, изо всех сил стараясь не заснуть.
— Мама умрёт? — неожиданно спросил он.
Все во дворе замолчали.
Я посмотрел на сына.
Хотел сказать, что нет. Хотел пообещать, что всё будет хорошо. Но Лейла давно отучила меня давать обещания там, где человек ничего не решает.
— Мы молимся, чтобы этого не случилось.
Он придвинулся ближе.
— Я тоже.
— Хорошо.
Мария уже спала, положив голову Уильяму на колени. Сам он сидел совершенно неподвижно, боясь её разбудить. Я вдруг подумал, что ещё несколько лет назад этот мальчишка был для нас чужим оруженосцем, которого следовало кормить, учить и отправлять с поручениями. Теперь моя дочь спала у него на руках, а он смотрел на лестницу с таким же беспокойством, как остальные.
Дом рос не только детьми.
Ближе к рассвету наверху раздался крик.
Не Лейлы.
Ребёнка.
Все одновременно выдохнули.
Хакон закрыл глаза. Георгий перекрестился. Пьетро перестал точить нож. Марко сел на ближайшую скамью так резко, словно именно он провёл эту ночь в родах.
Через некоторое время появилась Мариам.
Она выглядела усталой, но улыбалась.
— Мальчик.
Жоффруа вскочил первым.
— Я говорил!
Мария проснулась и немедленно заплакала, потому что не понимала, почему все шумят.
— Лейла? — спросил я.
— Слаба. Но всё хорошо.
Я поднялся.
Мариам преградила дорогу.
— Подожди.
— Ты сказала, всё хорошо.
— Хорошо не значит, что ты должен войти немедленно.
— Почему?
— Потому что я так сказала.
За годы жизни на Востоке я привык подчиняться королю, Сент-Омеру и временами собственной жене. В то утро к этому списку окончательно добавилась Мариам.
Меня впустили, когда солнце уже поднялось над крышами.
Лейла лежала на постели, бледная, измученная и довольная. Рядом с ней спал маленький свёрток. Из ткани виднелось красное сморщенное лицо.
— Он сердитый, — сказал я.
— Ты говорил то же самое о Марии.
— Она действительно сердитая.
— Я всё слышу! — донеслось из-за двери.
Лейла рассмеялась и тут же поморщилась.
Я подошёл ближе.
— Можно?
— Это твой сын.
— Жоффруа тоже был моим сыном, но ты говорила, что я держал его неправильно.
— Потому что ты держал его неправильно.
Она осторожно передала мне ребёнка.
Несмотря на весь прежний опыт, я снова испугался его лёгкости. Казалось невозможным, что человек может быть настолько маленьким и всё же обладать голосом, который разбудил целый дом.
Сын пошевелился и сжал мою руку.
— Сильный, — сказал я.
— Он просто схватил твой палец.
— Очень уверенно.
Лейла закрыла глаза. Несколько мгновений мы молчали.
На стене напротив висел меч моего отца.
Я носил его много лет. Он прошёл со мной от Нормандии до Иерусалима, побывал под Никеей, Дорилеем, Антиохией, Аскалоном и Рамлой. Но, глядя на клинок, я вспомнил не отца.
Я вспомнил невысокого широкоплечего человека с седеющей бородой и дважды сломанным носом.
Клавье Вьеля.
Первого человека, приказам которого я научился подчиняться не из страха и не потому, что так требовал долг. Человека, научившего меня седлать коня, держать щит, стоять в строю и не считать меч доказательством мужества.
Я снова увидел старый шатёр. Клавье держал отцовский клинок, проверяя его вес. Потом собственными руками закрепил ножны у меня на поясе.
«Завтра твой отец уже не сможет стоять между тобой и смертью. Теперь это твоя работа».
Последний раз я видел его под деревом возле Дорилея. Стрела вошла ему под руку. Он удержал строй, дождался победы и умер только после того, как убедился, что мы остались живы.
«Меч не делает человека воином. Не теряй головы».
— Клавье, — сказал я.
Лейла открыла глаза.
— Что?
— Назовём его Клавье.
Она посмотрела сначала на ребёнка, потом на меч у стены.
— В честь сотника Роберта?
— В честь моего наставника.
— Того, который вернул тебе меч отца?
Я кивнул.
— Он вернул мне не только меч.
Лейла долго смотрела на сына.
— Клавье де Нантес, — произнесла она наконец.
Имя прозвучало непривычно. Слишком велико для маленького красного человека, спавшего у меня на руках.
Когда-то слишком великим для меня был отцовский меч.
— Значит, Клавье, — сказала Лейла.
Жоффруа и Мария познакомились с братом после полудня.
Жоффруа остался доволен тем, что родился мальчик, но разочаровался, узнав, что тот пока не умеет ни говорить, ни ходить, ни держать деревянный меч.
Мария осмотрела младенца внимательнее.
— Некрасивый.
— Все младенцы сначала такие, — объяснила Лейла.
— Я тоже?
— Ты была прекрасна, — сказал я.
Лейла посмотрела на меня.
— Ты назвал её сердитой.
— Одно другому не мешает.
Мария осторожно коснулась пальцем щеки брата.
— Когда станет красивым?
— Скоро.
Она обдумала ответ и согласилась подождать.
Крестил Клавье брат Бенедикт. Услышав имя, он поднял бровь, но спрашивать ничего не стал. Хакон держал ребёнка так уверенно, словно всю жизнь только этим и занимался. Мариам увидела моё удивление и сообщила, что мужчины вообще многое умеют, пока рядом нет других мужчин, которым можно поручить работу.
Ланфранко прислал серебряную чашу. Карл де Монсе — маленький кинжал, чем вызвал недовольство Лейлы. Тарик прибыл через две недели с караваном, тремя сундуками подарков и возмущением, что ему сообщили слишком поздно.
— Мы отправили гонца на следующий день.
— Следовало отправить накануне.
— Научишь меня предсказывать роды — в следующий раз так и поступлю.
— Следующего раза не будет, — сказала Лейла.
Мы оба немедленно согласились.
Так в доме де Нантес стало пятеро.
Клавье Вьель учил меня не терять голову. Его тёзка в первую же ночь доказал, что потерять сон значительно проще.
Следующие два года не принесли ничего, что летописцы сочли бы достойным подробного рассказа.
Не было великих сражений. Никто из наших королей не погиб. Акра не подвергалась осаде. Дамаск не собирал против нас огромного войска. Египетские корабли появлялись у побережья, но не решались подойти к городу. Разбойников на дорогах становилось меньше, торговых караванов — больше.
Мы жили.
Клавье научился сидеть, потом ползать и наконец ходить, держась за мебель. Жоффруа всё чаще ездил со мной по городу и уже знал, какие ворота ведут к гавани, где стоят склады короля и почему возле генуэзского квартала не следует оставлять коня без присмотра. Мария окончательно выяснила, что взрослые существуют главным образом для исполнения её желаний, и теперь лишь уточняла, кто именно из взрослых займётся этим первым.
Георгий стал тем человеком, которому я мог поручить отряд и не спрашивать каждые два дня, что происходит. Марко и Пьетро командовали людьми дома де Нантес и спорили уже не о том, кто из них достоин называться рыцарем, а о том, кто лучше исполняет обязанности. Уильям вырос, вытянулся и начал всё чаще смотреть на рыцарские шпоры с тем выражением, которое я слишком хорошо помнил по собственной юности.
Я брал его с собой считать мешки зерна, искать пропавшие грузы, проверять пошлины и разбираться, почему пятьдесят бочек вина в записи превращаются в сорок семь сразу после разгрузки.
— Это рыцарская служба? — однажды спросил он.
— Нет.
— А когда начнётся рыцарская?
— Она уже началась.
Он посмотрел на табличку в своих руках.
— С бочек?
— С умения понять, куда исчезли три бочки.
Их, разумеется, никто не крал. Две разбились, а третью портовые люди назвали непригодной и собирались разделить после заката. Уильям нашёл её прежде, чем они успели проверить, насколько она непригодна.
В Бейт-Ралифе всё шло настолько хорошо, что это сначала тревожило меня.
Деревни почти перестали требовать моего присутствия. Старосты сами разбирали мелкие споры. Масул присылал счета, в которых доходы наконец занимали больше места, чем расходы. Каналы работали, сады плодоносили, мельницы мололи зерно, а по дороге регулярно шли телеги.
Даже вино стало пригодным для питья.
Первый кувшин нового урожая Хакон пробовал с таким выражением, будто лекарь предложил ему неизвестное снадобье. Он сделал глоток, подержал вино во рту и проглотил.
— Ну? — спросил я.
— Не отравились.
— Это уже успех.
Он налил ещё.
— Его можно пить добровольно.
Большей похвалы наши виноградники не получали никогда.
Я всё чаще оставался в Акре. Бейт-Ралиф больше не нуждался в господине каждый день. Акра нуждалась постоянно. Здесь разгружали корабли, собирали пошлины, хранили королевское зерно, нанимали людей, заключали сделки и ссорились из-за каждой пяди земли возле гавани.
Я привык к Ланфранко ди Вольта. Возможно, даже привязался к нему, хотя никогда не говорил этого вслух. Он был человеком, способным за одним столом обвинить меня в разорении генуэзской торговли, потребовать уменьшения пошлин, предложить выгодную сделку и узнать, как растут мои дети.
Брат Бенедикт по-прежнему следил за счетами и находил ошибки там, где остальные видели только числа.
Гуго де Сент-Омер время от времени присылал поручения. Иногда требовалось проверить склад. Иногда встретить посланника. Иногда отвезти письмо или найти человека, которого король не хотел искать открыто.
Большая история словно оставила нас в покое.
Мы ошибались.
В августе 1110 года я находился в гавани вместе с Хаконом, Георгием и Уильямом. Мы разбирались с грузом дерева, прибывшим с Кипра. По записи корабль доставил двести сорок брёвен. На причале лежало двести тридцать семь.
Уильям уже собирался искать исчезнувшие три бревна, когда на башне у входа в гавань ударили в колокол.
Один раз.
Потом второй.
Это был не сигнал пожара и не обычное предупреждение об одиночном корабле.
Люди на причале начали поднимать головы.
С башни прокричали:
— Паруса!
Кто-то спросил:
— Сколько?
Ответ последовал не сразу.
— Много!
Работа остановилась.
Грузчики бросили верёвки. Купцы вышли из складов. Моряки полезли на мачты и крыши. Даже таможенные писцы покинули свои столы, что само по себе говорило о серьёзности происходящего.
Мы поднялись на стену возле гавани.
Сначала я увидел только белые точки на горизонте.
Потом они начали расти.
Один парус.
Другой.
Третий.
За ними ещё.
Корабли шли несколькими рядами, растянувшись по морю почти от края до края видимого пространства. На некоторых парусах были кресты. На бортах блестели щиты. Над передними судами развевались длинные знамёна, а их высокие носы заканчивались резными головами зверей.
Ланфранко поднялся на стену почти одновременно с нами.
— Генуэзцы? — спросил я.
Он посмотрел на флот и оскорбился.
— Разумеется, нет.
— Почему «разумеется»?
— Генуэзцы входят в гавань лучше.
— Венецианцы?
— Ещё хуже.
Хакон ничего не говорил.
Он стоял, положив обе руки на каменный зубец, и смотрел на приближающиеся корабли так внимательно, словно пытался разглядеть лица людей на палубах.
Я видел подобное выражение у него в Константинополе.
— Знаешь их? — спросил я.
— Нет.
— Тогда что?
Он медленно выпрямился.
— Норвежцы.
Ланфранко взглянул на него.
— Ты уверен?
— Да.
— Купцы? — спросил я.
— Нет.
— Паломники?
Хакон прищурился, глядя на щиты вдоль бортов.
— Возможно.
— Это не ответ.
— Для северянина одно не мешает другому.
Флот приближался.
Теперь корабли можно было считать, но каждый раз за передними появлялись новые. Сорок. Пятьдесят. Больше.
— Не числом так качеством, — негромко произнёс Хакон.
Я посмотрел на него.
— Обычно ты говоришь это, когда людей мало.
— Поэтому сейчас начинаю беспокоиться.
На самом большом корабле подняли знамя. Ветер расправил ткань, и над морем появился золотой лев.
Один из моряков рядом с нами перекрестился.
От входа в гавань уже шла лодка с королевским портовым чиновником. На причале собирались вооружённые люди. Кто-то побежал к городским воротам, чтобы сообщить Карлу де Монсе. Кто-то уже кричал, что прибыл король.
— Какой ещё король? — спросил Ланфранко.
Ответ пришёл с первого корабля.
Люди на носу подняли оружие, и над водой прокатился громкий крик. Мы не поняли слов, но Хакон понял.
Он медленно улыбнулся.
— Что они говорят? — спросил я.
— Приветствуют Сигурда Магнуссона.
— Кто это?
Хакон посмотрел на золотого льва над передним кораблём.
— Король Норвегии.
В тот день Сигурду было около двадцати лет. Он пересёк Северное море, прошёл вдоль берегов Англии, Испании и Африки, сражался на островах, зимовал у короля Сицилии и привёл к Святой земле шестьдесят кораблей.
Но тогда мы ничего этого ещё не знали.
Мы просто стояли на стене Акры и смотрели, как северный флот входит в гавань.
Так закончились два мирных года.
